Закрой глаза, когда начнут стрелять

Сюин милая. Хорошая. И смеется забавно — нос морщит, жмурит глаза. — Ладно, ребят, — улыбается она. — Побегу. — Ага, — кивает ей Лысый. — Так это, тебя проводить, может? Рыжий ловит ее двухсекундный взгляд. У нее красивые глаза — в цвет ее натуральных волос, глубокого карего цвета. Она хорошая. Она искренне смеется, и на нее хочется смотреть, чтобы просто стало немного полегче. Рыжий не успевает среагировать вовремя, и она обрывает зрительный контакт первая. — Да не, — хмыкает. — Что мне тут идти. Пока! Рыжий поднимает ладонь и кивает ей вслед. Ночью отвратительно морозит, хотя еще не время для такого холода, и он ежится, одновременно пытаясь расслабиться. Так отец говорил: расслабься и сделай вид, что тебе не холодно, и станет теплее. Сколько бы Рыжий ни пытался, никогда не помогало. Сколько бы Рыжий ни пытался делать вид — ни-ког-да. — Ну ты и дебил, — фыркает Лысый и трясет головой. — Че? — Дебил ты, говорю, — косит острый взгляд. — Ты ж ей нравишься. Сто пудов. Рыжий хмурит брови и глядит в ту сторону, где темнота уже полностью сожрала силуэт Сюин. Дурак. Действительно. Ему стоило проводить ее — в такую-то темень. Благо, идти ей и вправду недалеко — в соседнем дворе ее дом. Но проводить надо было, потому что нет ничего опаснее ночных улиц. По себе знает. Когда-то он сам был той самой опасностью на улицах. — Херню несешь, — рыкает он и тычет морду сигареты в металлический обод мусорки. — Дебил, — констатирует Лысый. — Не видишь, реально? Да не гони ты. Она ж на тебя смотрит, как будто… не знаю. Рыжий в курсе. Почти. Он старается-старается-старается изо всех сил этого не замечать, потому что не надо ей это. Потому что она хорошая, светлая и мятная. А от Рыжего пахнет бензином, вспышкой спички — и потом гарью. Легче делать вид, будто ничего не происходит. Легче просто вдвоем или втроем непринужденно ходить в бар, когда совпадают выходные. Они уже к этому привыкли за пару-тройку подобных встреч. — Как будто что? — устало спрашивает Рыжий и смотрит Лысому в профиль. Тот закатывает глаза. Наверное, это и вправду может заколебать — пытаться объяснить ему то, что он и так знает. И что он может чисто внешне нравиться девчонкам, и что так впахивать нельзя, и что нужно как-то лечить башку, и что пора начать себя ценить. — Она ж тебя глазами как будто режет. Рыжий застывает. Чувствует липкую мерзкую полоску холодка по линии хребта. Моментально хочется сунуть руку в мусорку, достать оттуда затушенный, но еще теплый бычок и ткнуть им себе в глаз. В конченую долю мозга, которая отвечает за эмоции, или страх, или память. Выжечь, выпотрошить простое и страшное: взглядом меня режет не она. Дать Лысому подзатыльник, чтобы не нес такую дрянь, в конце концов. — Ничего она не режет, не неси ты херни, — рыкает он и сильнее натягивает капюшон. Он понимает, что нравится Сюин. Понимает, как она на него смотрит. Не понимает только, что с этим делать.

