Сеанс экзорцизма

Перья лезут в нос. Щекотно. Оля фырчит, морщится, чувствуя, что вот-вот чихнет. Чихнуть сейчас было бы очень неловко, но несколько невесомых пушинок выбирают именно этот момент, чтобы выпасть, и при следующем же вдохе оказываются в носу. Оля вздрагивает, отрывается под недовольный возглас, и шумно чихает в локоть. У Разумовской глаза большие, дурные, желтющие и требовательные. Оля придерживает ее за колено, чтобы это самое колено не заехало ей в лицо, и скребет ногтями черные перышки на ноге. На бедрах они становятся гуще, кожу совсем не видно, и между ног в ворохе этой черноты — ярко-розовые раскрытые губы. Перья внизу намокли и примялись, а вот наверху пушатся, как тополи в июне. — Не смотри ты на меня так, сейчас, — говорит Оля и трет нос. По-прежнему чешется. Кто бы мог подумать, что перья и пух будут так сильно мешать в их интимном взаимодействии такого рода. Нет, Оле нравится, правда, во всем этом она находит что-то философско-мифическое. Философско-мифическое дышит под ней шумно, и Оля кладет ладонь Разумовской между ног, давит на клитор большим пальцем, и та громко сопит, а перья дыбятся мурашками, и пару секунд Разумовская выглядит, как большой черный шар. Это мило. До тех пор, пока в руку не впиваются ее большие когти: не до крови, но ощутимо и требовательно. Перья снова прижимаются к телу, образуя густой плотный покров, и она не то шипит, не то клекочет, пытаясь угрожать. Оле угрожать сложно, напугать ее не так-то легко, тем более, когда она знает, что если повести пальцем по кругу, надавливая и смещая кожу, то Разумовская ахнет, и в голосе прорежется больше человеческого, чем этого страшного и хтонического, и у нее закатятся поголубевшие на мгновение глаза (а потом в них разом вернется желтизна, и она посмотрит еще требовательнее и злее). Оля чувствует себя так, будто сует пальцы в розетку в 220 вольт. В розетке горячо и мокро, но током не бьет, и кусать ей нечем, хотя Оля каждый раз почти ждет, что ей сейчас оттяпает пальцы. Разумовская дышит громко и часто, как через силу. Сжимает когти Оле на запястье, и та грозится: — Отпусти, а то уйду. Уйти она вряд ли сможет, ведь остаться равнодушной от происходящего нереально, и Оле жарко в одежде, и в трусах мокро. Хотя в таком состоянии Оля точно не подпустит ни руки, ни рот Разумовской слишком близко к своей вагине. Разумовская еще сопит немного и отпускает. Она не любит, когда ей ставят условия, но в таком состоянии оставалось только им поддаться. Оля наклоняется к ней опять и на этот раз прикрывает перья свободной ладонью. Так не очень удобно, но лучше, чем постоянно отрываться и чихать. Оля неторопливо сгибает пальцы внутри, зная, что в общем-то к такому Разумовская равнодушна, но вот в сочетании с губами, обхватившими клитор, пальцы внутри производят на нее должный эффект. Оля втягивает щеки, и Разумовская почти вскрикивает. Перья опять пушатся и дыбятся, а бедра вздрагивают, и Оля жалеет, что у нее нет еще пары рук, потому что хочется схватить ее и придержать, придавить к постели. Но это пока не вариант, так что она трет клитор языком и толкает пальцы внутрь чуть быстрее. Чужой оргазм она чувствует на пальцах, их сжимает живыми пульсирующими тисками, и Разумовская почти беззвучно дергается всем телом, а потом надрывно вскрикивает пару раз, когда Оля не отпускает сразу, лижет и давит, вызывая бесконтрольную дрожь. Руку, которой она придерживала перья, приходится все-таки убрать, и пух сразу же лезет в нос. Оля выдерживает еще пару секунд и потом сразу же одергивается, шумно чихая. После оргазма у Разумовской перья начинают отваливаться почти сразу и в огромных количествах. Ими бы подушки набивать, если бы остались не набитые. Оля поднимает голову, выпрямляется, не переставая чихать, а Разумовская теперь выглядит спокойной, расслабленной и ленивой, и ее полупьяные глаза теперь голубые, а чернота перьев на голове разбавляется рыжими кляксами волос. Теперь все это вытряхивать. Прибираться. Перья будут по всему дому, и только они выгребут их все, как они отрастут заново за пару ночей, что обычно совпадает с овуляцией, что заставляет Олю сделать вывод, что Птица — существо не только ебливое, но и чувствительное к физиологии. — Оль? — голос сонный и нежный, так что дурная часть Разумовской уже точно заснула. Оля проводит ладонью по ее ноге, и перья просто отваливаются, липнут к влажным пальцам. Второй, чистой, рукой она ерошит Разумовской волосы, вытряхивая из них выпавшие из кожи перья. — Оль, а ты? Оля косится на кисти ее рук. Когтей больше нет, вместо грубоватых чешуек, как у птиц на лапах, — обычная кожа. — Потом. Прибраться сначала надо. Разумовская тихонечко фыркает и сразу же громко чихает, потому что перья и пух со щек выпадают тоже. Она выглядит немного виноватой, но не спешит вставать и помогать. Оля все равно лучше все сделает сама, а Разумовской отдыхать надо. Но ее все-таки приходится на полминутки поднять с постели, чтобы отряхнуть ее от перьев, которые огромной грудой остаются на полу и разлетаются от любого дуновения воздуха. Оля отправляет Разумовскую в ванную, а сама стряхивает перья с постели и идет за пылесосом, потому что подметать все это просто бесполезно. Прибирать в общем-то практически тоже, но попытаться стоит. Оля все равно каждый раз находит все эти перья в самых неожиданных местах. Разумовская возвращается посвежевшая и довольная, но на бардак смотрит виновато. Оля садит ее на постель, целует в лоб, потом в губы и после снова возвращается к уборке.