Семь раз отмерь...

      — Хёк, ты дома? — громко вопрошает Донхэ, захлопнув дверь за собой и спешно разуваясь, чтобы скорее пройти из коридора в огромную гостиную и наконец устало бухнуться на диван, развалиться, вытянув ноги, и потребовать у Хёкджэ массаж стоп.       Да, парень прекрасно знал, что Ынхёк дома, потому его вопрос был лишь простой формальностью, неким ритуалом, чтобы хоть немного разбавить подозрительно тягучую тишину между ними, которую уже практически можно резать ножом. Донхэ знал, что Хёк сейчас дома, что он скорее всего в гостиной, чем-то занят, как и всегда: готовит ужин в совмещённой с гостиной кухне, прибирается или же сидит за своим ноутбуком, задумчиво крутит ручку в руках, выписывая на лист какие-то новые идеи, выстраивая хореографию или же подбирая концепты выступлений. Хёкджэ точно дома, он наверняка дома, ведь в гостиной слышен звук телевизора, который в последнее время работает исключительно для того, чтобы в квартире не было так пусто и тихо. Конечно, Хёк дома, в своей квартире, ведь где же ему ещё быть сейчас, перед изнурительными днями бешеного промоушена, во время которых он будет приходить сюда лишь для того, чтобы вздремнуть пару часов перед новым расписанием.       В последнее время Хёкджэ словно специально старается загрузить свой график заботами, не то избегая Донхэ, не то — не желая с ним разговаривать в принципе. Как-то так выходит, что все фотосъёмки и студийные записи треков у них неожиданно стали раздельными — и это безумно непривычно и страшно. Что-то не так, и тонкая нить сомнений натянута, как струна гитары, на которой Донхэ так любил играть что-нибудь для Хёка дождливыми вечерами — нервы на пределе и грозятся вот-вот лопнуть. Донхэ не любит ждать, не любит слишком большое количество тайн и загадок, которые в последнее время проходят мимо него — и не любит, когда Хёк ведёт тебя так.       Каждый раз, после того, как они поссорятся и помирятся, Хёкджэ клянётся на всём, что его любимый подсунет ему под руку, от Библии до манго, что он делает это не специально, но всё равно при каждой новой ссоре Донхэ начинает казаться, что Ынхёк действует по одному и тому же сценарию. Каждый раз Хёк, достигая пика их конфликта, просто резко замолкает, практически онемев — и Донхэ это безумно бесит. Хёкджэ не отказывается от диалогов, он вполне себе спокойно реагирует на нескончаемый поток вопросов от Донхэ, хоть и отвечая на них без привычного энтузиазма, но всё равно между ними что-то меняется: словно ледяные оковы сжимают горло Хёка, не позволяя ему быть таким же, как прежде — общительным и нежным Ынхёком.       Может, потому после примирения Донхэ так любит целовать шею Хёкджэ: парень всегда так жарко припадает к ней губами, как одержимый, ласково касается кончиком языка чувствительной кожи на кадыке Хёка, и, не сдержавшись, обязательно оставляет тёмный засос на практически белоснежной коже — и довольно смеётся, когда, снова не успев удержать любимого от этой авантюры, Хёкджэ тепло ворчит из-за того, что на коже останется слишком заметный след, который ни одним тональным кремом не удастся перекрыть. Всё это, такое прекрасное и редко дозволенное, каждый раз приводит Донхэ в восторженный трепет: бессмысленно отрицать то, что он по-своему зависим от Хёкджэ, что он втрескался по уши и не может (да и не хочет) это контролировать. И парень уверен, что Хёк испытывает те же чувства, хоть и переживает их менее очевидным для окружающих способом — Хёкджэ будет до последнего держать всё в себе, пока не будет уверен целиком и полностью, что его чувства не принесут никому неприятности. Но с Донхэ Хёк совсем другой, более открытый и искренний, смелый и решительный в своих чувствах… если они не в ссоре.       Но сейчас Донхэ, избавившись от своих туфель, спешит в гостиную, чтобы наконец увидеть Хёкджэ — и, возможно, попытаться выяснить в очередной раз, что же такого произошло между ними. Топая как бизон, чтобы Хёк точно не сомневался, что Донхэ уже вернулся (как будто такой грохот трудно не расслышать), парень добирается до края коридора и фактически врывается в гостиную, намереваясь явить себя перед Хёкджэ во всей красе.       