Восстание, которого могло бы не быть

Романов был бледен, сомкнув плотно зубы, он и не мог предвидеть от себя такой стоической непоколебимости и непреклонности. Которая, впрочем, тут же рассыпалась на несколько почти идентичных частей. Он ничего не смог и не смог бы сделать, хотелось верить и думать, но червь здравомыслия проедал желвь и оставлял брешь в душе. Ведь он внутри согласился с железной рукой и душой Святополка Окаянного. — Ваше высочество, — видеть Катрину сейчас было так некстати. Николай Павлович скупо улыбнулся. Та оправила юбку на кринолине нетерпеливо. — что с Вами? Вы так бледны… Насилу упросила Беркутова поведать, где Его Высочество пребывает… — Чем могу вам помочь, Катрина Роэлевна? — Почему же сразу, если вас ищет кто-то, то ему непременно от Вашего Высочества что-то нужно? Вы сам не свой, а во дворце и вовсе Вас ни днём, ни с огнём не сыскать. Вас что-то сильно гложет, что заставляет искать уединение, если не от собственных мыслей, то от людей, — она коснулась изящными пальцами, не скрытыми ни за венцом колец, ни за перчатками, чужих плеч. — Согласитесь, всегда проще рассказать человеку, каков неблизок и честен в своей прямолинейности без предвзятости. Может, о том, что секреты у меня не задерживаются до сих пор ходит молва, но… Не могу не предложить, если бы я была полезна Вашему Высочеству, то с удовольствием бы выслушала. Слова на ноги, вместо сапогов, не наденешь - в них ни чести, ни совести, но облегчение. Чужие слова сродни анафеме, ведь разве можно выдать, что на душе человеку неблизкому? Ее ожидающий взгляд столкнулся с промозглой печалью Николая. Он опустил глаза, переводя их на линию горизонта. Страшнее чужих слов да пустых помыслов сталось и виделось Романову лишь повторение восстания Сёменовского полка. Когда брата снова не окажется рядом. Брата, который стал предателем? Можно полк расформировать, можно перевести в армейские полки офицеров, ударив по достоинству, можно, без сомнения можно, первый батальон, как зачинщиков бунта, предать военному суду. Да только искоренить ли это мысль, возникшую в обществе? Нет. Это искоренит только смена сознания, не в ногах, а в голове, той самой верхушке, перекладывающей из года в год одну и ту же мысль о либерализме, которую хотелось затушить на корню, как нарушение порядка. К смене которого никто не был готов. — До меня дошли очень скверные слухи, которые лишают меня покоя. Мне нужно дать ответ на вопрос, который заведомо не предполагает правильного ответа, и я действительно не знаю, как поступить лучше, потому что одно другого не краше, это как… — Кидать монету с одинаковыми сторонами. Честь и благородное бесчестие, ей именуемое. Николай резко поднял взгляд на девушку. Та улыбалась снисходительно, неспешно ведя его по знакомым комнатам в отдаление одним только своим присутствием рядом. С ней Романова окутывало чувство спокойствия. — Вы понимаете гораздо больше, чем предпочитаете говорить. — Таков удел женщины: понимать все и говорить только тогда, когда мужчина даёт ей на это право, поэтому меня всегда опасались, ведь я слишком многое знала, слишком умело этим пользовалась и практически никогда не молчала. Своё я получила, совсем будет неудивительным столкнуться с этим дважды, но мне уже совсем-совсем не страшно. Ведь даже самый близкий человек в один момент может оказаться личным палачом. В ее памяти отпечатался хлесткий взгляд Невского, посмотревшего ей вслед, когда она увела Николая Павловича после разговора с Паленом. Беркутова надо было убирать от неё и, чем раньше, тем и лучше, как из окружения цесаревича. По мнению Милорадовича, ждать до второго пришествия не приходилось. Ведь даже слепому глазу, скрытому за толстым стеклом монокля или очков, видно, что у