Закрой глаза, когда начнут стрелять

Оказывается, что лопатками в плиточную стену — это, во-первых, хреновое начало дня, а во-вторых, достаточно, мать его, больно. Сердце, колотящееся без ума и совести, подступает прямо к глотке, и если этот белобрысый громила надавит на его грудину еще немного, Рыжий рискует его выплюнуть. Оно, кровавое и небьющееся, грузно прокатится по полу пару-тройку раз и остановится прямо у начищенных кожаных ботинок Чэна. Твою, сука, мать. Блять. Блять-блять-блятьблятьблять. — Я еще раз спрашиваю, — спокойно и холодно говорит Чэн, — что ты делал в Колонии? А Рыжий уже и забыл про Колонию. Вот прямо сейчас, когда белобрысый мудак вжимает его всем своими миллионами, кажется, килограммов бесконечных мышц в стену. Вообще обо всем забыл. И о Тяне, и о Колонии, и о Психушке, и имя свое собственное, и сколько ему, твою мать, годиков. Он остервенело смотрит снизу-вверх на лицо мужика — оскаленное и кровожадное — и игнорирует голос Чэна. У того кончается терпение. Это очевидно по хватке, которая усиливается на груди Рыжего. — Последний раз, — Чэн выдыхает. — Почему Тянь дал тебе номер? — Да я ебу, что ли, — сипит Рыжий. — Я, блять, откуда знаю, зачем ему это? Он забывает про «поменьше мата», чувствует только отчаянно острую боль в районе солнечного сплетения. Мужик давит его в стену, одним предплечьем пережимая глотку, и Рыжий при всем желании не смог бы сейчас задушевно поговорить с этим гребаным пижоном — достаточно сложно разговаривать, когда воздуха не хватает даже на то, чтобы дышать. Да, из них двоих Тянь — психопат поменьше. Потому что этот психопат вообще жесть. Чэн устало выдыхает. Мыльный пузырь его терпения вот-вот рванет. — У тебя была одна задача: докладывать мне о его поведении и состоянии и не влезать не в свое дело. Колония — не твое дело. Это ясно? Да все ему ясно. Ему давно было ясно. И что Колония не его дело, и Джия, и Оливер, и что в гребаную эту Психушку нельзя было устраиваться, какие бы бабки тут ни платили. Что мама была права в том, что работа эта ему не подходит, что бы она ни имела в виду. И что его заразили, отравили, измучили и высосали. Выжали не то что как лимон — как грязную тряпку, которой моют полы. Которой он моет полы Психушки. Рыжий задерживает дыхание, чтобы оно окончательно не сбилось. Чэн вдруг щелкает пальцами — и громила отпускает его. Поток воздуха рывком врезается в легкие, и Рыжий, сгибаясь пополам, отчаянно его глотает, стыдно и унизительно хрипя. Надо же. Дрессировка высшего класса. Они даже общаются как хозяин с собакой — по щелчку пальцев. Не хватает только угощения в качестве награды. Хоть бы сникерс какой. Баунти. Кит-кат. — Ты даже не представляешь, с чем связался, — говорит Чэн. Это уж точно. Сомнения определенно были, но до этого момента Рыжий и вправду не настолько отчетливо все себе представлял. И ведь даже в голову не пришло, что этот хрен все узнает. Твою мать, это же было так очевидно. Но Рыжий забыл о нем, как и сейчас, прижатый к стенке, на секунду забыл про Колонию. И Тяня, и Джию, и Оливера. И про прокушенную губу Сюин и вкус ее крови, тошнотный и железный. Она, оказывается, успела оставить на его шее засос чуть выше линии плеч, который сейчас выступает из-под ворота его униформы. Рыжий даже не помнит, чтобы она целовала — или кусала, или еще что — его шею. Помнит только ее губы и внезапную вспышку хвои на языке. — На первый раз прощаю, — Чэн пристально на него смотрит. — Но если подобное еще раз повторится — ты пожалеешь. Ага. То есть вот это вот — это он еще не пожалел. Просто супер. Какая, мать его, жалость. Рыжий разгибает корпус только тогда, когда дверь служебного туалета за этими двумя закрывается. Закрывается до истерики тихо и аккуратно. Очевидно, дорого-богато люди не поддаются эмоциям и не хлопают дверьми. Зато неплохо хлопают по морде. Передавленное горло тянуще болит, и