Восстание, которого могло бы не быть

Стоило разгоряченной Катрине присесть на кедровую софу, обитую лоснящейся тканью изысканного шелка, как по ее душу нарисовался Пётр Яковлевич. Вернее, девушку подвела ее внимательность, тот подобно пауку оставил свой угол. Она, плохо скрывая брезгливость, стёрла уголок накрашенных алых губ. Очередной поцелуй смазал макияж, а пригласительные листы на танец уже были заполнены и на предстоящий бал, и даже на те, которые предстояли через несколько месяцев. В комнате за крепкой дверью продолжались приготовления, позвякивало фамильное серебро, севрский фарфор и хрусталь баккара. Девушка смяла ажурную салфетку в ладонях. — Вы темных дел не любите, однако они без всякого сомнения любят вас, — засмеялся Невский, откланяясь назад. В его глазах надменное превосходство довлело над неопределённым чувством жалости? Он не любил жалости. Отвратительное чувство. Как к таракану, которого надо убить, пока он не оказался в чашке с чаем. — С чего вы решили? — Катрина просияла недоверчивой заинтересованностью. — Где бы и когда бы вы не появились, это несёт лишь одни проблемы, — иначе нахождение дипломатической Сивиллы было нельзя объяснить никаким образом. Ни в Лондоне или Париже, а здесь. — Полно, это уже глупое предубеждение! — Знайте, что я перед достижением своей цели не остановлюсь, какова она бы не была по цене, — взгляд Невского на секунду оказался на силуэте Николая Павловича. Несмотря на тот факт, что Екатерина Великая отмечала (об этом Катрина знала со слов Александра, ни большим, ни меньшим), будто у Николая судьба повелителями хотя у него два старших брата, - меньше всего он проходил на властителя и распорядителя, в первую очередь своей, не говоря о чужих судьбах. Иронично. — Кому, как не мне знать, что торговать собой вы горазды, но уверяю, не понимаю о чем вы. — Ваше счастье, что вы не мужчина. — Ваше счастье, что вы сейчас являете собой мужчину, однако вряд ли вам это поможет, вы даже далеко не Беркутов с его тасканиями по пыльным кулуарам, он хотя бы умеет слушать, — ехидно произнесла Катрина. Ее было не напугать бравадой, а обид на чужие слова было водить - быть не лучше не высокопочтенных господ. — И уж никак не Роберт Карр Сомерсет. — Только в этом лишь и преуспел, иначе за его язык… Лично я, уже бы попросил отполировать им же пол в Павловском Дворце, — отпил шампанского Невский, взмахнув пальцами после. Пальцы у него дрожали, за перчатками были искалечены пулями Заграничных походов при Фридланде. — Если бы дела решали такие, как лично вы, боюсь, этих дел бы и не было и половина достойнейших людей уже бы были в Сибири под самым тривиальным предлогом. Катрина глазами мельком увидела Палена, выходящего из одной из комнат. Он направлялся к его высочеству с ухмылкой, сложив превосходительственно руки за спиной. Все внутри неё взъелось, но она не могла сделать и шагу навстречу. — Ваше высочество, не откажите мне в компании, — паточно улыбаясь, произнёс Пётр Алексеевич. — Чего вы хотите? — произнёс тихо и глухо Николай Павлович, ищущий любой предлог поскорее скрыться от происходящего, потому что казалось, что все взгляды прикованы к нему, а все смешки направлены на его персону. Он никак не мог примириться с этим. — Полно, не лучше ли нам будет отправиться ли на балкон… — Просто скажите, чего вы хотите и что мне нужно сделать, чтобы избавиться от вас, как можно скорее, — цесаревич глянул бегло в чужие глаза, полные ехидства, в нем же самом нежелание видеть этого отвратительного человека не знало границ. Он винил его во всем происходящем: изменяющихся настроениях Александра, невозможности с ним поговорить наедине и порой просто увидеться, будто везде есть уши, общем чувстве небезопасности, змеиустьи и плутократстве двора, в гибели отца. Николай Палена ненавидел. Под пристальным наблюдением Петра Алексеевича Николай чувствовал себя похожим на жука в янтаре. Они с Александром нашли на Балтийском побережье такого, его вымыло к берегу. Янтарь законсервировал его жизнь, не дал безвозвратно уйти в забвение и со временем стереться