на побегушках у нее с его влюблённым взглядом находится Беркутов, а не она, как то ожидалось. А там жди беды, как бы ее лживые губы чего не посоветовали дурного. Пален тогда условным жестом кивнул Петру Яковлевичу. Но Невский не бывший генерал на тонкой цепи его величества, - слушаться научит. Настроение у него улучшилось, даже головная боль отпустила. — В вашем окружении есть, определённо есть люди, желающие вам дурного во имя блага. — А блага ли? — ее слова сильно кольнули в области сердца Романова. — На этот вопрос вы должны ответить себе сами, Николай Павлович. Что ляжет на душу тяжёлым грузом, то уже личный грех, который во благо многих совсем себя не стоит. Я не призываю вас быть во всем по мной откровенным, но молю, будьте откровенным перед самим собой. Не знаю, не могу вообразить, что вам могли такого напеть Беркутов, Пален, Невский, Орлов, но решать только вам. Вот монета, — она положила на его руку рубль серебром. — подкиньте ее, если вас не устроит результат и вы захотите перебросить ее, то вы уже сделали свой выбор. Николай так ничего ей и не рассказал, оставшись бездельно крутить монету с изображением Александра между пальцами. Ей же вспоминался диалог накануне. Александр Павлович велел Бенкендорфу заговорщиков раньше времени не трогать, значит, если время терпит, то время надо поторопить самолично, нельзя ждать, как бы того кому не хотелось. Нельзя! Это его первостепенный долг. Кто у них там самый чувствительный? Поэт, кто же ещё. Его и подтолкнуть к нужным действиям нежно и ненавязчиво. А уж он своим пылом и остальных вдохновит. Дело оставалось безукоризненно за малым. Он снова прошёл по кабинету, проверил пальцем, нет ли пыли на полке — было идеально чисто. Присел в кресло, вытянул ноги и впервые за весь день расслабил спину. В дверь раздался звонкий стук и беспрепятственно в кабинет Бенкендорфа проникла статная фигура, приветственно взмахнул рукой, сокращая расстояние быстро — Александр Христофорович, я к вам на пять минут, много времени не займу... Простите, mon cher, отвлекаю, наверное, но стал бы я просто так! — Бенкендорф скривился, прикрыв глаза, чтобы не видеть семенящего туда-сюда Орлова. Бенкендорф выпрямился, как струна. Поднялся навстречу мужчине. — У меня по-простому, без церемоний, граф, присаживайтесь. Кипятку хотите? — предложил Бенкендорф. — Временем располагаю. Не понравился ему вид Орлова с первой минуты. Всегда надменный, прохладный по-деловому… Сегодня что-то не так с ним. Волконский едко усмехнулся. — С бала очередного вернулись, видимо? — не удержался от комментария Александр Христофорович, в чем его Пётр Михайлович поддержал. Далее не перебивал и слушал спокойно, ни один мускул на лице не дрогнул. — Забежал спросить о достоверности одного момента, вы ведь Devant la planète entière!... Пётр Михайлович, не могли вы нас оставить? — Так что же, более двух - говорят уже вслух, Алексей Фёдорович. — Будь по вашему. Я только вернулся в город и к своим обязанностям... В самом деле! И до меня доходят слухи о готовящемся покушении на государя-императора с верхов... Мир не без добрых людей, — Алексей Фёдорович уронил нервный и взвинченный смешок, но лицо гордо держал, понимая, что Александру Христофоровичу его эмоциональность и экспрессивность не нужна, чуть суше продолжил. — говорят, Раевский... — произнёс, устремив взгляд в глаза, но тут же даже не оправдался, а вильевато произнёс. — но меня в этот момент в городе не было и... Есть ещё более престранный момент, mon cher, — заговорщицки произнёс Орлов, поднимая взгляд и мнимо замялся, говорить или не говорить, но на выдохе, прикрыв глаза произнёс. — не хочу от вас скрывать... Сил моих нет, лучше на плаху пойду! — эмоционально взмахнул руками граф, руки на