ощущение, будто кадык куда-то съехал. Рыжий машинально проверяет его, потирая горло. Никуда кадык не съехал. А вот крыша — вполне себе, и очень далеко. Шок пройдет через три-два-один, и состояние долбанется в минус. Туда, где нет ничего, кроме злости, праведной злости, настоящей и живой даже больше, чем он сам. Злости на Тяня — ведь именно с его приходом все пошло по пизде, и испытательный срок прошел, и кто он, твою мать, вообще такой. И почему он ему помогает. И что происходит. Рыжий едва успевает для приличия и маскировки захватить с собой тележку с ведром и шваброй, прежде чем летит по коридорам в сторону ВИП-ки. И он узнает — почему, зачем и что. Вот сейчас окончательно, потому что это уже край. Край его терпения, мыльного пузыря его мирного существования. Край его края. От злости тошнит. От несправедливости, глупости своей же. Сука. И ведь все — все началось с этого несчастного пидора. Ощущения такие, словно следом за ним по затоптанному грязью ботинок полу тянется огненный след. Горят подбитые недостатком воздуха легкие, и голова кружится, и хочется откашляться, но Рыжий делает еще хуже — бежит, сбивая дыхание, в эту гребаную ВИП-ку, пока у него хватает смелости и ярости, чтобы дать этому мудаку пизды. Тянь стоит у окна и, когда дверь ВИП-ки с грохотом захлопывается за Рыжим, не оборачивается. — Кто ты, блять, такой? — сходу начинает Рыжий ему в спину. В его ровную, как скотина, спину. Лишь плечи немного безвольно опущены, и, кажется, он впервые на его памяти немного горбится — не то чтобы это сильно заметно, да и Рыжий не замечает, просто смотрит ему в спину и сжимает зубы так, что позавидовала бы любая псина. — Я, блять, еще раз повторю, — рычит. — Кто ты такой? Кто твой ебаный брат? Тянь молчит. Спина его точно неестественно ссутулена. Это делает его меньше и ниже. — Хули вы оба до меня доебались? И волосы растрепаны — нет, они, конечно, всегда как гнездо, но. Но. Рыжий замечает. А еще они грязные и слипшиеся, эти его безупречные волосы. — Это ты напиздел ему про Колонию? Нахуя? Тянь молчит — как партизан, или как ублюдок, или как шпион, или как просто самый законченный психопат. Молчит и не оборачивается, будто у него третий глаз на спине, которым он в себя всю злость Рыжего поглощает. Пусть жрет, сука. У Рыжего злости хватит, чтобы прокормить все население планеты на завтрак, обед и ужин. Месяц подряд. Может, годик. — Че ты молчишь? Рыжий помнит, что когда-то он истерически боялся к нему — к ним — прикасаться. Мол, зараза передастся. Мол, он его отравит, грязь всосется через кожу. Так много кто здесь думает, и он так думал. Но это было до его психушечного испытательного срока. Сейчас он не боится резко схватить Тяня за локоть и развернуть на себя. Не боится посмотреть ему в лицо. В его темные глаза, исполосованные красными полосами лопнувших капилляров. В его серый-серый, мертвецки бледный цвет кожи. Рыжий застывает на пару секунд, глядя, как взгляд Тяня медленно ползет из одной точки и утыкается в другую где-то на его лице. Что-то вроде скулы или линии челюсти. Его рот приоткрыт, и губы сухие до кровавых трещин, совсем как у нее, и он стоит, не вырываясь и не реагируя, словно гребаный окоченевший труп, и кожа его под подушечками Рыжего холодная, как у мертвеца. Пальцы стискивают его предплечье. Локоть шершавый и острый. Рыжий это не контролирует. — Ты… — выдыхает Рыжий. — Что с тобой? Он знает, что с ним. Сука, как же все просто, как же все легко, логично и понятно — а до него все равно доходит с опозданием в миллионы километров мыслительного процесса. Насрать, как этот Чэн узнал. Он узнал — и логично, что Тянь не должен был этого делать. Не должен был писать на запястье номер, давать кодовое слово и… вообще ничего он не должен был. Ему нельзя. Им обоим нельзя. — Устал, — вдруг хрипло говорит Тянь. Голос у него севший и тихий, словно он говорит