*

Цзянь говорит, что к пациентам ВИП-ок относятся лояльнее. У них не только палата дорого-богато. У них и таблетки самые-самые, и психотерапевты получше, и процедуры им проводят попонтовее. Рыжий не углубляется в тему — все равно ничего не поймет и нового для себя не вынесет. Пускай. Пусть им там хоть жопу лижут — лишь бы его не заставляли. Цзянь говорит, что такое отношение стоит очень и очень дорого. Цзянь любит говорить очевидные вещи. Это и раздавленному ежу понятно. У Тяня есть деньги. Много денег. Он всегда дает ему большие купюры — на дешевую электронку и дешевый сэндвич. Хочется спросить, почему бы просто не купить многоразовый вейп, почему эти одноразки на тысячу-плюс затяжек уходят у него за два дня, нахрена ему эти блевотные полуфабрикатные сэндвичи, но Рыжий молчит в тряпочку. Пока деньги дают — все шикарно. Все супер. Все просто, мать его, потрясающе. Лучше и быть не может, а если и может — это вранье. Рыжий сжимает зубы, чтобы крепче молчать, и терпит. Пока они внезапно оказались повязаны этой сечкой на скуле — приходится терпеть. Иногда, примерно раз в день, обычно к ночи, кажется, что папа был бы расстроен. Ничего в лицо не сказал, конечно же, но по глазам бы читалось: не такому я тебя учил, сынок. Не для этого я дрался, брался за рукоять. Не для этого я каждый день смотрю через решетку и никогда не зову тебя на редкие встречи. Рыжий — стыдливо для самого себя — на него злится. Злится уже несколько лет, с тех пор, когда пришлось все-таки понять, что это такое — деньги зарабатывать на жизнь. С тех пор, как государство решило посильнее давить на должников. Злится тайно, тихо, про себя, шепотом. Прячет эту злость за цельнометаллической дверью в подвале своей башки. Отец не знает, каково ему. Не знает, что маминой зарплаты не хватит. Не знает, насколько сильно ему нельзя терять работу и насколько сильно нужны деньги. Не знает, что из-за его же имени в личном деле на Рыжего косо смотрят работодатели. Он не имеет права винить его за молчание, терпение, за сомкнутые челюсти. Не знает. Он не здесь. Не с ними. Он не с ними уже столько лет — и Рыжий так давно его не видел. — Что ж у тебя там такого в голове происходит, что ты так залипаешь? Голос вытягивает его из мыслей, как спасатель вытягивает из воды утопающего, и Рыжий возвращается в реальность мокрым с ног до головы. Липким и грязным, потрогавшим подушечками пальцев свою закованную в клетку злость. И выдох выходит хриплым, режущим глотку. Он оборачивается. Тянь стоит в дверном проеме, как всегда клонит голову, лыбится в одну сторону рта. Рыжий не хочет этого замечать, но замечает. Его лицо становится все более уставшим с каждым днем в Психушке. Сколько там уже прошло этой гонки без конца и края, две недели? Три? Все белее. Как будто его там не лечат, а отбеливают. В прямом смысле выводят всю грязь и весь цвет. Неправильный цвет. Рыжий и сам так себя чувствует. Насчет Тяня он не скажет, но его самого Психушка явно только калечит. — Твое какое дело? — бормочет он в ответ. — Просто интересно, — Тянь жмет плечами. — Так что? — Че ты хочешь от меня услышать? — Что-нибудь, что не звучит как «иди нахуй». Умеешь? Тянь разный. Каждый день немного отличается от себя вчерашнего. Его психопатия и мудачество — константы, но все равно он меняется. Наверное, это зависит от таблеток, которыми его качают, Рыжий не размышлял. Просто в один день он доебывает его каждую секунду, в другой — каждые пять минут, а в третий замолкает, стискивает челюсти, смотрит чуть более резко и режуще. Становится острее. Иногда Рыжему кажется, что он его понимает. Иногда — что понять его нереально. Чаще он думает, что этот кусок говна просто-напросто не заслуживает того, чтобы о нем думать. Но Тянь помогает ему выныривать, компенсировать, выпускать наружу простую, как дважды два, агрессию — не тянуть руки в подвал, не тыкать пальцами в тревогу и злость, не делать хуже. Помогает затыкаться. На Тяня легко злиться — это получается само собой, как будто врожденное. На него легко рычать, смотреть волком. Уборка ВИП-ки занимает минут двадцать-тридцать. Все эти двадцать-тридцать минут Тянь своим мудачеством тормозит состав в его голове — со всей дури тянет стоп-кран, и искры из-под массивных колес тлеют в хвойной воде. Докапывается, подстебывает, отпускает тупые шутки. Рыжий не признается. Будет делать вид до последнего, как упертый баран. Но факт есть факт: с Тянем ему становится легче. Просто потому, что на фоне Тяня он, наверное, не чувствует себя таким психопатом. В детстве, в школе, до работы в Психушке — всегда именно Рыжий отыгрывал роль ненормального с сорванной башкой и вылетевшими винтиками. Но Тянь болен по-настоящему. Тянь лежит в Психушке, пьет таблетки, всегда под наблюдением. Каждый раз, когда Тянь открывает рот и снова начинает то ли клеиться, то ли подстебывать, то ли хрен-пойми-что-этот-еблан-делает, Рыжий чувствует себя адекватнее. А адекватные, как известно, на приклеивания-подстебы-хрен-пойми-что не ведутся, и Рыжий искренне пытается. Но Тянь умеет доводить до точки кипения — и каждый их бессмысленный разговор так или иначе превращается в беззубую перепалку. Да, теперь Рыжий бить его в морду не собирается. Пусть скажет спасибо. Рыжий на его фоне чувствует себя чище. — Умею, — отвечает Рыжий и выдыхает. — Но с тобой — не хочу.