Хёк, разумеется, дома, как Донхэ и думал — парень удобно устроился на диване, с комфортом вытянув ноги и оперевшись пятками о подставленный стул с мягким сиденьем, чтобы дать крови немного отхлынуть со стоп — довольно популярный приём для столь активных людей, у которых редко выдаётся свободная минутка на самих себя. Хёкджэ, слегка взъерошенный после душа, с подсохшими чёрными прядями, в просторной футболке и широких мягких домашних штанах похож на своеобразного ленивого домовёнка: Донхэ практически уверен, что Хёк хлопотал по дому весь день, пока он сам был на фотосессии — и теперь Ынхёк отдыхает после всех этих важных дел, смотрит телевизор и ест спелую клубнику.       — Как всё прошло? — Хёк задаёт свой вопрос так обыденно и убийственно-спокойно, что Донхэ даже вздрагивает от неожиданности, но после, поворачивая голову, Хёкджэ оглядывает вернувшегося парня своим пристальным взглядом, тем самым характерно-внимательным взглядом, который даже во время ссоры Хёк никак не может скрыть или изменить. В такие моменты Донхэ прекрасно понимает, что Хёкджэ беспокоится о нём, что он хочет узнать, в какие приключения парень вляпался в процессе фотосессии, и был ли тот в восторге от нового фотографа агентства — Донхэ очень придирчив к фотографам и их технике, и это тоже не было ни для кого секретом. Но Хёк не задаёт все эти безусловно важные вопросы — он лишь спрашивает коротко и по делу, и Донхэ понятия не имеет, как на всё это реагировать и что отвечать.       — Всё бы ничего, но мне опять пробрили бровь, — Донхэ решает начать с самой главной сегодняшней беды, чтобы хоть немного разжалобить Хёка и чуть подтопить тот лёд между ними своим характерно подрагивающим от переживаний и тяжести испытаний голосом. — Как будто им мало того, что меня решили обесцветить…       Парень слишком поздно понимает, что от только зародившегося было успеха он тут же усугубил ситуацию — для Хёкджэ обесцвечивание волос всегда было больной темой из-за чрезмерной чувствительности кожи головы к такому количеству окислителя, тогда как Донхэ хотя бы в этом походил на обычных людей и не испытывал такого дискомфорта, как было у Хёка. Но сказанного не воротишь — малейшая капля интереса в глазах Хёкджэ тут же тухнет, и, качнув головой, парень снова возвращается своим вниманием к уже практически пустой мисочке с клубникой. Взяв правой рукой одну из последних ягод и, не позволяя капле воды стечь с бока крупной ягоды и упасть на его одежду или на обивку дивана, Хёк, задумчиво глядя на происходящее на экране телевизора, неспешно погружает ягоду в рот и неторопливо жуёт, словно считая разговор исчерпанным, или, скорее, догадываясь, что Донхэ не выдержит, не будет стоять у стены столбом и уже пройдёт куда-нибудь и займётся своими делами.       В целом так и вышло. Сперва Донхэ, как заворожённый, наблюдает за тем, как, поедая клубнику, Хёкджэ выглядит одновременно и снобом-эстетом и невыносимо прекрасным соблазнителем: парень изящно держит спелую, практически алую ягоду двумя пальцами, поджимая остальные пальцы к ладони, приоткрывает рот и чуть высовывает вперёд кончик языка — Хёк каждую ягоду словно старается уложить на языке, чтобы прочувствовать этот характерный свеже-сладкий привкус. Застыв на месте и едва вспоминая, что ему нужно дышать, Донхэ неотрывно смотрит, как капли сладкого сока поблёскивают на пудрово-сливовых губах Хёка, как он то и дело коротко облизывается и легко прикасается влажными подушечками пальцев к уголкам рта. Донхэ рефлекторно сглатывает, шумно выдыхая: ему трудно понять, откуда в его простом и понятном внутреннем мире вдруг возникло желание забраться к Хёку на колени, усевшись лицом к его лицу, и, не отводя от старшего пристального взгляда, мягко перехватить руку Хёкджэ на полпути к миске с ягодами, бережно придержать за запястье и припечататься губами к тонкой паутине венок, заметной сквозь как будто просвечивающую, практически перламутровую светлую кожу. Донхэ хочется быть мягким и неспешным, ему хочется выцеловывать каждый крохотный участок на ладони Хёка, а затем перейти на тыльную сторону, постепенно спускаясь к костяшкам. Донхэ хочется поцеловать каждый из этих родных и любимых пальцев, задержаться на указательном и медленно погрузить его в рот, дразняще посасывая. — «Против