плечи Бенкендорфа опуская. — Александр первый, наш великий Государь, похоже поверил и подозревает вас! Сказал мне за вами присмотреть, мол, граф, не люблю я вас, конечно, но вы всяко ближе! — он не заметил, как опустил руки на локти собеседника. — А я вас так уважаю, но и императору предан... Я боюсь в нем отзывается Павловское! Ведь вы такой человек! Аракчеев своего дела! — он закачал головой неверующе, прикрыл лицо ладонью. — не верю! Ни в покушение, ни в вашу причастность! Успокойте мою душу, скажите, что это все ложь... — Успокойтесь, Алексей Фёдорович, право, неловко. Слухи проверим, источники найдём. В остальном — мне себя упрекнуть не в чем, скажу вам лишь одно, но не знаю, утешит ли — государь во всём разберётся, в его здравомыслии сомневаться у меня причин нет. Итак, они с ним в одной упряжке теперь, если это правда, а не талантливо разыгранное представление. Орлов и он под подозрением из-за некоего заговора. Заговорщиков-то развелось, прости господи, как грязи и той меньше. При этом Александр Павлович позволил ему приставить к Николаю его человека. Позволил бы сделать это, если бы ему не доверял? — Граф, а император вам лично о своих подозрениях сообщил? — задумчиво спросил Бенкендорф, машинально отбивая пальцами на столе строевой ритм. — Не могу, успокоится, мой друг! Речь идет о нас всех! Бич божий! Ежели все равно бы было... — Государь разберётся. — Государь разберётся? Революционеры под носом ходят, а он вместо того, чтобы задушить на корню, боится как его бы не убили! А заговорщики оказывается тоже есть и в близких кругах. что-то мне подсказывает, что он о них догадывается, — он посмотрел в лицо главы, будто силился найти ответы на все вопросы разом. — Здравомыслие ли в бездействии! Не могу успокоиться, mon ami! Простите мне сей порыв чувств, но не могу! Надеюсь, что разберётся, искренне. Лично, Спутать было нереально... — Кто ещё, по слухам, — Бенкендорф выделил интонацией «по слухам», — в заговоре подозревается? Не отвечайте, сам предположу. Я, вы, Милорадович, Аракчеев, Дибич, Паскевич... Заговорщики-то все на подбор из чинов высших да приближенных. Было что-то похожее, не находите, Алексей Фёдорович? — сухие губы Бенкендорфа растянулись в улыбке. — Не Пётр Алексеевич ли заскучал, да руку свою приложить изволил? Бенкендорф поднялся, снова опустился. Вполне в духе Палена сие происходящее. От чего-то взгляд отводит, как кокетка из первого попавшегося публичного дома. — Мое дело – предупредить, а ваше- принять решение, mon cher, — он даже не улыбнулся, силился, но не получилось. Он положил бумаги в аккурат напротив чужого лица. — На корню зарубить, говорите, — Бенкендорф снова улыбнулся, в глазах появился блеск. — А вы мысли мои читаете, Алексей Фёдорович. Разберёмся и с этим. Помочь желаете или так, переживаете просто? Мы с вами не барышни, граф, давайте начистоту. Со своей стороны даю слово офицера — этот разговор останется только между нами. — Он с Курляндии доставлен был под наблюдением по дипломатической миссии... За ним наблюдают постоянно, как вы и говорили... Да и не очень он к свету новому тянется, но слишком похоже, слишком... Помочь конечно! — точно искренне оскорбился Орлов, вскинул с возмущением руки, ибо сделать все, что в его силах если можно, то нужно. — Спрашиваете ещё! Это мой долг, как офицера! Как человека в конце-концов! Я присягал государю императору, какие простые переживания?! Это его напрямую касается! Если у вас есть что-то конкретное, прошу, излагайте! — При Николае человек будет, предполагаю, — сказал Бенкендорф. — По той же логике и за вами кто-то присмотрит. И за мной, видимо. А вот Пален как бы без присмотра не остался… Конкретики никакой. Официальные действия под полным запретом. Всё