из банки. Тянь подается вперед, не пытаясь высвободить все еще неосознанно сжатую руку, и утыкается лбом в плечо Рыжего. Ему приходится прилично согнуть корпус, и лоб его невыносимо холодный, чувствуется даже через униформу. Он просто кладет голову так, словно Рыжий — его единственная опора, чтобы не упасть. И Рыжий оправдывает это звание. Стоит как столб. Костенеет, каменеет. — Я просто так устал, — говорит Тянь ему в плечо. Его дыхание теплой пощечиной проходится по краю шеи, от него пахнет несвежестью и больницей, и Рыжего пробирает по всей линии позвоночника, проходится по каждому нерву. Он же был нормальным. Он же был в сознании — совсем недавно, пару дней назад, он был просто припизднутым, писал ручкой номер на его руке, улыбался, скалил острые срезы губ. Волосы его были чистыми (эти его сраные волосы), и пахло от него чистым телом и хвоей. Он же… он не выглядел как труп, он не должен так выглядеть. Он же помог ему с Джией, твою мать, какой же он холодный — у него ледяной лоб, ледяные руки, он бессознательно стоит почти вплотную с головой на плече Рыжего и не двигается, вообще не двигается, будто его отключили, будто его накачали сильнее, чем можно было, и дыхание у него медленное и рваное. Он же… он же был в норме, он же был нормальным. У него же просто были мягкие точки от укола капельницы — не более, ничего более, просто как у Оливера, и пододеяльник, и чистая ВИП-ка, и он курил эти вонючие электронные сигареты, заедая своими вонючими сэндвичами, и он же… он же не был как Джия в Колонии — накачанным и безжизненным. Он же не должен быть таким. Он же был нормальным. В своей ненормальной степени. Он же был живым. — Ты… — сипит Рыжий. — Ты… Тянь, бля… Тянь молчит. Дышать ему дается с трудом — это слышно в бесконтрольных толчках воздуха, отдающих в шею. — Тянь, — безнадежно говорит Рыжий. Он даже не задумывается, в какой упор прикасается к нему. Что его больная голова на его плече, что его больное дыхание щекочет шею, что его больное тело практически висит на нем, опирается на него, держится за него. Что собственная рука все еще неудобно держит его за предплечье. И грязь, наверное, уже перетекла, перебралась на Рыжего полностью, как симбиот. Джия в Колонии влетает в его объятия без поворотов — отчаянно и кричаще. Тянь сейчас упирается в него так же — отчаянно. Молча. — Пошли, — Рыжий отталкивает его. — Эй, иди, бля, сюда. Он же… он же… Рыжий тянет его за собой, сжимая руками его безвольно опущенные плечи, и ведет к кровати. Простыни чистые, но скомканные. Наверное, его завели в палату и уложили на кровать — спи, мол, откачивайся. А он встал. Он зачем-то встал, этот придурок, пошел к окну и стал в него смотреть — там же свобода, воздух, деревья, еб твою мать, он же не должен быть таким. Он же был в норме. Он, сука, был нормальным — просто припизднутым. Просто законченным психопатом. Просто долбанутым. Ублюдком. Сволочью. Но не так. Только не так. — Да ложись ты, — шипит Рыжий и насильно усаживает его на кровать. Та прогибается под его весом, и Тянь снова замирает. Рыжий машинально делает шаг назад, смотрит на то, как тот не двигается, и да пошло все нахер. Подается обратно, давит ему вспотевшими ладонями на плечи, говорит сипло что-то вроде «ложись, бля, прошу тебя» и толкает на кровать, как невменяемого. Тянь слушается. Ложится. Утыкается пустым взглядом в потолок. Он обдолбан по самые гланды. У него, наверное, сейчас перед глазами вертолеты. Искрящиеся ядерные ракеты. А Рыжему становится страшно. Еще одним страхом, самым новым из всех. Он не должен быть таким. Джия не должна быть такой. Оливер. Потому что без этого — они вменяемые. Нормальные. Адекватные. Они не лезут его травить. Мама была права во всем. В том, что они тоже люди — не какие-то мифические животные, диковинные создания, они не серийные маньяки. И в том, что в Психушку нельзя было соваться. Ему