Восстание, которого могло бы не быть

Спешно Сергей Иванович поднялся в прохладную парадную, захлопнув на ходу жестом руки форточку. Хотя озноб исходил, по ощущению, изнутри. В Доме одни только толки об этом, теперь и до дома добрались. Второй шторм их хлипкий фрегат на энтузиазме и безынициативности уже не не переживет. Точно это было не планом, а развлечением развеять скуку высшего света. В каждом столетии должна произойти катастрофа, а одними лишь разговорами мил полнится, да ими и тешится. — Катрина? — удивленно спросил молодой человек, в улыбке недоуменной расплываясь, да приподнимая за талию девушку, нежно придерживая ее плечи второй рукой. — Не ожидал никак вас тут, каким случаем… У вас волосы влажные... Что случилось? — обеспокоенно задал вопрос Муравьев-Апостол, глядя в глаза напротив. Сердце заколотило. Ибо «Что-то» оно и понятно, что что-то случилось, он даже растерялся, все же был уверен, что проблем у такой женщины не может быть чересчур серьёзных. Обычно женщины имеют за своей спиной властных покровителей, и чем она блистательнее в свете, тем более серьёзная спина и твёрдая рука находится за ней. Он не от сильных мира сего, но в глаза видел. — Что же это я, пойдёмте в дом, — взял за руку девушку осторожно. Она зашла за ним послушно. Но остановилась за линией порога, будто что-то ее останавливало от того, чтобы пройти дальше. Не до душевных бесед за чаем ей было, когда внутри все разрывалось диким и отчаянным криком, который мог только приглушённым и сдавленным всхлипом выйти из груди. Девушка опустила взгляд вниз, различая лишь то, что расплывчатая поволока не давала ей сконцентрировать взгляд ни на каком из предметов. — Вы еле стоите… Я сейчас принесу воды. Погодите, я сейчас и кресло принесу… — Ничего не нужно, дорогой. — Да как же это так… — Я проходить дальше не буду, у меня мало времени, Серёженька. Выслушайте и сделайте правильные выводы. Я не спрашиваю, что вас сподвигло вступить в заговор, вероятно, не могли иначе, вы человек небывалой чести и правды, и я, ваш выбор уважая, уважаю, но не принимаю. Это даже уже не плохая традиция, это безумие. И случилось, что теперь мы с вами по разные стороны, но это не делает нас врагами, коли вы сами того не пожелаете, я по-прежнему ваш верный друг. Врагов у вас полно и без меня... Бенкендорф и служащие Канцелярии вами сильно интересуются. Le president – sans phrases; президент без дальних толков. Понимаете, что это значит? За вами пристально наблюдают, один неверный шаг и вцепятся в горло, и плевать им на погоны и прочее, заговор в верхах бед поддержки - ничто, и я уверяю вас, что высокопоставленные лица вам далеко не союзники, я давно при дворе, и знаю о чем говорю лучше, сем светские уставы, это не нуждается даже в регламентации. Я всего далеко не знаю, но предположить масштаб трагикомедии труда мне не составляет. И если о вас давно известно, а действий никаких не предпринимают, то… Чего они от вас могут ждать и зачем? — Я не знаю, — ответил Муравьев, несмотря на риторику заданного вопроса. То, что говорила Катрина для него было максимально неожиданным именно с ее стороны, и в душе поселилось странное иррациональное чувство, идущее вразрез сердцу Данко. Она все знала и молчала. И сказать решила в один из самых судьбоносных для него моментов, когда на чаше весов появляется дополнительная гиря, грузом сбивающая шаткое равновесие. — И даже не захотите ответов услышать? Хотя правы, не спрашивали, — ответы без вопросов не бывают, усмехнулся про себя Муравьев-Апостол довольно спокойно, не было чувства, что его уличили в чём-то неправильном, он был уверен в своей правоте и трудности его, пожалуй, все же не пугали. Но после он