нелегально, граф. Приказов не будет, наград тоже. Нужно спровоцировать заговорщиков на действия, но тогда, когда нам будет выгодно и как можно раньше. Фамилии некоторые известны всему Петербургу, тайны особой нет. Надавить, чтобы пружина в ход пришла, а дальше по обстоятельствам. — Как станет что-то ясней, только дайте знать. Я к вам ведь только с докладом, мои руки в сравнении с вашими коротки, а действия мелки, как Нева по жаре... Не хочу ваше время занимать. Спасибо за внимание, Александр Христофорович, пойду… — Непременно, сударь, — буркнул Бенкендорф. После ухода Орлова Бенкендорф впал в холодное бешенство. Творилось что-то за его спиной, а он этого не любил. У всех свои расклады, а он в дерьме. Вызвал Невского, спросил, что тот успел собрать на заговорщиков. Руки чесались заехать по его лоснящемуся лицу, чтобы не оправдывался, но сдержался. Беркутов предпочёл отстояться и отделаться парой канцелярских фраз, свидетельствовавших о его полнейшей неосведомлённости и разнузданностям. Впрочем, на него Александр Христофорович никаких надежд и не возлагал. Сильно бы удивился чему-то иному, пусть за свой век повидал и немало. Бенкендорф приехал к Хоффман посреди ночи. Ему физически было необходимо выплеснуть накопившиеся зло и гнев, с какими он не мог совладать даже при всей своей выдержке, стоило ему узнать несколько неприятных для себя деталей о Катерине и ее любезных руках, тянущихся совершенно куда ее не просят. Орлов, хоть и умеет держать язык за зубами, но до смешного болтлив в отношении некоторых людей, у Бенкендорфа было смутное ощущение того, что он сам от чего-то старательно отводит его глаз, спуская волю цепного пса его величества. Мысль перед отъездом подтвердила и сестра, нынешняя Ливен, может быть, к изменам она и была глуха, но имела острое чутьё в отношении измены Отечеству. В голове у Александра гудело и пульсировало, а позвоночнику лил ледяной пот. Она из-под контроля вышла, о действиях докладывать перестала. Идиот и блядь, какой тандем мог быть лучше? А он им доверял. Всем этим тварям плевать на него, а он к ним как к родным. Только контроль ослабишь, доверять начнёшь, сразу же слабым считают, своё мутить начинают за его спиной, пороча чистое имя. Как же оппозиционеры и диссиденты нынче в моде, подумать только... Бенкендорф оттолкнул с пути служанку, которая растерялась от его угрожающего вида так, что не смогла его остановить, мало того, даже слова сказать. Лишь прижала руки поближе к груди, зажмурившись крепко. — Хорошо тебе? — рявкнул лайно Бенкендорф. Хоффман не шелохнулась на его слова, тогда он с силой развернул девушку к себе лицом за плечи. Ее глаза были покрасневшими, а под ними виднелась характерная припухлость от слез. Но его это мало волновало, как и витающий в воздухе запах старых горелых свечных фитилей, смешивающийся с навязчивым розмарином. — Ты что о себе возомнила? Я тебя из страны в два счёта выставлю, если наглеть будешь. По ногам девушки прошёл холодок, - Александр Христофорович не закрыл за собой двери, может, и закрыл, но она от силы удара, захлопнувшись, распахнулась вновь, - она не знала. — Тебя велено было с Пестелем познакомиться. Познакомилась? — Да. — И дальше? — нетерпеливо прикрикнул Александр Христофорович, отчего девушка поморщилась. — Ничего. — Слушай сюда. Пестель и сотоварищи готовят план убийства царя. Александра Павловича. Понимаешь? А ты «ничего». Хочешь кровь императора на своих руках ощутить? Ты у меня в крови купаться будешь с головы до пят. Катрина в момент побледнела, рефлекторно вытянувшись станом, прислонилась к холодной стене. Ее помутило от одной только мысли, что с Александром действительно что-то может случиться. А сотоварищи — это ведь и Серёжа... Она только четыре фамилии