Мечта о смерти

      Твой голос звучит прямо над ухом. Хриплый, обеспокоенный. Я не могу поверить тому, что ты не воспользовался первой же возможностью выгнать меня из палаты. Но мы должны поговорить, и, похоже, оба это прекрасно понимаем.       — Мы не можем оставить его тут, Евгений. — Так сладко звучит твое имя, и меня опять бросает в дрожь. — У него истерика, — говорит медбрат одновременно и тебе, и дежурному врачу, что уже подоспел на место действия.       — Прошу вас, пожалуйста, оставьте. — Видя, что персонал не планирует отзываться на твою простую просьбу, ты говоришь единственное, что еще может хоть немного повлиять на ситуацию: — Дайте нам пять минут. Подождите за дверью.       Через несколько десятков секунд дежурная с явной неохотой принимает решение выполнить пожелание. Перед тем, как выйти, она косо смотрит на меня, сидящего на холодном полу недалеко от койки, поблекшего, совершенно физически, да и морально, опустошенного, как будто предупреждая, что любая моя новая выходка лишь усугубит ситуацию и что поговорить нам уж точно не дадут. Не одним. За закрывшейся дверью я слышу лишь глухой разговор медбратьев о произошедшем. Не желая вдаваться в подробности, я тщетно стараюсь восстановить дыхание. И только тогда, когда в коридоре становится относительно тихо, я решаю поднять голову и встретиться взглядом с твоими голубыми, такими глубокими и влекущими глазами. Как оказывается, полными слез.       Не найдя подходящих слов, я просто вновь подползаю ближе и кладу голову на простынь. Кожа покрывается мелкими мурашками, а сердце звучит так громко, что я уверен, ты его слышишь. И когда поднимаешь руку и притрагиваешься к моему запястью, начинаешь рыдать громче. Я чувствую дрожь и в твоем теле. Я плачу вместе с тобой.       — Антон, ты придурок.       Все два месяца я ожидал услышать любое оскорбление в свою сторону, любое проклятие или желание, чтобы я поскорее умер. Но услышать слово «придурок» — нет. Слишком мягко. Слишком слащаво. Слишком… как будто ты и не сердишься вовсе. Ища в твоих глазах хоть каплю злобы, я не замечаю, как оказываюсь на краю койки, а ты тянешь свои руки для объятия. И такого объятия, которого ты никогда не делал. Такого нежного, но в то же время сильного, будто желающего меня придушить. И не от ненависти.       На душе вмиг становится тепло, словно сердце поместили в искрящуюся от положительных чувств колбу, закрыли и повернули кран, дабы растворившийся до остатка темный черствый орган перемешался с дурнящей, приносящей удовольствие кислотой и вылился во что-то новое. Хорошее. Пленящее. Как и объятия, которые не хочется распускать. Как и мягкие слова, что ты шепчешь мне на ухо. Как «мы» до той самой ночи.       Пока я вдруг не чувствую хлипкую пощечину на своей щеке. От неожиданности, но не от боли, я вздрагиваю и чуть ли не падаю с края матраса. Уставившись раскрытыми глазами на твое приближающееся лицо, я вдруг чувствую жесткое прикосновение губ к губам и будто падаю в неизвестность вместе со всеми своими противоречивыми чувствами. Легкий невинный чмок, а внутри бушует целый ураган эмоций, начиная удивлением, заканчивая удовлетворенностью. Но совесть стала мучить сильнее прежнего. Этот поцелуй. Его не должно быть. Это неправильно. Я не заслужил. Что же ты делаешь со мной, волчонок?       — Что… это значит? — неуверенно шепчу я, беря в свои ладони твои, но не решаясь переплетать пальцы.       — Что я идиот. — Таков твой ответ.       Не поняв смысл этих слов, я слышу, как дверь позади открывается, и в палату входят те медбратья из моего крыла с желанием увести меня туда, где мне место. Невольно я встаю и поддаюсь их спокойному тону, сообщаемому, что отведенное время истекло. Рассудок еще не понимает происхоящего, но и не вызывает того импульса истерики, который был у меня совсем недавно.       — Пока, — говоришь ты, вытирая рукавом больничной рубашки слезы.       — Пока… — отвечаю я в полубреду.

***

      Этой ночью я не мог уснуть. Все происходящее со мной шло не по тому сценарию, который я создал в своей голове. Не было ни ругани, ни проклятий, ни желаний мне умереть в муках. Значит ли это, что я прощен? Что все еще может быть хорошо? Может, я просто окончательно съехал с катушки? Может, это была лишь галлюцинация, а не настоящий ты. Но эти объятия, этот мимолетный поцелуй, вызывающий бурю внутри, не могли врать. Это было на самом деле. И все же, я прощен?..       Ответ на этот вопрос я смог найти лишь через восемь дней после ночной встречи. Во вторую нашу встречу, но уже официальную, без побегов и драм, в свободное для посещения больного время. И подробности заставили меня хотеть умереть еще больше прежнего.