в пыль, но в то же время… Жизни в нем и нет. Они оставили его в песке. — Вот оно как, — вздохнул Пален, но во взгляде не было не намёка на разочарование или сожаление, исключительно безнаказанная раскованность. — Что же, слушайте, Ваше Высочество. До меня дошли одни не самые приятные новости, которые вам наверняка будет интересно услышать. — Не томите. — Не смею. Как известно, молва ни с чего не будет поднимать тот или иной слух…. Пален продолжительно засмеялся, откинув голову назад, вытирая мнимые слёзы, которых не было: — …Ведь до чего на своём веку дожил! Русские воют против русских и свои же стучат на своих, ещё и цвет нации, вы помните хоть что-то подобное со времён Смуты? — сказал эмоционально для себя и восторженно Пётр Алексеевич, будто видел истинное, лучшее Représentation sur scène, разве что ещё пока не дождался исполнителей главных ролей, что поаплодировать им на бис. — И откуда же такие познания? Признаться, не слышал такого, – в который раз убедился, что вы, Орлов, человек чересчур нужный и полезный - до чего дожил, в самом деле!.. — Завёлся у нас прекрасный человек, — коротко бросил Алексей Фёдорович. — Называйте, как хотите… Предатель, traitre… — Сергей Муравьев-Апостол? — бесстыдно поинтересовался Пётр Алексеевич. — Пожелал конфиденциальность сохранить за содействие, — фыркнул любопытству неуемному Орлов, не хотел он с Паленом делиться всем, тот тоже далеко не все озвучивает, что уже не даёт Алексею Фёдоровичу право ему доверять. Он понимал, как никто, что власть должна быть окутана ореолом таинственности и вездесущности, и этим окутано все время царствования, как начал свою ветвь под Романовых, каждая мысль, не о поступках сказано, где единственный выход, пока не разговорили - молчать. Семена вольнодумия давали всходы, проросли в мёрзлом грунте и душистых плову черноземья. Отсюда и подобное ощущение, что Пален все знает, все видит, что прочно с ним ассоциируется, как и с самим Бенкендорфом не ассоциируется, а что касаемо его осведомлённости, лишь тот, кому есть, что скрывать себя не выдаст - на что иначе честные люди?… Лихое время. Таинство и умение соединить и направить ресурсы на общую цель - всевысшее искусство для собственного обожествления, чем так старательно и помышляет ловкий царедворец, пока руки не коротки. Да только до великого Невилла, делателя Королей, ему с щитом и мечом. — Трубецкой? Оно бы совсем и не удивительно… Но теперь мы ещё вдобавок в курсе того что происходит в революционных кругах… — А вы были не в курсе? — Право, надо же мне показательно удивиться, в самом деле. Помимо Михаила, все не столь скрытно, сколько неочевидно, мне нравится лицезреть происходящее со всех возможных точек зрения. — Я знаю, что у вас есть свои люди и при дворе , и там. — Я знал, что вы догадаетесь, вы же так сообразительны, Орлов! Удивлю, если скажу, что не один и не два? — К чему этот фарс? — Фарс? Плохое слово! Доверяй, но проверяй, я это называю. — Вы приставили к Николаю Хоффман, — Пален расплылся в улыбке, кажется никогда ещё так не ошибался в своих мыслях мужчина. Впрочем, он дал почву для размышлений Петру Алексеевичу, ведь неспроста эта дама появилась вновь вестником неблагоприятных перемен. — Вам ли не знать… Любовь для праздного человека — занятие, для воина — развлечение, для государя — подводный камень. — Орлов, разочаровываюсь, долго же вы над этим размышляли, — подыграл ему граф. — А вы приставили за это Вревского, а после Невского? И что вы можете мне сказать на это? — Вы используете Беркутова, в свою очередь по общению с Пестелем знаете милейшего Петра Яковлевича, что тоже смею полагать… Ваши амбиции заходят слишком далеко, руками революционеров, сколько бы сахар не был сладок на словах, большим на языке он не станет, кровью вымостить себе дорогу на престол лично - уже отнюдь не забота о порядке и благополучии страны. Вас ждут те же штыки, какими будет поднято мнимое освободительное благоговение, если вы не разубедите меня в том, что я ошибаюсь на вас счёт. А я очень хочу ошибиться. — Право слово, надо будет исправить