такого он точно не устоит…» — парень не сомневается, что после такого действа Хёкджэ сдастся, окончательно и бесповоротно — и ссора будет окончена, и именно поэтому, оживившись, он торопливо подбирается к дивану и усаживается рядом, с любопытством заглядывая в опустевшую миску, чтобы снова выдумать хоть какую-то тему для разговора:       — Что, даже ни ягодки мне не оставил? Может, я тоже хотел попробовать…       — Можешь достать из холодильника и помыть. Я не знал, во сколько ты вернёшься, — Хёкджэ невозмутимо пожимает плечами, не зная, что своими словами он конкретно обломал все планы Донхэ на их примирение. Парень-то рассчитывал, что можно будет воспользоваться возможностью и заявить, что тогда он попробует вкус этих ягод напрямую с пальцев Хёка, но, как в принципе и всегда, всё пошло не просто не по плану — а диаметрально противоположно ожиданиям и намерениям Донхэ. — «Тогда придётся перейти к более кардинальным методам…» — думает парень, нацелившись сразу в центр мишени — на губы Ынхёка, такие манящие и притягательные, особенно когда они так близко, стоит только потянуться чуть ближе.       — Те ягоды холодные. У меня есть идея получше, — хитро улыбнувшись, Донхэ откладывает пустую миску на небольшой журнальный столик, чтобы не смахнуть её на пол случайно размашистым движением руки или невольно дёрнувшейся ноги — пожалуй, пока между ними странное и непонятное напряжение, подобная предусмотрительность не будет лишней. — «Не хватало ещё, чтобы Хёк взбесился из-за треснувшей миски…» — думает парень, уверенно забираясь на бёдра Хёкджэ и уютно устраиваясь на его ногах, надеясь, что швы и простроченные карманы на его джинсах не будут ощущаться Хёком через ткань домашних штанов.       — Какая же? — Хёк по-прежнему невозмутим, хотя, к удивлению Донхэ, он даже не попытался ни приобнять парня, ни пригладить пальцами его уложенную средством серо-белую чёлку, ни, на худой конец, спихнуть любимого наглеца со своих ног. Хёкджэ не делает совсем ничего, что бы могло дать Донхэ намёк на то, что примирение может случиться здесь и сейчас, но в то же время Хёк не делает и ничего такого, что могло бы развить этот молчаливый конфликт до вселенского масштаба. Более того, Хёкджэ даже свободнее откидывается назад, на спинку диванных подушек, и чуть поводит плечами, немного приподнимая их и таким образом заставляя свои руки зависнуть в воздухе, слегка разводя их в стороны. Решив, что подобное поведение Хёка не означает «нет, Донхэ, перестань», парень без лишних слов подаётся корпусом вперёд, оказываясь нос к носу с Хёкджэ, и практически шепчет в его губы, касаясь их лишь своим дыханием:       — Кажется, ты немного испачкался…       А дальше Донхэ, по-прежнему не находя никакого сопротивления, смелеет и решительно придвигается ещё ближе, наконец, добравшись до податливых губ Хёкджэ. Ухаживать за своими губами Хёк всегда умел — по первости многие посмеивались над тем, как дотошно Хёкджэ наносил вечерами маски для губ и регулярно пользовался гигиеническими бальзамами. Но затем Донхэ решил поддержать парня, чтобы быть с ним по одну сторону этих беззлобных и частых шуток, и тоже начал пользоваться подобными бальзамами на публике, даже отчасти втянувшись в это дело.       И вот сейчас труды Хёкджэ более, чем ощутимы — его губы слегка влажные после сочных ягод, мягкие и нежные, ни единой сухой трещинки. Донхэ несдержанно, но тихо постанывает в поцелуй, мягко обхватывая лицо Хёка руками и бережно поглаживая большими пальцами его щёки. Он надеется, что Хёкджэ не оттолкнёт, не продолжит эту жестокую пытку своим прицельно-уничтожающим равнодушием — и Хёк всё-таки отвечает на поцелуй, тихо выдохнув через нос и подавшись чуть ближе. Донхэ совсем немного повиливает бёдрами, старательно ёрзая на ногах Хёкджэ, и медленно спускает руку с щеки любимого на шею, уводя пальцы вниз и неспешно поглаживая Хёка по груди через ткань тёмной футболки. — «Сердце не может лгать», — Ынхёк уже много раз говорил это Донхэ, несмотря на то, что парень запомнил эти слова с первого раза: скорее всего, Хёкджэ просто нравилось это говорить в подходящие моменты, и столь редкому капризу любимого Донхэ не мог, да и не хотел отказать. И сейчас эта фраза сработала против