не нужно это. Не нужна эта работа. Не нужны эти проблемы и эти стеклянные глаза. Твою мать. Но он здесь. И смотрит на Тяня, который молча пялится в потолок. Начинает тошнить так сильно, что Рыжего сгибает пополам прямо посреди ВИП-ки. Он сжимает челюсти, чтобы сдержать приступ, часто-часто глотает и, косо глядя на Тяня, вылетает из палаты в служебный туалет. Тот самый, где его минут десять назад зажимал этот конченый громила и его конченый хозяин. Десять минут? Двадцать? Час? Он не знает, сколько он так стоял, своим же телом не давая Тяню упасть. Дверь кабинки грузно бьется о его подошвы, когда он падает на колени перед туалетом. Тошнит до ужаса, дико тошнит. Но проблеваться не получается. Даже два пальца в рот не помогают. Приступы режут заднюю стенку глотки, пальцы слишком сильно давят на корень языка, но не получается. Рыжего просто тошнит, и он остается в таком положении еще минут семь — на коленях перед туалетом Психушки, пахнущим спиртом и моющими, он чистил его совсем недавно, вычистил так тщательно, как никогда не сможет вымыть свою собственную голову. Колени начинают ныть, а тошнота, кажется, только крепчает. Но проблеваться не выходит. Упорно не выходит. Он просто сидит на коленях, упираясь одной рукой в ободок унитаза и положив на эту голову руку. Во рту копится вязкая слюна, которую Рыжий пытается сглатывать, чтобы перестало тошнить, но тошнота не отступает. Он не должен вот так. Ни он сам, ни Тянь. Ни Джия. Ни Оливер. Часть его это прекрасно понимает, что никто его не заразил. Не пытался даже. Он сам заразился, напоролся на них всех, на каждого. Когда решил, что Джия — единственное спокойное во всей Психушке, отчаянно искреннее и настоящее. Когда решил не оставить ревущего мальчишку в туалете, а помчаться за помощью — и ведь тогда хотелось прибежать к Джие, она бы поняла, она понимает. Когда сорвался на Тяня. Повязался с ним. Переплелся. Когда врал его брату, что нет никаких знаков внимания, что с ним все хорошо, что он ведет себя спокойно и ненапряжно. Никто не пытался его трогать. Он сам притронулся ко всем. Это обоюдная зараза — Тянь что-то сделал с ним, а он сделал это с Тянем. Ха. Долбаный Чэн думал, что у него, несчастного рыжущего уборщика, нет своих интересов, поэтому именно ему можно поручить крысятничество. Интерес у него, долбаного рыжущего уборщика, оказывается, личный. Как же ты, дядь, ошибся, еб твою мать, курам на смех. Он сам связался. Впутался, вляпался, вдолбился. Все просто, логично и понятно. Спустя минут десять — двадцать? час? — он все-таки встает с колен, отряхивает униформу, выходит из кабинки и ополаскивает лицо ледяной водой. Тошнота теперь почти нежно щекочет корень языка, а тело — как после блевоты — потряхивает от холода. Рыжий выходит из служебного туалета, тянется по коридору обратно в ВИП-ку, чтобы забрать тележку. — Эй, Мо! Оборачивается. Встречает завхоза уставшим мокрым взглядом. Он не помнит, как его зовут. Юн вроде. Но в толпе его легко узнать — грузный очкастый мужичок с вечно неоправданно довольным лицом, как будто работает с Диснейлэнде, а не в Психушке. Его румяные щеки похожи на два наливных яблока. — Тебя черт сыщешь, — говорит завхоз. — Слушай, запара. Малой, Ксинг, не может сегодня на смену вечернюю выйти. Заболел, говорит. А других тоже черт вытянешь. Выйдешь? Рыжий безэмоционально смотрит ему в лицо. — По оплате что? — спрашивает. — Двойная, естественно. Могу попытаться договориться еще на бонус. За помощь. Он улыбается во все свои зубы, и на алых щеках образуются ямочки. С ним приятно общаться. Он всегда радостный, как глупая собака, и довольный, словно сладостей нажрался. Рыжему даже становится стыдно, что он не помнит его имени. Раз уж решился быть охуеть каким добрым к людям — наверное, стоит делать это не точечно. Иначе начнет казаться, что его охуеть-доброта распространяется только на психов. От мала до велика. Независимо от пола и социального статуса. — Ладно, — устало говорит Рыжий и коротко кивает. Завхоз несет какие-то благодарности, хлопает по плечам мокрыми своими ладонями. Рыжий даже рад. За вечер он успеет и подумать, и передумать, и все переварить. А завтра у него выходной. Его долгожданное воскресенье — разгрузочный день, день-детокс. Он так долго его ждал.