*

Что ты ел на завтрак? А ты какие книжки читать любишь? Гороскопы, я угадал? Ты у нас кто, скорпион? Поищи апельсиновый ароматизатор. Я уже задыхаюсь от твоего леса. Расскажи о своей девчонке. Слушай, а она точно не 2D? Знаешь, ты со своей озлобленной мордочкой хорошо смотрелся бы на обложке какого-нибудь журнальчика. Ты видел, какие сейчас модели? У них у всех такие лица серьезные, ты как раз под стать. У меня есть знакомый фотограф, хочешь дам номерок? Рыжик-Рыженький-Рыжуля. Расскажи анекдот. Знаешь, Рыжик. Тут так тихо, но так громко. Ты понимаешь? Рыжий понимает. Самое ебаное, что он действительно его понимает.

*

У Тяня есть деньги, это очевидно. У Чэна тоже. Рыжий понятия не имеет, зачем это делает. Нет, имеет — в противном случае его наверняка бы схватили за шкирку в прямом и переносном смысле. Но отмыться от этого гадкого ощущения не получается. Он моет полы, чистит туалеты, выносит мусорки, но вымыть себя, вычистить свою голову и вынести хлам из головы не выходит. Чэн каждый из всего трех раз смотрит на него спокойно и монотонно. В первый раз, спустя неделю, он приходит в служебное помещение, где они переодеваются. Дверь за его спиной запирается, в комнате становится на пару тонов темнее, а Рыжий едва сдерживает режущий выдох. Говорит правду, все по существу: Тянь в норме, иногда ему хреново, видимо, из-за таблеток, иногда отпускает, ничего странного вроде нет, просто брат тво... ваш — мудила законченный. — Он оказывает какие-нибудь, — аккуратно спрашивает Чэн, — знаки внимания? Рыжий врет. Сам не знает зачем, это просто импульс, просто случается. Говорит: чего, блять? Нет. Чэн пристально смотрит ему в глаза, долго и глубоко, как будто пытаясь вытянуть правду, потому что не верит ни одному слову. Но Рыжий стоит на своем, как собака, охраняющая дом. И ему, кажется, верят. Во второй раз Рыжий говорит, что все по-старому. На третий — уже не может отрицать, что он врет о Тяне ради Тяня. Если можно было бы измерить количество знаков, мать его, внимания, которые оказывает этот придурок, математика бы схлопнулась, потому что это число больше бесконечности. И в этом вся проблема. В том, что они оба — или уже втроем? — в Психушке. Здесь нельзя оказывать никакие знаки внимания. Иначе будет как с Джией. Рыжий уверен, что так и будет. Что стоит ему заикнуться, хоть что-то сказать Чэну — и на следующий день придется убираться в ВИП-ке, глядя на лежащую на кровати тушу. Тонкая полоска слюны стекает изо рта, глаза стеклянные и выбеленные, зрачки не реагируют на свет. Цвет кожи похож на этот гребаный пододеяльник — такой же серый. Рыжий говорит себе: если я сделаю хуже Тяню — тот расскажет, что я пытался его ударить. Говорит: тебя уволят по статье, Чэн разобьет тебе морду, весь мир рухнет и начнется полная жопа. Повторяет-повторяет-повторяет: это все ради меня, ради мамы, ради работы. Принося Чэну информацию с приставкой «недо», Рыжий параллельно приносит Тяню электронки и сэндвичи. И тот улыбается. Наверное, что-то типа, может быть, вроде как, он не знает... благодарно. Рыжий просто не хочет видеть его пускающим слюни и бездвижным, как кусок обескровленного мяса. Просто потому, что такого не заслуживает никто, а не конкретно этот мудак. Это длится уже четыре недели, и ему все сложнее становится себя в этом убеждать. Мама бы сказала, что Рыжий просто хороший человек. Что сказал бы папа — Рыжий не знает.