пламенно и уязвлено в гордости произнёс. — Но я не заговорщик. Заговорщик и революционер понятия разные, только, если того потребуется... —По разные стороны с вами быть не хочу ни в одном смысле, но порой человек, что медлил с выбором вынужден покориться выбору, сделанному обстоятельствами, — Пестелю тоже передайте — неслучайно мы с ним познакомились. — он был первым в списке, иском был только повод. — Сегодня что-то произошло. Что - можете не спрашивать, не отвечу, не знаю. Не переживай я за вас, не прошло бы и пяти минут с разговора - не поехала бы. — И зачем же вы тогда ко мне приехали, если все столь прозрачно и видно? — невозмутимо спросил Сергей. Отступ синонимичен проигрышу в его глазах. Отступать назад было уже банально поздно, хотя его дед ещё говорил, что выход есть всегда, но он чувствовал положение схожим с Трубецким, когда они стояли на балконе одного из приемов, и он просто, глядя в пустоту, сказал, что уже не сможет по-другому. И отойти тоже. — то ждут первых действий от нас, — сказал Муравьев, руки на груди складывая и отчего-то повеяло холодом, точно не вернуть ту легкость, что была раньше. — Самой погибая в этом, как известно, меньшее, чего может хотеться, не иметь возможности помочь близкому человеку. Для вас это может показаться смешным или унизительным, но я предлагаю вам свою помощь. Пока вы не слишком увязли, — Катрина усмехнулась невесело, четко обозначая, что место ему вакантное, заранее не проигранное, уготовано только одному. Но как же Паша? Как же Мишель?Не может он так просто ото всего отказаться, она его перебила, не давая вставить слово, которое стояло поперёк горло и царапало гортань. — Могу помочь с побегом, со спокойным местом, отсидитесь… Заранее знаю, что откажетесь, слишком вы честолюбивый, не о себе думаете в этот момент, и не обо мне, знаю, но имейте в виду. На этом наши пути расходятся, — голос ее заметно дрогнул. — Не мы первые, не мы последние, что-то хотят подвинуть нами для более, всевышних, — взгляд у мужчины стал серьёзный, они все же сила в количестве, из много, это питало те тлеющие угли некогда большого пожара. Если праздновать победу - то широко, всем вместе, чтобы поражало воображение,?если поражение - то с достоинством и бок о бок друг с другом. Всех не перевешают. — Спасибо за помощь, ценю, — проговорил он мягко, руки касаясь, несмотря на то, что от собственной чувствовался холодок. — но я не буду прятаться, правы. — Прощайте, Серёженька, — сморгнула слёзы девушка, прикрыв глаза. Она до последнего хотела верить, что он согласится, она всем сердцем хотела, несмотря на то, что мозг прекрасно понимал несбыточность этого. Муравьев заключил ее в кольцо объятий. — Знайте и помните только одно: я вас любил, любовь ещё быть может в душе моей угасла не совсем... Но пусть она вас больше не тревожит, я не хочу печалить вас ничем*. *Строчки написаны Пушкиным позднее, в 1829 году. — Об одном прошу: себя берегите, родная. За меня переживать нечего, не стою, только не обидьте, в дар примите, — напоследок, остановив за ладонь девушку, вложил в ладонь перстень с рубином. Его матушка хотела, чтобы обладательницей его стала девушка достойная, избранница, но тому не суждено было сбыться. Ежели она решила так, то пусть так и будет. — я не прощаюсь, с вами, даст бог, ещё свидимся. Перстень Катрина взяла, зажала в дрожащей руке, бросилась на улицу. У выхода налетела на хмурого господина, безуспешно пытающегося что-то у нее спросить, побежала дальше. Дороги не видела из-за хлынувших потоком слёз, сталкивалась с людьми плечами, натыкалась на них, словно слепая, они оглядывались, странно смотрели ей вслед. Смутно знакомый офицер преградил путь, уверенно и твёрдо