*

Тянь просыпается уже после полуночи, когда Рыжий домывает пол ВИП-ки. Он не признается. Никому. Ни при каких обстоятельствах. Ни себе, ни Тяню, ни богу (если тот видит, то пусть смотрит хоть целую вечность, раз больше делать нехуй). Не признается, что уже давно мог бы пойти домой и что моет пол третий раз подряд. Скоро тот, идеально пахнущий хвоей, протрется и рухнет вниз, утягивая его вместе с собой. Рыжий надеется, что прямиком в ад. Он слышит, что Тянь проснулся, по внезапному кашлю. Оборачивается. Выглядит он хреново — даже странно говорить такое про Тяня, который все время Психушки выглядел как с иголочки, как будто у него тут стоковая фотосессия-реклама больничного оборудования, а не прописка в палате. Рыжий косо на него смотрит. Лучше бы Тянь проснулся позже, когда он уже ушел бы. Или нет. Или хорошо, что он проснулся сейчас. Наверное, им стоит поговорить. Как нормальным — господи — людям. Через рот. На одном языке. Вербальная чертова коммуникация. Раз уж они — гос-по-ди — повязаны этими сечками, Ниагарскими водопадами и Колонией. Этой гребаной веревкой. Наверное, настал час посмотреть своему страху в бледное острое лицо. Рыжий натягивает маску, ранее спущенную под челюсть, обратно на морду. — Не сдох еще? — буркает, когда Тянь переводит на него взгляд. — К сожалению. Голос у него севший и серый, безжизненно-уставший, и взгляд бегает по ВИП-ке, обводит ее и полосует, словно тело парализовало. На секунду — в этом тоже не признается — становится стремно, что тот каким-то образом поймет, сколько раз и с каким отчаянием были вымыты эти сраные полы. Но этого не происходит, и Тянь как будто не проснулся, а лежит в состоянии сонного паралича, в котором Рыжий — тот самый демон, давящий на грудь. Страшный и опасный, как остановка сердца. — Короче, — начинает Рыжий. — Твой брат платил мне за то, чтобы я… — Я знаю. — Да хватит перебивать, блять, ты заеб… — осекается. — Что? Тянь сглатывает слюну в определенно сухое горло, немного поворачивает голову, чтобы смотреть прямо на Рыжего. И смотреть в ответ на его серое-серое лицо становится невыносимо. Оно теперь цвета застиранного пододеяльника Оливера — того, что провел через себя сотни детей и с которого отчаянно пытались смыть их грязь. После каждой стирки грязи почему-то становилось только больше. Волосы его все еще слипшиеся и беспорядочными лохмами лежат на подушке. — Я знаю, — сухо повторяет Тянь. — Дай угадаю. «Врачам доверять нельзя»? Рыжий опускает глаза в пол. Чувствует себя по-дурацки. Дураком, обманутым идиотом, которого обвели вокруг пальца три раза подряд и по итогу все равно оставили на том же месте. Месте самого главного придурка Психушки. Да, стоило предположить, что эти два брата-акробата друг друга стоят. Что они что-то вроде Холмса и Мориарти — в бесконечной битве мозгами. Он совершенно точно не должен чувствовать себя виноватым. Все его взаимодействия с обоими блядскими братьями — чистый шантаж. Один шантажировал его сечкой на скуле, второй — тупо тем, что может развалить ему морду и «будет плохо». Он никому ничего не был должен — и одновременно с этим у него совершенно не было выбора. Пошли они нахер. Оба. Нашли, блять, себе ручного щеночка. Но чувство вины подступает к глотке и оседает рядом с тошнотой. — Почему ты не сказал? — Рыжий косит на него взгляд. Тянь молчит пару секунд, и взгляд его снова утыкается в потолок до одури пусто и бессмысленно, словно накатила вторая волна колес. Но он все еще в сознании. Рыжий