*

Он подсознательно всегда боялся это увидеть. Наверное, с тех самых пор, как Джия впервые по-человечески ему улыбнулась. Боялся зайти в дверь седьмой и упереться взглядом в пустую кровать. В новое постиранное постельное — даже пододеяльник белый, новенький. В пустую тумбочку. В запах Психушки. В психушечные пустые стены. Зайти в дверь седьмой палаты Женского Отделения и больше не увидеть там Джию. Сразу все понять. Она бы обязательно его предупредила. Подбежала бы — свежая, чистая, красивая — и сказала, что все. Все закончено. Ее вылечили. Помогли. Спасли. Она ошибалась, но теперь все поняла — все в ее голове встало на свои места, все распределилось, и никакого беспорядка на полках. Она чувствует себя правильной, цельной, она больше не вернется в эти спящие стены. Никогда. И теперь у нее все будет хорошо. Она бы улыбнулась. Возможно, обняла бы его. И Цзяня. Но ее просто нет, и Рыжий не знает, что с этим делать и что об этом думать. Он просто стоит, как вкопанный, в дверном проеме этой проклятой седьмой палаты. Со шваброй и уборочной тележкой. Сюин же попросила. Он бы и без Сюин зашел к ней. Он к ней заходит практически каждую смену, даже если не особо находит слов. Иногда они просто молчат, пока он украдкой ворует ее взгляды. — Шань? Рыжего мелко дергает, как от статического электричества, и он рывком поворачивает голову. У Чжаня сведенные к переносице брови, его рука неестественно застывает на пути к плечу Рыжего — и глаза все понимают. Мудрые его и смелые глаза. Глаза человека, который не боится помочь зареванному ребенку и не застывает на пороге седьмой палаты. — Где она? — вырывается у Рыжего сухое и скомканное. Он знает, где она. Психушка ему с едким смехом это прямо в уши шепчет. — В Колонии, — так же смело отвечает Чжань. Смело, но разбито. Смело, но горько. Смело, но они все еще в Психушке. И лучше бы Джия здесь и оставалась. Из всего у нее на руках имеющегося — это лучшее. Остаться здесь, где ее еще, возможно, пытаются лечить, потому что в Колонии не лечат. В Колонии травят. Рыжий знает понаслышке, из разговоров, из беспристрастной правды тех, кто там был. Все активисты упирают на это. В этом плане к ним даже прислушиваются. Говорят, что в Колонии всем все равно. Говорят, что там открывается поле для экспериментов. Говорят, что там ненавидят даже больше, чем по телеку, и бьют сильнее, чем дубинками. Там — цементированная и решетчатая лаборатория. Конечный пункт. И даже Психушка покажется санаторием — так говорят. Так Рыжий слышал. Иголка застревает у основания глотки и больно впивается в кадык. Рыжий не надеется на ответ и знает, насколько глупо тот звучит. Но все равно спрашивает: — Бля, но… там же есть шансы? Чжань протяжно смотрит на него взглядом знающего взрослого в глаза напуганного ребенка. Наверное, будь он чуть менее воспитанным, сказал бы Рыжему заткнуть свой рот. Никогда так не говорить про Колонию, особенно когда это могут услышать рискующие туда попасть. — Тут уже убирали, — говорит тот вместо этого. — Иди, Шань. Мне жаль. Рыжий делает шаг из палаты, и дверь закрывается перед его лицом. Он пусто смотрит вслед уходящему Чжаню. Тяжесть и тревога, растущие и жиреющие в его груди, растягивают мышцы и распирают ребра, и становится так тяжело, что хочется схватиться за сердце. Он выдыхает и закрывает глаза. До сведенных скул сжимает челюсти и трет пальцами переносицу. — Блять… Он бы рад. Он бы рад идти. Знать бы еще куда.