самого Хёкджэ: несмотря на то, что парень продолжает сидеть практически неподвижно, не прикасаясь к Донхэ даже украдкой, его сердце выдаёт Хёка и все его переживаемые чувства, ну или хотя бы их часть. Сердце Хёкджэ начинает биться чаще, и Донхэ чувствует это тягучее, учащённое, но относительно размеренное биение даже подушечками пальцев, не говоря уж о всей ладони, и, разорвав поцелуй, Хёк шумно вздыхает, продолжая держать глаза прикрытыми, с чуть подрагивающими от напряжения ресницами, точно парень изо всех сил пытается удержать всё под контролем, что Донхэ одновременно и расстраивает — и восхищает. — «Он всегда такой…»       Хёкджэ всегда такой — со стальным характером, невозмутимый и рассудительный, спокойный и уверенный. Практически всегда, если дело не касается Донхэ. Только тогда в Хёке просыпается та самая искорка, которую Донхэ умудрился разглядеть с самого начала их знакомства — вся та неловкость, неуклюжесть, смущённые улыбки и звонкий смех, — всё это делает Ынхёка Ынхёком, иначе это был бы совсем не он. И Донхэ любит в Хёке каждую из этих сторон, даже если это холодное молчание и отчуждённость его немного раздражают. Ну, хорошо — много. Но если сейчас удастся хоть немного согреть Хёкджэ, хотя бы чуть-чуть стереть с его красивого лица эту застывшую маску отрешённости — то это уже будет огромным шагом вперёд.       Но Хёк продолжает держать свои руки в стороне, даже когда пальцы Донхэ сползают ещё ниже, пробираются под низ футболки и мягко оглаживают напряжённый живот Хёкджэ, из-за чего парень даже вздрагивает, но по-прежнему не предпринимает никаких попыток ни помешать Донхэ — ни поддаться его напору и перейти на ту же волну. Хёк не делает ничего, и парень решает попробовать снова, сделать хоть что-то, чтобы лёд тронулся.       — Я по тебе так скучал… — шепчет Донхэ, игриво спуская руку ещё ниже и медленно оттягивая резинку домашних штанов Хёкджэ, по-прежнему не получая никакого сопротивления. — А… а ты?       — И я, — голос Хёка такой тихий, такой неожиданно возникший и тут же оборвавшийся, словно парень сам не хотел себе в этом признаваться, не говоря уже о том, чтобы сообщать об этом Донхэ, но сделанного не воротить — Хёкджэ попался. Довольно улыбнувшись, парень переносит вес на одну сторону и тянет Хёка за собой на диван, шлёпнувшись спиной на мягкие подушки и жарко обшарив плечи и спину Хёкджэ, податливо потянувшегося следом и нависающего над ним. Оперевшись руками о диванные подушки, Хёк наклоняется ближе, жадно целует Донхэ и несдержанно стонет от удовольствия. — «Наконец-то это снова он», — парень практически ликует, нетерпеливо стаскивая с Хёка его футболку и откидывая её куда-то в сторону, не контролируя, куда та приземлится, на подлокотник дивана, на журнальный столик или на пол. Подобные мелочи кажутся такими неважными, ведь Хёкджэ сейчас рядом, он так близко и думает только о Донхэ — ну что ещё надо для счастья?       — Прикоснись ко мне, — требовательный стон сам срывается с губ Донхэ: ему не хватает всего того обилия прикосновений и поглаживаний, которые сопровождают большую часть их совместной жизни. Конечно, губы Хёкджэ, которые оставляют цепочку влажных поцелуев на его шее, по-своему невероятны и за одно их прикосновение к бронзовой коже Донхэ парень готов пожертвовать многим в своей жизни. — «Особенно эти губы так красиво смотрятся на моём члене, когда Хёк сосёт…» — Донхэ уже готов задохнуться от одной только мысли об этом — настолько ему не хватает внимания и ласки Хёкджэ в последние дни. Даже дышать становится трудновато из-за узких джинс, пояс которых пережимает низ его живота. — «Может, он наконец расстегнёт мне пуговицу?» — Донхэ готов умолять об этом, просить и жалобно поскуливать, только бы Хёк наконец уже расстегнул пуговицы его рубашки и наконец стянул с него такие лишние джинсы вместе с бельём. Но от ответа Хёкджэ все затуманенные мысли резко проясняются, фактически ударяя Донхэ тяжёлым обухом изнутри, от негромкого, но уверенного ответа Хёка:       — Не могу.       — Почему? — у Донхэ даже голос дрогнул от неожиданности того, что сказал Хёк: засуетившись, он немного отползает от Хёкджэ и, подтянувшись на дрожащих руках, усаживается, растерянно уставившись на любимого. — Что… что-то произошло?       