и добавить на шахматную доску слона, — вскинул ладонь небрежно мужчина, шёпотом проговорив слова. Ведь только на них он был чист. Беркутов становился все смелее и откровеннее и уже не искал встреч с Паленым, греясь в свете внимания покровителей, в первую очередь лице цесаревича Николая, осознавая свою безнаказанность. А Пётр Алексеевич не любил вмешательства в партию посреди игры, тем более, понимая, что она может быть в этом случае чревата собственным проигрышем, так или иначе, но змеиные кольца сужались, скинув старую кожу, вокруг его рук. Орлов часто вмешивался в дела инкриминируемых и снимал тех, кто был виновен в нарушении законности. Пален же всегда умел найти виновных в совершенных "ошибках" и тем самым направлял в определенное русло мысль и самого Орлова. Он считал людей, а Пален в счете не скупился, кажется это играло с ним очень злую шутку, и он может с лёгкостью потерять имеющуюся бесценную опору в лице мужчины, что совсем ему не улыбалось. — А как там Раевский? — сменил тему практически безучастно Пётр Алексеевич, несмотря на то подрывало рассмеяться и сказать, что от него даже Шлиссельбург не спасёт. Только вот с него спала маска правосудия с легкой руки истины. — Сегодня днём, — выдал довольно сдержанно Алексей, смеяться было пожалуй фатально, да и над собственным бессилием?... — когда бумаги жёг – Повесите за смерть Александра ответственность теперь на союз благоденствия? — спросил с улыбкой мужчина. Ненависть к сильным мира сего всегда была его главным двигателем, а не симпатия к угнетенным, которая так согревала и облагораживала человеческий облик Александра. — На кого можно повесить и облокотиться, на том можно и покататься. Тогда думаю медлить нельзя, раз можно повесить, Николай Павлович начнёт копать и... - он сделал жест, что можно было трактовать, как убрать лишнее или прихлопнуть навязчивое насекомое. — И тогда ваши руки окажутся чисты опричными Третьего отделения. — Не мне вас учить, если печётесь о судьбе дражайшего брате, в ваших же интересах скрыть и собственную безучастность. Мне ли вас учить, Орлов? — Если ударим сейчас, они не соберут силы воедино... И бунт будет неслаженным. — А вам нужен слаженный? Чтобы они обожаемого наследника престола, Николая, убили?.. - с язвительной усмешкой произнёс Пален. — Надо дать Николаю ложную контроль ситуации. — Допустим, — революция свершится. Нужно решать проблемы по мере их поступления, рубить на корню, так, и не выйдет ничего! — Не нужно, — произнёс Пален спокойно. - Революция должна свершиться. На бунте на тебя рассчитывать будет, да на Бенкендорфа, Милорадовича тоже, нельзя сбрасывать. А контролировать... можно, — признал, но пожалуй был сторонником контролировать самому, сразу хорошо, нежели проверять и доверять. — А потом, как истинный монархист, сдашь Трубецкого. Скажешь, что возглавить хотел, но отказался, я осведомлён насчёт его манифеста давнишнего и то, что он писал пару глав Муравьевской конституции, но их не одобрили... Из этого сложно выбраться, даже, если захочет. Ведь он не пойдёт... — покачал головой генерал удовлетворенно, да хохотнул со знанием дела. — Мы все хотим реформ, разве нет? — Не в наше время. Не такими усилиями. Мы сделаем попытку и почву, не при нас это все решится. — Однако, построят они солдат, а дальше? Будут кричать “Ура, Константин?”, пока Николай и соратники не решат сложить оружие и покориться нескольким сотням орущих вооруженных мужиков? Такая у них тактика? Хороши революционеры, морально уничтожить собираются власть..... Мы это делаем исключительно чтобы сосредоточить власть в своих руках и иметь политический вес, мне очень не понравилось то, что мой поступок не оценили и сослали в Курляндию, — Орлов сначала подумал, что ему показалось и он ослышался, они хотели миновать Константина, почему его фигура резко возникла. — Он… Испугается, он же понимает необходимость, оттого опрется на нас. Будет как они хотят, как все мы хотим, но в данном случае надо нам лишь подтолкнуть… Мы сможем это сделать легально, но придётся многих зачищать. Полная смена