*

Тянь молча поднимает на него глаза. Видимо, сегодня тот самый третий день из трех — когда он молчит. Пусть молчит. Пусть заткнет свой рот. Пусть. Ему здесь, в Психушке, можно молчать, он же… он же не в Колонии. Твою мать. Рыжий до белых костяшек сжимает пальцы на ручке тележки, останавливается на секунд пять, прежде чем толкнуть ее в ванную комнату. Сначала там. Зеркало — и обязательно не смотреть в него. Оттуда никто хороший не посмотрит в ответ. Рыжий ступает в абсолютную темноту ванной, которую рассекает только свет из самой палаты, и едва вспоминает включить свет. В темноте внезапно оказывается приятнее. В темноте и холоде. И ощущение такое, будто он понимает Тяня, который закрывал жалюзи и врубал на полную кондиционер. Психушка рано или поздно всех доводит до этого — до тьмы и холода. Просто кого-то сразу, а до кого-то — как и всегда — доходит с опозданием. Когда-то Рыжий читал, что для принятия травмирующей новости нужно пройти через множество ступеней. Отрицание, гнев, торг, прочее-прочее-прочее. Он сразу, на сверхскорости, доходит до гнева. До первородной, расталкивающей внутренние органы злости. От самой ситуации, от своей реакции на нее, от всего сразу, от того, что Джия не заслуживает там находиться, она не настолько больна, она же нормальный человек, ей просто нужна помощь, а не тюрьма, она этого не заслуживает. Это не для нее. Не ей. — У тебя что-то случилось? Рыжий не закрывает глаза, просто застывает. Снова он, снова из-за спины. Снова — сто процентов — опирается на дверной проем, клонит голову. Смотрит своими мудацкими, абсолютно скотскими глазами. В тепле, в ВИП-сука-палате. У него есть своя отдельная ванная. Телек. Телефон. Он тут как на курорте — даже малыш-лакей с дурацкими рыжими волосами приносит ему раз в два дня сигареты и сэндвичи. Он наверняка в миллион раз более больной, чем Джия. Просто у него есть бабло. А еще ванная и телек. — Отвали, — чеканит Рыжий, — от меня. — Я серьезно, — доносится сзади. — Я же говорил, что ты можешь мне все… — Заткнись! Тянь отшатывается. На памяти Рыжего это впервые — когда того и вправду дергает от его бешеного рычания. Может, он, как животное, чувствует, считывает его настроение. Понимает, когда палкой замахиваются особенно сильно, а когда просто повышают голос, чтобы поругать за порванную мебель и истрепанные нервы. Рыжий сглатывает вдох в глотку. Твою мать. Он же здесь ни при чем. Он вообще не к месту. Иногда Рыжий забывает, что Тянь здесь не по своей воле. Что из них двоих здесь добровольно только сам Рыжий — сам жрет кактус, сам воет, самостоятельный взрослый мальчик. Забывает, что Тяня сюда положили, как маньяка, принудительно. И что один день из трех таблетки действуют сильнее. Все-таки действуют. Как и Джия. Как и Оливер. Они все здесь потому, что кто-то их предал. Из всего этого круга только Рыжий пришел сюда сам. Победитель. Предавать самого себя тоже нужно уметь. Они с Тянем сталкиваются глазами, и в его черных радужках читается все без остатка. Возможно, это первый раз, когда Рыжий осознанно в них заглядывает, а не врезается без поворотников и разбивается в кашу. Иголки растут и множатся, пока в голове рождается простое и банальное осознание: не будь у семьи Тяня бабла, он бы лежал не в ВИП-ке. Лежал бы в седьмой, восьмой, в любой обычной палате. Его бы накачивали чуть больше, и в душ он бы ходил такой же раздолбанный — с черными венами плесени между сколотых квадратов плитки. Телевизора у него бы не было — только книжки, которые добела вычищены цензурой и выдаются в психушечной крохотной библиотеке под строгую запись. И простые уборщики могли бы оставить ему сечку на скуле без привязи. Забесплатно. Тяню повезло. За него нешуточно можно порадоваться. Рыжий впервые по-настоящему смотрит ему в глаза, и они у него точно такие же, как у