взял под локоть, повёл к своему экипажу. Офицер ничего не говорил, она тоже не спрашивала, кто он, куда едут. Понятно же, что это человек Бенкендорфа. Позаботятся, как о родной. Разрезанная колея дороги заставляла карету чуть подпрыгивать, стуча колесами наружно в такт вибрации плеч. Она в надёжных руках. Бенкендорф же, в идеально сидящей на нём армейской форме и начищенных до блеска сапогах стоял на балконе, с которого виден был весь величественный зал. Былое раздражение отпустило, сменилось вдруг благодушием. Ему уже доложили, что Катрина была у Муравьёва-Апостола, выбежала от него через 23 минуты в слезах. Женщины и их эмоциональность… Подумал презрительно. Но если правильно использовать, то вполне полезны. Единственное, ему на них не везло, то глупая, то простая, как оборот монеты, то, вот, блядь последняя. Он заметил князя Трубецкого с женой, которые не изменяли себе в привычке опаздывать, что уж, могли себе позволить. Александр Христофорович приказал пригласить князя к нему, на балконе бы их никто не потревожил, внизу же была обычная бальная суета, которая, он был уверен, не представляла интереса ни для него, не для Сергея Петровича. Чай, после поля боя, на эту кичливость подвигами смотреть, слушая восхищенные вздохи полуобморочных дам, когда все свои ордена в крови омыты… Сомнительное удовольствие. Екатерина Ивановна посмотрела на удаляющегося Сергея, которого учтиво попросил к себе один из офицеров для личной беседы. Смутная и необъяснимая тревога накрыла её, и тут же сзади на её плечи опустились чьи-то руки. Княгиня вздрогнула. — Давайте поговорим с вами наедине, ваше сиятельство? — вкрадчиво сказала Катрина, не в силах заставить себя улыбнуться. — Это касается вашего мужа. Здесь есть место, где нам не будут мешать. У княгини было предчувствие, что Хоффман, одетая в черное, не принесёт ей ничего хорошего, и в то же время было у той в глазах что-то такое, почему она не отказалась и пошла с ней. Молча. Оказались они в просторном светлом кабинете. Катрина любезно указала в сторону кресел, приглашая сесть, но княгиня отказалась, качнув головой. — Послушайте, Екатерина Ивановна, я не хочу вас пугать, но Сергей Петрович в большой опасности, — Катрина взяла её за запястья, сжала их своими ледяными руками. Страх метнулся в огромных выразительных глазах Трубецкой. — Несете ли вы добрые вести… — Я вам друг… Я должна была сказать совершенно не это, но сути дела это не изменит. Я хочу быть с вами откровенной до конца. Ваш муж один из руководителей заговора против императора, против монархии, против основ всего. Цели его чисты и благородны, поверьте, но о вас он совсем не думает, как и о себе. А кто, как не самый близкий подумает о любимом человеке, которого в силах вразумить… Разве что божественное провидение или кандалы по рукам и ногам? О заговоре известно императору. Рассудите сами, каковы шансы на удачный исход. Убедите князя отойти в сторону, возможно, его не тронут, он далеко не последний, он один из самых влиятельных и почитаемых людей империи, — Катрина отпустила её руки, отвернулась от неё, не в силах сдержать подступивших к горлу слез. — Не совершайте ошибок, Екатерина Ивановна. Жизнь любимого человека дороже любых принципов, интриг, обстоятельств. Екатерина Ивановна слушала молча, отстранённо, эффект чужие слова, пропитанные до боли отчаянием, произвели. И Трубецкой вдруг болезненно стало жаль эту женщину, захотелось обнять, успокоить. Сказать, что ещё не поздно всё изменить. Но она прекрасно понимала, что это сладкая ложь, горечи от которой в надеждах своих напилась уже всласть. Однако ее рука, дрогнув, все же коснулась чужих плеч. И Катрина не выдержала, прикрыв рот