Хёк не отвечает, с тихим вздохом подаваясь назад и снова усаживаясь на диване. В этот раз парень не избегает взгляда Донхэ, он смотрит по-прежнему внимательно и неотрывно, но при этом во взгляде Хёкджэ сейчас столько печали и обиды, что Донхэ теряется окончательно. — «Что же случилось такого, что ты так расстроен?..»       — Хёкджэ… из-за чего ты так себя ведёшь? — парень решает спросить напрямую, пусть их очевидное возбуждение уже не скрыть и скоро оно начнёт приносить дискомфорт. — Что тебя так обидело?       — Просто я… не хочу, чтобы тебя кто-то касался, — довольно туманно отвечает Хёкджэ, погрустнев ещё больше и тихо добавив то, что расставляет всё по своим местам. — Особенно такими… несуразными пальцами.       — Несуразными пальцами? — переспрашивает Донхэ, не понимая, что происходит. Конечно, у Хёка долгое время была целая гора комплексов, начиная от его худобы и заканчивая длинными, вытянутыми стопами, но Донхэ полагал, что они разобрались в этом вопросе, так как каждый из комплексов Хёкджэ касаемо его внешности парень устранял лично, множество дней воздавая хвалы «проблемным чертам внешности» и старательно их зацеловывая до такой степени, чтобы Хёк даже не сомневался, что в нём есть что-то некрасивое. Но пальцы — это что-то новое, так как до этого беспокойства Хёкджэ касаемо этих частей своего прекрасного тела Донхэ не замечал. — «Кто или что заставили Хёка считать, что его пальцы… несуразные?» — искренне недоумевает парень, продолжая таращиться на любимого, как на ополоумевшего. — «В его лексиконе такого слова я вообще прежде не слышал!»       Но это слово Донхэ кажется подозрительно знакомым, как будто он сам не так давно употреблял его. — «Вот только где это было, и почему Хёк это запомнил…» — Хёкджэ не даёт больше ни единой подсказки, и Донхэ приходится справляться с этим самому: он усиленно думает и пытается вспомнить хоть что-то из последних событий, что могло настолько вывести Хёка из состояния равновесия. Из того, что происходило у них до этой напряжённой атмосферы Донхэ помнит только сумбурную подготовку к выпуску нового альбома, продумывание идей и решение снимать большую часть процесса подготовки в виде этакого короткометражного шоу. Где, что и каким образом могло произойти, да ещё и без ведома Донхэ — парень даже представить не может, пока не вспоминает кое-что, из-за чего всё встаёт на свои места.       — «Так вот, в чём дело!» — Донхэ одновременно хочется и возмутиться — и рассмеяться, когда он понимает, о чём идёт речь. Всему виной то треклятое мини-интервью, когда все участники группы сидели в одной комнате и отвечали на вопросы, подобранные видеорежиссёрами и другими сотрудниками агентства. Донхэ выпала очередь отвечать одним из последних, и когда он прочитал на карточке вопрос: «Пальцы кого из мемберов вы считаете самыми привлекательными?», то практически не думал над ответом, с улыбкой выпалив:       — О, думаю, самые красивые пальцы у нас у Хичоля и Кюхёна.       От его ответа ребята только рассмеялись, многозначительно переглянувшись. Донхэ тогда недоумевающе покосился на них, не зная, в чём причина всеобщего смеха, но Рёук весьма терпеливо пояснил причину веселья, с плохо скрытой беззлобной усмешкой уточнив:       — А что, пальцы Хёкджэ ты не считаешь привлекательными?       — Ну почему, вполне считаю, — нисколько не смутившись подобному вопросу, Донхэ захихикал, беззаботно пожимая плечами. — Но Хёк столько танцует и занимается брейк-дансом, а там нужно сильно опираться на руки, так что до рук нашего утончённого хёна ему далеко. Ну и у Кюхёна удивительно длинные и ровные пальцы. А у Хёка они немного… несуразные, что ли.       И, видимо, именно эти слова так задели Хёкджэ, что тот, пропустив части назревания конфликта и проведения грандиозного скандала, сразу перешёл к своей тактике отстранения и молчания. — «Но это же было просто шоу… почему он так отреагировал?» — теперь Донхэ даже жаль, что он не догадался о причине изменения поведения Хёка раньше — может, они бы уже давно решили это недоразумение и всё снова стало бы хорошо и прекрасно.       — Хёк, ты шутишь? — Донхэ не выдерживает и спрашивает первое, что приходит ему в голову, когда ситуация хоть немного проясняется. — Ты из-за этого так расстроился? Ну не мог же я сказать в очередной раз, что я люблю каждую частичку твоего прекрасного тела — фанаты и так уже вовсю скандируют про наши отношения. Так что я решил, что Кюхён и Хичоль вполне подойдут для моего ответа — у мелкого и вправду пальцы красивые, а Хичоля попробуй не похвали в вопросах рейтинга красоты, он же потом мозги бы мне выел палочками для еды! Да и почему ты сразу после съёмки не подошёл ко мне с этим вопросом?       — Не знаю… Может, потому, что ты прав, — вздыхает Хёкджэ, покачав головой. — Я действительно столько занимался танцами с самого детства, так что пальцы у меня вечно были выбиты, как у спортсменов. Они не такие прямые, как у Кюхёна, и не такие изящные, как у Хичоля…       — Но это твои пальцы, — мягко отвечает Донхэ и, игнорируя свой уже начинающий побаливать от напряжения член, парень придвигается ближе и обхватывает лицо Хёка руками, вынуждая таким образом посмотреть на него. — Твои, понимаешь? Я всё в тебе люблю — каждую твою родинку, каждую ресницу, даже ту, криво растущую, которую ты периодически выдёргиваешь и потом материшься минут пять от боли.       Хёкджэ от этих слов слабо улыбается, явно вспомнив эту треклятую ресницу, которая мучает его уже множество лет из-за того, что вырастает криво, раздражая глаз, из-за чего приходится её то и дело выдёргивать, чтобы не тереть глаза ежеминутно. Но Хёк всё ещё грустный, и Донхэ начинает понимать, как сильно Хёкджэ расстроился — и как парень забыл, что его любимому достаточно лишь одного неосторожно высказанного комментария, чтобы расстроиться. Конечно, Хёк профессионал и перед другими людьми, перед камерами и на сцене он будет вести себя безукоризненно, но критику парень будет очень тяжело переживать — и теперь Донхэ очень жаль, что он не подумал об этом, когда так спешно отшучивался от вопросов Рёука.       — Хёкджэ, я люблю всё в тебе. Клянусь, — Донхэ говорит тихо и без привычных весёлых ноток, чтобы парень не сомневался в его искренности. — Я не хотел тебя обидеть и… тебе не кажется, что ты достаточно меня наказал? Я… ты так давно не прикасался ко мне, и я просто с ума схожу.       Хёк лишь снисходительно смотрит на парня напротив, кажется, уже смирившись с тем, что его угораздило влюбиться в такого авантюриста с шилом в одном месте, что Донхэ расценивает как добрый знак. Но ему хочется больше, хочется исправить свою ошибку и изгнать из головы Хёка даже мысли о том, что что-то в теле Хёкджэ некрасивое, особенно пальцы. Хёк вздыхает немного громче — и Донхэ порывисто целует его, скрепляя свою клятву самым искренним, что может быть на свете — своей любовью.       — Ты больше не взъерошиваешь мои волосы, не опираешься о моё плечо, не берёшь меня за руку, не кормишь ягодами с рук — и это худшее, что может быть на свете, — шепчет Донхэ, снова потянув Хёкджэ за собой, на диван, надеясь, что в этот раз ситуация изменится и Хёк оттает. — Я не хотел причинить тебе боль. Накажи меня как угодно, но не так жестоко…       — Не так жестоко, значит? — Хёкджэ кривовато улыбается, подаваясь напору Донхэ и снова нависая над ним, внимательно рассматривая притихшего парня под собой. Проходит минута, которая показалась Донхэ чуть ли не вечностью: время словно застыло, пока Хёк рассматривает его так жадно, с отголосками обиды во взгляде, но так плотоядно, словно он дикий зверь, что наконец добрался до своей добычи. И когда парень уже готов всхлипнуть от отчаяния, Хёкджэ заметно смягчается и тихо добавляет:        — Ну хорошо.       И Донхэ даже представить не мог, во что он вляпался, когда попросил об этом: Хёк тут же уверенно пропихивает колено между ног младшего, старательно задевая через джинсы его и без того гудящий от напряжения член. В этот раз Хёкджэ словно специально не касается Донхэ руками, даже несмотря на то, что парень под ним извивается, слегка царапает живот Хёка и спускает руку ниже, мягко сжимая возбуждённый член старшего через ткань домашних штанов. Нет, Хёкджэ, с трудом сдерживая рвущиеся с губ стоны, упрямо расстегивает рубашку младшего с осторожностью, чтобы даже случайно не задеть тело Донхэ, и умудряется без проблем совладать с тугой пуговицей джинс и потянуть за язычок молнии, благодаря чему парню удаётся хотя бы вдохнуть полной грудью.       — Хёкджэ… — Донхэ жалобно просит, умоляет, поскольку не чувствовать Хёка совсем — это ужасно. Если несколько минут назад парень ещё был уверен, что они с Хёкджэ смогут друг другом насладиться даже без таких условностей, как прикосновения рук Хёка, то теперь Донхэ готов расплатиться даже своей жизнью за то, чтобы любимый к нему прикоснулся, осознанно и нежно, также бережно и напористо, как и раньше. Но Хёк не слушает его: осторожно подцепив пальцами стороны рубашки, парень откидывает их в разные стороны, открывая себе доступ к торсу Донхэ, а после Хёкджэ спускается чуть ниже, наклоняясь к напряжённому животу любимого, и мягко целует его, продолжая опираться руками о диванные подушки. Донхэ пропускает шумный, хриплый вздох, невольно дёрнувшись на диване, а после этот вздох превращается в протяжный стон, когда Хёк поднимается поцелуями немного выше, едва касается губами тёмной бусины соска и совсем легко сжимает, тут же отпустив и влажно лизнув потвердевший от его прикосновений сосок.       — Хёкджэ, пожалуйста… — Донхэ почти хнычет, запуская пальцы в волосы Хёка и прогибаясь в спине, подталкивая свою чувствительную к таким ласкам грудь ближе. Донхэ сгибает ногу в колене и пытается хотя бы потереться им о член Хёка, ведь тогда будет шанс, что Хёкджэ не выдержит и наконец прикоснётся к нему рукой, закончив свою жестокую пытку. И Хёк практически смеётся: подобные мучения Донхэ явно веселят его, поднимая тем самым не только настроение и самооценку, но ещё и член Хёкджэ, так что всё вроде как должно быть к лучшему. Да и Донхэ заслужил наказание за свою неосмотрительность, но легче от этого парню не становится — Хёк ласкает его лишь губами, снова спускаясь ниже и каким-то ловким движением рук умудрившись стянуть с Донхэ джинсы и бельё, так и не прикоснувшись пальцами к разгорячённому телу любимого.       — Хёкджэ, прошу тебя! — Донхэ стонет громче, когда умелые губы Хёкджэ касаются его члена — наверное, сегодня впервые в жизни минет от Хёка не приносит такого удовольствия. Нет, Хёкджэ старается со всей страстью и напором, его пухловатые губы, ритмично двигающиеся по твёрдому члену, выглядят восхитительно, но это всё больше походит на пытку — рук Хёка не хватает, и Донхэ никогда бы не подумал, что без какой-то, казалось бы, небольшой части их ласк будет ощущение, что чего-то не хватает, и насладиться ощущениями в полной мере просто не получается. Ещё и Хёкджэ, издеваясь, только наращивает темп движений своей головой, видимо, считая, что Донхэ сумеет достичь пика в таком состоянии.       — Хёкджэ, я… я не смогу так, — Донхэ сдавленно всхлипывает, мотая головой и не находя сил даже на то, чтобы ритмично двинуться бёдрами навстречу мокрому рту — без рук Хёкджэ всё стало не так, как надо. — Прошу, прикоснись ко мне, иначе я… Я не могу, Хёк…       Донхэ поверить не мог, что в таком вопросе он окажется настолько чувствительным: парень даже чувствует, как первая слезинка предательски скатилась по его щеке. — «Только бы Хёк этого не увидел…» — Донхэ в панике пытается украдкой стереть её со своего лица, не желая, чтобы Хёкджэ счёл себя виноватым в сложившейся ситуации, но, как оказалось, Хёк всё увидел.       — Не плачь, Донхэ, — Хёкджэ снова нависает над ним, глядя в поблескивающие от подступающих слёз глаза Донхэ, и, перенося вес на одну руку, мягко проводит большим пальцем по его коже, стирая слезу с щеки. И именно в этот момент у Донхэ срываются все замки самоконтроля с его чувственной души: разрыдавшись во весь голос, он обхватывает обеими руками запястье Хёкджэ и прижимает его руку к своей щеке, трётся о ладонь, как обезумевший, притягивает руку Хёка ближе к губам и часто целует, зажмурившись от переполнявших его эмоций. Донхэ чувствует вес тела Хёкджэ — тот, согнув другую руку, аккуратно ложится сверху, стараясь не давить на возбуждённый член любимого, и, чуть повернув свободное запястье, мягко касается пальцами волос Донхэ, ласково перебирая густые пряди и терпеливо дожидаясь, когда у того пройдёт первая вспышка нахлынувших эмоций и чувств.       — Я не хочу терять тебя… даже небольшую часть тебя, — Донхэ шмыгает носом, наконец, опомнившись и разжав пальцы прежде, чем на тонком запястье Хёкджэ остались бы синяки — и Хёк осторожно передвигается ближе к спинке дивана, чтобы кое-как уместиться вдвоём на этом большом диване. Наконец, это недоразумение разрешилось, и теперь у них есть целая ночь, чтобы восполнить нехватку друг друга, ведь Хёкджэ тоже было безумно сложно. Сознательно избегать прикосновений к Донхэ, самому любимому и желанному на свете, было непросто, так как постоянно хотелось сорваться и запустить пальцы в эти светлые волосы, легко и украдкой задеть рукой руку Донхэ, ну или провести пальцами по его предплечью, коснуться этой бронзовой кожи, такой мягкой и приятной. Но теперь всё это не важно, ведь они во всём разобрались — и, как оказалось, Донхэ не может прожить без его рук. Все эти напряжённые моменты определённо стоило пережить, чтобы услышать такое признание и не сомневаться в его искренности.       Осталось только решить одну немаленькую проблему и, мягко коснувшись пальцами торса Донхэ, Хёк медленно ведёт руку вниз, оглаживает подтянутый бок. Донхэ перестаёт всхлипывать, потянувшись к Хёкджэ и пытаясь поцеловать его, и Хёк больше не намерен отказываться от этого. Довольно постанывая в поцелуй, Хёкджэ спускает руку ещё ниже, обхватывает напряжённый член Донхэ и, желая помочь любимому достичь оргазма, Хёк быстро и ритмично двигает рукой по влажной плоти, с удовольствием слушая, как Донхэ скулит, разрывая поцелуй, чтобы хоть немного вдохнуть воздуха, которого катастрофически не хватает.       — Да, Хёкджэ, пожалуйста… Хёкджэ… — Донхэ стонет всё громче, чуть повернувшись для удобства Хёка, и с наслаждением вытягивается на диване, отдаваясь всеми мыслями и ощущениями под власть умелых пальцев Хёкджэ, и старший внемлет его просьбе. Хёк прекрасно знает, как Донхэ нравится, что нужно сделать, чтобы тот кончил от его руки в любой момент, когда Хёкджэ только этого пожелает: приостановиться, чуть сдавить мягкую головку, всего на пару секунд, а затем резко двинуться рукой вниз по стволу члена, плотно сдавливая его — и от этого Донхэ, хрипло хватающий ртом воздух, тут же протяжно стонет, по телу проходит судорога и он наконец кончает, в беспамятстве простонав имя Хёка и с облегчением обмякнув на диване.       Донхэ так красиво лежит, пытаясь вдохнуть полной грудью, часто моргая и силясь разглядеть хоть что-то из-за цветных пятен перед глазами — и Хёкджэ, любуясь им, медленно поглаживает Донхэ по груди своей рукой, сжав пальцы — внутренняя сторона ладони и пальцев вся испачкана липким семенем, потому замарать Донхэ не хочется, но от этого прикосновения парню явно становится легче — он дышит гораздо свободнее, он снова смотрит на Хёка своим взглядом, полным любви и обожания, и он больше не плачет, и последнее для Хёкджэ сейчас самое главное.       — Ты больше не злишься?.. — тихо вопрошает Донхэ, ещё не успев как следует отдышаться: не обращая внимание на то, что он голый, парень просто накрывает руку Хёкджэ на груди своей рукой — и наконец позволяет себе облегчённо выдохнуть. — «Он действительно сказал это на камеру не со зла», — понимает Хёк, наблюдая за раскрасневшимся Донхэ и, не выдержав, коротко чмокает его в кончик носа, чем приводит парня в довольно милое смущение. — «И он действительно любит меня таким, какой я есть. Всё это было так глупо…»       — Нет, я не злюсь, — мягко произносит Хёкджэ, уже практически позабыв о том, что он сам возбуждён и что это возбуждение уже приносило ему дискомфорт: все ненужные мысли и ощущения просто исчезли, когда он увидел слезу, стекающую по щеке Донхэ. Всё остальное стало столь неважно: даже о собственных комплексах можно позабыть, когда твой любимый так расстроен из-за этого. Да и Хёк не сомневается, что, как только Донхэ отдышится и успокоится, он со всем энтузиазмом займётся его возбуждением, и их тоска друг по другу утолится только под утро, когда они рухнут на постель без сил — это всего лишь вопрос времени.       — Ты любишь всё во мне, — Хёкджэ тихо повторяет слова самого Донхэ, убедившись, что тот вполне осознанно смотрит на него своими шоколадными, практически сияющими от радости глазами. — И всё во мне любит тебя, Донхэ. Без остатка. Даже мои «несуразные пальцы».