Джии. Из-за этого смотреть в них невыносимо, поэтому он отворачивается обратно к зеркалу. И без того чистому. — Расскажи мне, — мягко повторяет Тянь. — Да нечего мне тебе рассказывать, не вдупляешь? — отворачивается. — Просто… блять, Джия… — Твоя девушка? Рыжий секунды три не понимает, о чем он, пока не вспоминает, что успел наврать про девушку. Что, мать его, дал этой выдумке ее имя. Что язык у него, оказывается, умеет поворачиваться в такие стороны. Идиот. Все равно. Не нужно быть гением, чтобы догадаться, что Тянь и так ему не поверил. — Нет, — отмахивается. — Девушка из седьмой палаты? Рыжий хочет дернуться, встрепенуться, почувствовать что-то. Разозлиться, в конце концов. Вернуть себе это родное, пригретое чувство легкой агрессии. Но не чувствует ничего. Ему просто наплевать, откуда Тянь знает. Пусть знает оттуда, откуда захочет. Пусть знает вообще все, вскрывает без остатка, пусть разнюхивает. Ей это не поможет. — Да, — спустя паузу отвечает Рыжий. — Ее забрали в Колонию. Он поднимает взгляд на отражение Тяня в зеркале. Ловит взглядом его приоткрывшиеся острые губы, на секунду сломавшиеся брови. Думает, что у него было наверняка такое же лицо, когда он только зашел в седьмую палату. — Че? — едко цедит Рыжий. — Не ссы. Тебе не грозит. Срываться на Тяне — последнее, что нужно делать, но Рыжий делает. Потому что, если не сорваться на Тяне, что-нибудь жизненно важное оборвется у него внутри. Он знает это состояние наизусть. Когда в ход идут кулаки, а кулаки — в стены. Когда у мамы разбивается много-много раз разбитое сердце, а руки дрожат, пока она льет на расквашенные костяшки перекисью, а потом накладывает бинты, которые Рыжий снимет, как только она ляжет спать. Он проносится мимо Тяня, едва задевая его плечом. Может, хвоя заглушит. Искусственно создаст вокруг него убежище леса. Сердце шумит в ушах перманентной ритмичной пульсацией, а ему бы не мешало померить давление. Температуру и градус сумасшествия. Хвоя внезапно оказывается до омерзения блевотной — потому что легче думать, что тошнит от нее. Рыжий даже не замечает, как Тянь проходит мимо, останавливается у своей тумбочки, а потом идет прямо к нему. Не замечает, как берет его за руку. Щелчок в голове доносится с опозданием — когда Тянь уже подносит что-то к его руке. — Какого хрена ты… — Уймись. Позвони этому человеку. Рыжий тормозит, чувствуя, как от мозга больше не идут никакие импульсы, и просто по-идиотски смотрит на ручку, которой Тянь пишет прямо по его предплечью, у запястья, и на синие чернильные цифры, которые вытекают из-под стержня. Взгляд мечется от цифр до его пальцев, истерично бросается на его лицо, острые скулы, и под стержнем от напряжения в мышцах вздувается вена. — Позвони, — говорит Тянь, продолжая писать. — Назови ее данные. Скажи, что ты от меня. Если начнет выеживаться — скажи «веревка». Запомни это. Не трос и не канат, а то мало ли. «Веревка». Он скажет, в каком она отделении и в каком состоянии. Если совсем хорошо попросишь — он тебя пропустит внутрь. Сможешь с ней поговорить. Стержень останавливается на последней цифре, и Тянь, отпуская его руку, поднимает глаза. Рыжий режется о них, вспарывая себе сетчатку, но взгляда оторвать не может. И в голове ничто ему не кричит, что они стоят слишком близко. Что с такого расстояния грязи и микробам легче всего прыгать. — Я знаю, — продолжает Тянь, — что это меньшее, что ты можешь, но все-таки. Думаю, ей это нужно. Только будь осторожен. Это не то чтобы очень законно. Ну, точнее, это прям сильно незаконно. Рыжий наконец-то выдыхает. Делает шаг назад, продолжая держать руку на весу. — Кто ты, мать твою, такой? — тихо и сквозь зубы спрашивает Рыжий. — Твой ангел-хранитель, солнце, — улыбается. — Нахрена ты мне помогаешь? — Я же не сказал, что это безвозмездно. Рыжий практически видит этот