замечает это по тому, как нагловато дергается вбок его губа в попытке ухмыльнуться. Получается у него хреново. Винить его за это — тоже. — Уборщиками в Психушке не от хорошей жизни работают, а деньги с неба не падают, — говорит Тянь и снова смотрит на него. — Дай угадаю. Денюжки в белом конвертике? — Завались. — А в тебе что, совесть заиграла? Мудак остро скалится — и Рыжего почему-то попускает. Становится немного, на полсантиметра, легче. Кажется, он в адеквате, и колеса отпустят, и он же… это такое же облегчение, как и с Джией, когда она, побитая и похожая на подстреленного олененка, улыбается ему посреди стен Колонии, улыбается чисто и искренне, и кажется, что она в порядке, будет в порядке, что она все еще настоящая. И здесь так же. Тянь так же скалит свои острые губы. Твою мать. Сука. Сука. Твою мать. — Да ладно, — не дожидается Тянь ответа. — Я не злюсь. — А мне похуй. — А лицо у тебя виноватое. — Что с твоим братом не так, а? — выпаливает Рыжий. — Что вообще происходит? Им давно стоило просто взять и сделать это — попытаться поговорить через рот, притвориться нормальными людьми, сделать вид, что они не в Психушке и есть у них этот призрачный шанс быть нормальными. Быть в адеквате. И наплевать, что Рыжий в униформе и маске, в комнате пахнет хвоей, а у Тяня насквозь обдолбанные глаза. Наплевать. — Мой брат плохой человек, — Тянь коротко жмет плечами. — Не такой плохой, как мой отец, но все же. — Охуеть все прояснилось, — язвит Рыжий, но продолжает: — Так кто тебя из них в Психушку-то закинул? Тянь молчит пару секунд, как будто старается или переварить ответ, или придумать его из пустоты. Обмануть его, Рыжего, еще раз, и еще, и еще, ведь Рыжего так легко обманывать. До Рыжего доходит все с треском и скрипом. Рыжий дикий, но доверчивый, когда дело касается подобной херни. Озлобленный, но — черт возьми — добрый. Так мама всегда говорила. Что он пиздец какой добрый на свою же голову. Вот оно, наконец-то. Все его добро вышло боком. — Чэн, — на выдохе говорит Тянь, — просто слабак. Подстилка. У подстилок нет выбора. — Я нихуя не понимаю, и мне не очень-то и интересно. Это ложь. — Тебе необязательно понимать. Поверь мне, — улыбается Тянь. Как же все плохо. Как же все, мать его, ху-е-во. — Не настолько плохой, — говорит Рыжий. — Ага, охотно верится. — М? — вопросительно косится Тянь. — ВИП-щикам не назначаются такие таблы, от которых тебя сейчас колбасит. Рыжий знает это только понаслышке — из рассказов других врачей и работников, в том числе и Цзяня с Чжанем. Все говорили, что к ВИП-щикам относятся спокойнее. Гуманнее. Они же дорого-богато, а дорого-богато должно быть вменяемо. А то не дай бог мы их накачаем таблетками, а они забудут пароль от банковской карты. Не дай бог. — Я в этом сам, — говорит Тянь, — виноват. — В смысле? — В прямом, — поднимает взгляд. — Джия. И вот он я. Он усмехается — очень болезненно, надломленно, все еще обдолбанно. Так усмехаются, наверное, на грани отчаяния, хотя Тянь выглядит, как и всегда, остро. Но Рыжий-то не настолько тупой — да, доходит до него туго, но он же видит. Он же может каждую из его улыбочек расчленить и вытянуть оттуда все внутренности, если захочет. — Сука, — Рыжий трет переносицу. — Нахуй вы меня в это втянули? — Я? — усмехается. — Ко мне ты сам втянулся. А Чэн… Чэн просто тупой, как камень. — Ты тоже от него недалеко ушел. — Он знал, что я не буду с ним разговаривать. И выбрал самый тупой из вариантов. Тебя. — Великолепный план, — язвит Рыжий. — Просто охуенный. — Если я правильно понял, — лыбится. Поворачивает голову и улыбается. Нет, нихрена не остро. Он впервые выглядит так. Таким беззащитным, подстреленным. Таким раненым, совсем как Джия в Колонии — ее не вылечишь, ей не поможешь, не добьешь, ее можно просто дальше и дальше ранить. Ей поможет только полка-виселица и никто из живых людей. Они — Тянь и Джия — сейчас поразительно идентичны. До тошноты одинаковые. Они и Оливер. И сам Рыжий. Сейчас они друг на друга похожи. Рыжий ошибся. Рыжий так сильно проебался. Он тянется к швабре и начинает машинально водить ею по полу, уже в четвертый раз, смывая прозрачные следы своих же бахил, делая вид, будто ничего не происходит. Вот бы так и было. Вот бы он не сорвался на этого психопата в первый день, не вывернул ведро, не огрызнулся бы, смог сдержать себя и свою агрессию. Возможно, ничего бы не было. А возможно, это судьба, которую ему в руки всучила Психушка. Возможно, возможно, возможно. Возможно, не окажись он опять долбоебом, не пришлось бы находить Оливера в грязном плиточном туалете, не пришлось бы приносить Джие шоколадные батончики, не пришлось бы прокусывать Сюин губу, чтобы не видеть его лицо. Блять. Сука. А ведь весь день удавалось об этом не думать. Он помнит его лицо там, за веками, слишком детально. Непозволительно. Он просто улыбался и молчал. Прям как сейчас. — Ты как спалился-то? В целом, — выпаливает Рыжий, чтобы не молчать. — Скрытно трахаться не научился? Кровать за его спиной вдруг скрипит, и Рыжий машинально оборачивается, глядя, как Тянь пытается встать с кровати. У него даже получается, но не сразу. А стоять выходит уже хуже — его шатает, и колени не слушаются, и руки его, держащиеся за прикроватную тумбочку, коротко потряхивает. Он выглядит слабо, и, будь Рыжий чуть более собой, а не хер-пойми-кем-он-стал, он бы воспользовался этим, чтобы вдолбить ему переносицу в морду. — Я не гей, малыш Мо, — говорит Тянь с усмешкой. Рыжий едва слышит, не вдумывается в смысл фразы, только коротко морщится от клички. Малыш Кто, блять? За все время мудак называл его сотней пидорски-ласкательных, но никогда по имени или фамилии. Оказывается, все-таки узнал у кого-то. И превратил в такое же пидорски-ласкательное. Говноед. Тянь пытается удержаться на ногах, как новорожденный теленок, но Рыжий понимает, что сейчас он просто упадет. — Ляг обратно, — рыкает. — Знаешь, — пьяно лыбится. — Задница затекла лежать, — и шатается. — Ляг, блять, обратно, придурок. Я тебя с пола поднимать не буду. Тянь просто продолжает улыбаться, опершись на тумбочку, и ничем хорошим это не закончится. Сейчас у него подкосятся ноги, он долбанется на пол, расшибет голову о край кровати и подохнет прям здесь — а Рыжему потом полы от крови мыть. Пятый раз. А потом еще, пожалуй, в тюрьме сидеть. Так что нет, в пизду. Он опять прислоняет черенок швабры к тележке и идет к нему. Теперь его кожа горячая, как адское пекло. Сердце начинает бешено долбиться в груди, отдавая в виски, как только Рыжий к нему прикасается, и по всему телу проносится импульс, и голос-тварь в голове воет, что он заражается все больше и больше. Но Рыжий заразы не чувствует. Ему просто хреново. Непонятно, неприятно, стремно. Но он не чувствует себя больным, как не чувствовал от отчаянных объятий Джии. — Ложись, говорю, — он насильно толкает его на кровать. Рука задерживается на его плече. Рыжий, ей-богу, это не контролирует ни на одном возможном уровне. Тянь внезапно поддается, снова ложится на помятые простыни и смотрит то в потолок, то на его лицо. Зрачки его вытекают за границы радужки, которая, оказывается, все-таки светлее, чем казалось. Не такая уж она и черная. — Ого, — вдруг выдыхает Тянь, когда Рыжий отрывается и встает рядом с кроватью. — Че? — Ты уже не боишься ко мне прикасаться. Да. И вправду. Это действительно так. Он не признается, но признания от него никто и не просит. Он больше не боится. Это неприятно, это проносится электричеством по внутренним органам, это заставляет что-то страшное и колючее ерзать внутри, внизу живота, но это больше его не пугает. Ничего в этом выблядке страшного нет. Никакое он не подкроватное чудище, никакой он не маньяк из Пилы. Он даже... нет, нет, нет. Да. Твою мать, блять. Он даже, возможно, не