знала, и все эти люди на убийц не похожи были совсем, а убийц ей видеть приходилось далеко не раз. На одной чаше весов личное, на другой дело государственной важности, а по-любому будет плох. Девушка действительно не знала, как ей стоит поступить, потому что мысль каждая была до нервной дрожи страшной и противной в своей сбыточности. Рука заговорщика может и дрогнуть, а вот рука закона в железной перчатке всегда беспощадна, кто бы перед ее лицом не стоял, и кто бы не пытался подставить щеку. — На бал поедешь. Тебе же, как Орлову, по балам бы только шляться, вино пить, да флиртовать с офицерами. Поможешь одного человека убедить одуматься. Доброе дело хоть сделаешь, только гадить же и умеешь, — криво ухмыльнулся Бенкендорф. — Ну а потом с Николаем Павловичем будешь любезничать, на большее ты не способна. И не дай бог я узнаю о тебе ещё хоть что-то, что не придётся мне не слух, знаешь, я долго терпел твои выходки и заявляю тебе, глядя в глаза, что это последняя, и меня никто не остановит от того, чтобы тебя лично придушить твоим же атласным шарфом. После ухода Бенкендорфа Катрина Роэлевна наскоро оделась, и, как была с влажными волосами, отправилась к Муравьёву-Апостолу. Дорога показалась нескончаемо долгой, но не доезжая до дома Сергея, велела извозчику остановиться. Пошла быстрым шагом, оглядываясь и сворачивая в подворотни. Вроде, никто за ней не шёл. Поднялась к двери Муравьёва, постучала и села рядом с дверью. Ноги не держали. А вдруг его дома нет? Почему она об этом сразу не подумала? Спонтанные решения самыми искренними не всегда рациональны. Тишина за дверью ничем не сменялась уже несколько десятков минут. И два с половиной часа до бала. Но она подождёт. Время все стерпит. Катрина помассировала виски лавандовой мазью. В голове стояло множество вопросов: Что случилось с Бенкендорфом? Кто довёл его до такого состояния? Про Орлова зачем-то сказал, что он балы любит… И Александр Павлович про графа говорил. Без Орлова не обошлось явно, тоже куда-то влез. И если вдруг будет на балу, то стоит попробовать у него узнать что-нибудь осторожно. А самое важное — с Серёжкой что делать? И как он влез в это? Бенкендорф ничего ей не говорил. Просто присмотреться велел, да и то к Пестелю, как к лидеру. Ничего опасного и срочного не было, а сегодня что произошло? Почему именно сегодня вся эта суета началась? Никаких ответов она не знала, и у кого спросить можно, тоже. Муравьев-Апостол шёл торопливым шагом, ночи, проведённые в офицерских домах, все более его выматывали, нежели даровали чувство веселья и удовлетворенного спокойствия. На них, как на собраниях, слишком много толков и нервов. — Пётр Яковлевич, — натолкнувшись на чужой силуэт, констатировал Муравьев-Апостол. Тот стоял, подпирая дверь парадной. — Сергей Иванович, — его ухватили за широкое запястье, не пропуская вперёд, а наоборот уводя во тьму тени дерева. — По какому же поводу вы хотели меня видеть? Меня ли? — не потерявшись в лице, спросил Муравьев, пригладив растрепавшиеся волосы. — Именно вас. Я же оговорился, что не заставлю долго ждать. — И чего же вы хотите? — Попросить вас одуматься. Вы прекрасно знаете, что я именно имею в виду под этими словами. Все кончено, это стоит принять, и вашему пребыванию в Северной столице закончиться тоже стоит. Сегодняшний день изменил слишком многое, Бенкендорф вёл личную беседу с Сергеем Петровичем Трубецким, и вряд ли не смог положить на чашу весов что-то, что смогло бы ее склонить в верную ему сторону. Пользуясь своим правом и моей личной к вам симпатией, попрошу вас… — Что вы, это только начало. А меняется у нас все не по дням, а по минутам. Если у вас все, то я бы хотел отправиться на покой, с вашего позволения. Не вам одному дни приносят сумятицу.