разлом, где из обычной человеческой улыбки пробивается чисто тяневская ухмылочка. Мерзкая, как порезать палец прямо на сгибе. Липкая, как суперклей. Непробиваемая. Это целый комплект: ухмылка, гаденький прищур глаз, и все лицо до невыносимого острое. До мозга все еще не доходит, что Тянь только что взял его за руку. Не доходит, что он — мозг — не дал импульса выдернуть руку и выбежать из ВИП-ки. — Ну конечно, блять, — рычит Рыжий и сглатывает. — Не волнуйся, это не затратно. Тянь смотрит прямо ему в лицо, притягивает магнитом зрительный контакт, ловит каждую секунду, когда Рыжий все-таки осмеливается тот установить. Стоит ровно, как будто у него металлическая труба вместо позвоночника, широко расправив плечи. Широкие сучьи плечи. А Рыжий не чувствует страха — и от этого становится страшно. Не доложить о сечке на скуле — одно дело. Воспользоваться связями, чтобы помочь, — другое. Рыжий знает, что Тянь не тупой. Очевидно. Тот прекрасно понимает, что, если Рыжего спалят, начнется расследование, которое по итогу все равно приведет к нему. Потому что это государственное преступление. Это непозволительно. Уж точно не для того, кто лежит в Психушке, пусть даже в три раза дорого-богато палате. И это тоже страшно. Это пугает до чертиков. Это раздвигает ребра в четыреста раз сильнее, чем тревога. Ранит в тысячи, в миллионы раз больнее, чем иглы. Заставляет врубать аналитику на максимум, всматриваться в мимику, пытаться найти подвох, обман, ловушку. Или Рыжий хреновый аналитик, или Тянь просто ему помогает. Просто потому что. Почему-то. Потому что он больной на голову законченный психопат, и его пидорство здесь уже ни при чем. — Че ты хочешь? — спрашивает Рыжий. — Сними маску, — ухмыляется еще больше. Где-то в глубине все-таки дергает, звенит и толкается. Но все еще не страшно. Рыжий почему-то не боится. — Че? — щетинится Рыжий. — Иди нахуй. — Ну сними, — клонит голову. — Ты, блять, уже видел. — Я не успел разглядеть. — Попроси что-то не на пидорском, — отмахивается Рыжий. Тянь быстрый. Быстрее, чем реакции Рыжего. Рыжий еще даже не успевает осознать, зачем Тянь облизывает подушечку своего большого пальца, как тут уже хватает его за руку и практически утыкает этот самый палец в свежую надпись. Он пытается вырвать руку — и Тянь сжимает ее так, чтобы одновременно и удержать, и не коснуться большим пальцем запястья. — Ты смотри, — говорит он, — ручка гелиевая. Сотрется за полсекунды. Доходит. До Рыжего доходит. Вот сука. Он сам замирает, бешеным взглядом цепляется за надпись, нагло пытаясь запомнить цифры, но Тянь замечает это и поворачивает палец так, чтобы закрыть их. Твою мать. Даже если бы жизнь свела их не в Психушке — он бы все равно оказался самым конченым и больным человеком в жизни Рыжего. Просто потому что он реально больной. Хитрый, больной ублюдок. Не будь эта ситуация нихрена не смешной, Рыжий бы даже оценил этот элегантный ход с чернилами на руке. И вправду — сотрется за секунду, не восстановишь. А если секунды не хватит — у Тяня найдутся силы, чтобы удержать его на еще парочку. Чтоб наверняка. Пижон, блять. — Ты специально на руке написал, да? — рычит Рыжий и сжимает кулак той рукой, которую держит Тянь. — Ну что ты, — фыркает Тянь, — у меня просто не было бумажки. — У меня целая, блять, тележка туалетки и салфеток. — Тогда, может быть, и специально. В любом случае. Я немного прошу. И внезапно становится страшно. Не из-за Тяня, его Рыжий не боится. Чувство этого страха неопределенное, непонятное, инородное. Оно тихо гудит в груди, вибрирует в висках, пульсирует в венах, и Рыжий не может определить, чем оно вызвано. Оно чем-то напоминает то самое ощущение из детства, когда кажется, что шторы ночью шумят из-за монстра, а не из-за сквозняка. Что дома кто-то есть, точно кто-то есть. Рыжий давно монстров не