круга... — А если они сейчас объединяться? Вот вдруг! — всплеснул эмоционально руками Алексей, понимая, что собеседник перевирает все ранее сказанные слова и хочет загнать в тупик только так, чтобы это за него сделал ещё и сам Алексей. — Накроем всех разом, — резюмировал Пален. — недостаточно сил будет, подавить успеем. Думайте о себе, вы ведь не трус, Орлов, а вообще влияние очень и очень шатко, стоит только лишь узнать наследнику ваш маленький секрет, — посоветовал истинный эгоист. — Среди них мой брат, — жестко осек гостя непрошеного. Было дикое желание его выгнать. Пален уже попробовал и доказал, что вполне может резко развернуться. Людей талантливых или самостоятельных в руководстве он уничтожал и окружил себя исполнителями, которые никак не могли конкурировать с ним, да и боялись этого пуще огня. Орлов становился таким же? Не хотел. — А ты фаворит будущего императора. Вес разный, вот и подумай, — так же отсек спокойно, с ним говорить, будто змею в руках держать. — Васильчкова же он убрал... — вновь вернулся к мысли о том, что убрал донёсшего на революционеров и это странно. — Александр уже начинает зачищать, а нам этого не надо... Не его руками, — закачал головой Орлов, все это время в глаза смотрел очень внимательно. — Мне не важно как: убирайте Александра, — вскинул брови и скрестил руки на грудь. - На ваших руках кровь его отца, что же вам мешает? — Повод для шантажа, не более, как с нашим милым Петром Яковлевичем. — Поясните? — Знаю я, знает Александр а вы не знаете? Все-то вам расскажи, темнота среди бела света… Плоха нынче служба правопорядка, не приказ тайных дел, — в открытую признался Пётр Алексеевич, силясь в глазах напротив разглядеть уверенность и готовность - да верность... Многих же убивал, не сложно, а мне лишний повод доверять и точно рассчитывать. — А если Николай не дастся? — спросил на вдохе. — Уберём да дума станет... Председателем буду, а вы рядом, не пропадёте, граф, — заверил уверенно и достаточно безапелляционно. — Всегда было интересно... Почему вы говорите Николая?! — Ах, вы и того не знаете? — картинно удивился генерал, смешок роняя. — Константин отрёкся от престола, доброй ночи, спите сладко. — Я в это не верю, что Константин способен быть причастным к организации всего этого, чтобы сосредоточить в своих руках всю власть, — поданное фрагментарно и в угодном Петру Алексеевичу ключе вызвало у Романова настоящий ужас. Это не могло быть правдой. Ничего из этого не могло быть правдой! Но ничто, как это не могло логичнее пояснить нежелание цесаревича появляться именно сейчас и такую остроту Александра по отношению как Константину, так и происходящему. Николай был в смятении. — О, Николай Павлович, да иметь ли мне над вами власти, свет моих очей, указывая верить вам в то или нет. Однако… Попрошу заметить интересную деталь: вы перебили меня на полуслове, значит, вам тоже в голову приходили эти мысли. Скажите мне сейчас, что я не прав. Молчите? — Что вы хотите? — Помочь вам. Причин не верить мне у вас, конечно, достаточно, но за то мне ответ перед небесным Господом, что на земле позволил мне, в помыслах своих я чист, искупить вину. Я верен идее, что только вы способны взять власть в свои руки. Понимаете ли, Александр подписал себе смертный приговор не только в лице офицеров и дело времени, когда он свершится. Это нечто неизбежное, как бы вы и я тому не противились… Подождите принимать такое выражение лица, милостивый. Я не прошу ответа сиюминутного, но знайте, что и ждать я вас не стану. И позвольте мне своеволие. Это «плот «Медузы»» Жерико, — тот скинул ткань с картины, демонстрируя ее Николаю. — Жрать трупы придётся и нам, думаю, вы наслышаны об этой истории, поэтому примите полотно в дар того, что нам удастся этого избежать. Я уверен, вы сделаете правильный выбор и не дадите свершиться непоправимому. Знаете же, насколько кровавы бывают дороги к власти и очень глупо полагать, что при плане братоубийства вас это может обойти стороной, Николай Павлович. На вашей стороне гораздо больше лояльности. — Я подумаю, Пётр Алексеевич.