психопат в клиническом смысле слова. Просто он такой. Вот такой. Сам по себе. — Я вообще, — сглатывает Рыжий, — нихрена не боюсь. — Погоди. Тянь вдруг подается вперед, приподнимаясь на локтях, снова так резко, что Рыжий не сразу успевает среагировать, и тянет руку к воротнику его униформы. Оттягивает. Задерживает пальцы на пару секунд, пока Рыжий слабо не бьет по ним рукой. Голос предательски ломается: — Че ты себе позволяешь? — Засос, — Тянь указывает уже на свою шею. Рыжий автоматически тянется рукой куда-то к кадыку, вспоминая, что там действительно засос, оставленный Сюин, яркий-яркий, как подтекшая краска. Как точно подмечено, какой психопат, оказывается, сука, наблюдательный. Щеки и уши заливаются краской быстрее, чем скорость света. — И кто он? — ухмыляется Тянь, все еще держась на локтях. — Чего, блять? Он? — Да ну, — хмурится. — Она? Гонишь. — Ты конченый, или… — Или. Рыжий выдыхает, а потом зачем-то задерживает дыхание. Логично, что не стоит воспринимать его сейчас всерьез — он накачанный до раздолбанных зрачков, он не может стоять и, пусть лыко вяжет нормально, несет всякую хрень. Но это почему-то неприятно скребется изнутри. Наверное, потому, что он прокусил Сюин губу. Нет — почему он ее прокусил. Тянь перестает улыбаться и ложится всем корпусом на кровать. Смотрит стеклянными растекшимися глазами в белоснежный потолок ВИП-ки и совсем-совсем не моргает. Его тело бездвижное настолько, что, если бы не было видно вздымающуюся от тяжелого дыхания грудь, можно было бы подумать, что он того. — Ты, — вдруг говорит Тянь, — до сих пор считаешь, что я заразный? Сука, думает Рыжий, ну нахуя, нахуя ты это делаешь. Он хотел бы. Он бы, черт возьми, очень хотел так думать. Но у него не выходит. Несмотря на все морально-волевые. — Нет. Ты просто больной, — честно отвечает Рыжий. — Тебе это нравится? — поворачивает голову и смотрит в глаза. Щеки почему-то краснеют, а Рыжий опять чувствует подступающую тяжелую тошноту. Хочется засунуть в рот два пальца, три, всю пятерню — и наконец проблеваться, выблевать это стремное чувство, эту отравляющую непонятную эмоцию. Но тошнота просто растет и растет, и все лицо горит из-за этого, точно и только из-за этого. — Еще одно слово, — шипит Рыжий, — и я тебе точно въебу. — В этот раз я точно нажалуюсь твоему начальству, — улыбается Тянь. Внизу живота снова что-то трепыхается. Оно теплое и приятное. Но Рыжему холодно. Невыносимо холодно. И тошнит так же невыносимо, и начинает медленно потряхивать, и он не понимает почему, зачем, что происходит, просто вот так вот случается. Невыносимо тяжело вдруг становится смотреть ему в лицо. Смотреть в его обдолбанные глаза. На его острые срезы. Невыносимость становится отчаянной. — Твой братик, — выжимает Рыжий, — надавал мне достаточно бабла, чтобы я мог уволиться и найти себе спокойно другую работу. — А у тебя все-таки есть клычки, да? В животе снова что-то теплым мазком дергается. И еще, и еще. Как бабочка, или бычий цепень, или перекрученные кишки. Импульс от этого тянется вверх, к грудине, и ребра сжимаются, стараясь сохранить это чувство, почему-то похожее на поцелуй матери в мокрый лоб после ночного кошмара, в своей костяной клетке. Рыжий знает это ощущение. Он его уже чувствовал. Он, в конце концов, был подростком с этими ебучими первыми влюбленностями в девчонок, которые в жизни на него, рыжущего оборванца-гопника с вечно нахмуренными бровями и оскаленной линией губ, не посмотрят. И это похоже на пиздец. Это и есть пиздец. Это — пиздец. Рыжий стойко выдерживает: спокойно показывает ему средний палец, отворачивается, чтобы разобраться с тележкой, и выходит из палаты. Даже не вылетает — выходит, спокойно закрывая за собой дверь. Уводит тележку немного поодаль, упирается спиной в стену и сползает по ней на пол. Крепко сжимает виски ребрами ладоней. И тошнота больше не проходит.