ладонями. Никогда ей не была присуща эмоциональность, и к чужим слезам девушка всегда относилась со снисходительным равнодушием, будто они могли облегчить горечь утраты или тяжбу ситуации. Они никогда не были близки, даже откровенно недолюбливали друг друга. — Вы плачете о ком-то, кто очень сильно вам дорог, но, поверьте, вы можете также еще изменить его выбор… — Боюсь, что нет. Что для него мои слезы в сравнении слез многих и многих, каждодневно даже жалующихся на улицах? Только он в добро верит, в справедливость, а не будет этого. И влияние над ним имеет лишь его совесть, долг и честь. За них ему умереть не в страх. — Мне правда очень печально это слышать, Катрина. Хоффман не могла больше оставаться рядом с ней. Доброе дело сделано, Бенкендорф назвал это добрым делом. Почему же на душе тогда так плохо? Потому что это вышло за рамки обычного поручения, выданного кем-то из высших кругов. Она вышла. Катрина знала, что и Екатерина Ивановна сейчас плачет, не могла себе позволить так глупо и горестно разрыдаться перед ней… А кому эти их слёзы нужны? Пустая вода, до которой никому нет дела. — Вечера доброго, Александр Христофорович, — прохладно произнёс Трубецкой, приветственно приложив ладонь с выставленными двумя пальцами, будто приставленными к киверу. — И вам здравия, Сергей Петрович, — ответил Бенкендорф, изобразив подобие приветственной улыбки. Бенкендорф жестом пригласил присесть, и права отказаться у князя, само собой, не было. Он внимательно и молчаливо глядел на собеседника усталыми темными глазами, и в душе не слишком был рад подобной встрече. К добру ли? И такое емк не доставляло удовольствия больше пустых танцев, нет ничего неприятнее осознания, идти на встречу смерти в определённом лице, зная, что не встретишь ее, но ей что-то от тебя непременно надобно. А этот паук молча плетет паутину и думает лукаво, как бы сожрать. Только и Трубецкой не из мелких насекомых. — Премного рад вас видеть, приятно было получить прелюбезное приглашение на личную беседу. Чем могу быть полезен его высокородному и могущественному деятелю? Или сначала имеете желание обменяться любезностями? — Рад, весьма рад, что приняли моё приглашение. Здесь всё же приятнее беседовать, чем в моём кабинете, например. Я вас надолго не задержу, не волнуйтесь, опустите светское, — Бенкендорф посмотрел Трубецкому прямо в глаза, тот все не отводил взгляда, не имея желания всколыхнуть паузу между ними. — Вы умный человек, князь, и всё сами понимаете. Понимаете, князь? Я не могу сказать вам ничего прямо, ибо если это произнесено будет, пусть и между нами, обратного пути не будет. Вам известно, полагаю, что некоторые офицеры и дворяне замыслили дело, которое обречено на провал, веяние якобинской диктатуры… — Террор и гильотина за свободу отечества, — усмехнулся Трубецкой криво. В глаза напротив Трубецкой глянул, да так и решил задержать, показывая полное отсутствие страха или какого-то даже сомнения. Понимает? Конечно, он все понимает, а не понимал ли, так варился бы в делах политических? Государство - это один большой паук, Аракчееву подобный, что строит и живет за счёт серебряной паутины, основой которой являются люди, а мухи, что периодически в неё попадают - это какие-то конфликты, войны, революции, со временем оказывающиеся сожранными и подмятыми, по-другому уже никак. Он может стать полководцем, маленьким Наполеоном, и смог бы даже ничего не понимая ни в стратегии, ни в тактике, ни сколько бы то ни было мало в штабном деле, имея долгие руки, злостный и властный нрав, не считаясь с последствиями… Но он видел, как люди умирали. И рядовые солдаты, и офицеры высшего состава, и молодые, и старые, видел слезы сослуживцев, матерей, детей. Он видел реальность, факт, поэтому врученное знамя с радостью бы поднял над вражеским домом.