боится. Все его монстры давным-давно превратились в подкроватную пыль. Но чувство усиливается, сжимает. А Тянь продолжает смотреть, держа большой палец прямо над надписью, у пульса. Вырываться нет смысла — тот очевидно сильнее, больше. Быстрее. Если он сумел эту надпись оставить на его теле — он абсолютно точно сможет так же легко ее стереть. Рыжий прикрывает глаза. Повторяет себе: ради Джии, ради Джии, ради Джии. Пульс учащается. Чувство растет, растет и растет. Ради нее. Ради Джии. Он, возможно, не тот, кто ей сейчас нужен, но… он хоть кто-то. Если что — он его ударит. Если что — он его убьет. Как-нибудь выкрутится, извернется, разнесет ему лицо в кисель. Сечку же смог оставить — значит, и это сможет. Если Тянь хотя бы дернется, хоть рукой к нему потянется, если еще хоть раз попросит его это повторить — он его уничтожит. Но сейчас он нужен Джие. Сейчас он тот самый «хоть кто-то». И неважно, что он уже потонул в глубокой яме дерьма ради кого-то. Рыжий медленно, как будто перед ним стоит бешеный пес, скалящий зубы и готовый броситься в глотку, подносит другую руку к лицу и стягивает маску на подбородок. Дышать вновь становится легко, и хвойный запах отчетливее впечатывается в ноздри. Машинально облизывает высохшие потрескавшиеся губы. И машинально, на каких-то неправильных инстинктах, смотрит на губы Тяня. У него они тоже сухие. Блять. Нет, серьезно: блять. Тянь отпускает его руку. Выпрямляется и неотрывно смотрит на его лицо. И Рыжему хочется ему въебать. Хочется — честное-честное, даже кулаки сжимаются. Хочется разбить ему его острие губ, сломать напополам каждую скулу, размолотить срезы бровей. Хочется превратить его колюще-режущее лицо в разбитое корыто, чтобы никаких лезвий, никаких порезов, чтобы он не смотрел на него. Чтобы больше никогда не смотрел. Хочется выломать ему пальцы, чтобы руку не держали. Хочется сломать ему позвоночник, чтобы не стоял так ровно. Хочется сделать с ним хоть что-нибудь. Но Тянь просто смотрит. Что-то там, в его лице, ищет. А у Рыжего замирают внутренности. Внизу живота что-то дергается колюще-режущим. Новорожденное чувство непонятного страха подгибает колени, но он так же просто смотрит в ответ. Демонстративно поднимает подбородок, сжимает челюсти — смотри, ублюдок, не обляпайся. Смотри хоть сто лет. Видишь что-нибудь? Видишь, насколько ты мне противен? Видишь? Тянь вдруг хмыкает, и Рыжий дергается. — А можешь, — говорит Тянь, — сделать так? — и скалит зубы. Они у него восхитительно белые. — Уверен, — говорит и улыбается, — у тебя есть клычки. А у тебя, бессознательно думает Рыжий, нет. И выстреливает. Простреливает — насквозь и навылет. Словно оторвался тромб или разовралась аневризма. До мозга, уставшего и потрепанного, доходит весь абсурд ситуации. Весь ее первобытный ужас, вся идиотия, все неправильное. Рыжий суетливо натягивает маску обратно на лицо, хотя уже может этого не делать, хватает тележку и вылетает из ВИП-ки. То, что полы помыть забыл, доходит уже в служебном. Работник года. Уже не в первый раз, переживет. Ему везет, что в служебном в уже почти ночное время темно и пусто — можно спокойно уронить свое тело на лавку и не словить никаких лишних взглядов. Можно нарочито удариться затылком о стену. Можно закрыть глаза и попытаться унять разламывающееся сердце дурацкими техниками дыхания. Рыжий смотрит на шкафчики. На лавки. На плакат-памятку на стене. На надпись на своей руке. Чернила подтекли на некоторых цифрах, но все читаемо. Обычный номер. Комбинацией цифр похож на мамин. Номер, который может сделать все еще в сотни, миллионы раз хуже. Он это понимает — и Тянь тоже. Только Тянь еще наверняка понимает, зачем это все делает. Рыжий — нет. Рыжий понятия не имеет. Ни зачем это делает Тянь, ни зачем это делает сам. А еще внезапно понимает, что не знает фамилии Джии.