​​ Он – свободный человек, и ему нужна свобода. Не думать о гнетущем чувстве стыда за правду, за идею, самим с собой, один на один. — Но без личного приказа императора никто пальцем не шевельнёт, потому у них сейчас ощущение ложного спокойствия. И если заговорщики бы посмели вас в это втянуть, вы, я уверен, знаете, как поступить. — Знаю. — Мне бы не хотелось, чтобы ваша прославленная фамилия была запятнана участием в чём-то подобном. Я предлагаю вам свою поддержку, князь. Взамен же не прошу ничего, кроме верности императору и государству. Сейчас не отвечайте. Взвесьте, обдумайте, не нужно поспешности. — До сих пор подозреваете, ну-ну, похвально. В глазах революционеров император может представать гонителем правды и отступником справедливости, помните ли вы убийство герцога Беррийского? Они легко могли насладиться панацеей этого простого, но эффективного средства. Сколько бы не был я либералом юности, но заманчиво запятнан уже, да только кончить как Раевский? Извините, убейте. — Я вам могу гарантировать полное благоволение. — И чем поддержка проявится кроме слова? Он хочет реформ, хочет революции, но не пятнаться, нет... В орден рыцарей вступил дабы, наконец, откреститься и просто войти как на вторых ролях, лидерство дело неблагодарное. Лучше шанса не найти? Не найти. На него рассчитывают люди, что же, вдохновит поэта, вот пусть и диктаторствует, верно только людям страстного и пылкого ума сие дано. «Хоть и довольно престранно говорить о поддержке после моего обыска». — Слышали о Монфоконе, князь? Огромной виселице, на которой до девяноста человек сразу могли повесить. Показательное зрелище висящих тел призвано было служить назиданием другим… Вот моя цель — не допустить подобного, а не другим назидание оставить. Вижу, мы поняли друг друга, Сергей Петрович, — сказал Бенкендорф. — Приятно побеседовать с умным человеком. Я в любое время к вашим услугам, а сейчас разрешите откланяться, — он кивнул сдержанно и ушёл. На протяжении диалога князь сохранял прохладную улыбку. Воистину прекрасный человек, Трубецкой испытал наслаждение от упомянутой виселицы, которая веревкой честности оплетала шею по кольцам Венеры, просто хочет не допустить, интересно, а знает ли об этом Государь император, что приказал бездействовать?... С Бенкендорфом иметь дело было приятнее, чем с Пестелем или Рылеевым, да только дело ли иметь, где один грозится всех сослать при аресте, а второй от паники до геральдики недолог. Сергей Петрович с ответом не раздумывал, это безоговорочное и стратегически правильное «Да», обменялся милостью, подождав пока мужчина скроется из поля зрения. Екатерина Ивановна вернулась в зал, подняла глаза наверх. Сергей боле разговаривал с Бенкендорфом. В душе она понимала, что слова той женщины правда, но слепо верить ей не желала. Пусть он сам ей всё скажет. Она должна была узнать от него, а не от чужого человека. Но Сергея упрекнуть не могла. Ясно же, что о ней он заботился, её берёг. Первый шок начал отпускать. Трубецкой с балкона ушёл степенно, не слишком торопливо. Чувствовал себя гораздо лучше, точно его отпустила давняя хворь, жену выцепил сразу взглядом осторожным, но поторопиться это не слишком призвало. Выглядела Екатерина потерянной, он конечно подозревал, что вне его присутствия вне желания вести пустых диалогов с дворцовыми дамами, но червячок сомнения прополз, что Бенкендорф его не просто так позвал, да и условия его эти про преданность… И оттого Сергею Петровичу пришлось придумать достойное оправдание вызова его персоны к генералу. Все же недоговор это не вранье. Он не сможет.