Закрой глаза, когда начнут стрелять

Телек никогда не откажет себе в свербящем желании транслировать насилие. Рыжий смотрит в кружку, чтобы не смотреть туда, где по хребтам и основаниям шей прилетают дубинки. Где по воздуху плавает пленка слезоточивого газа и где голос диктора прерывается, чтобы все — доброго утра, страна! — послушали отчаянный голос ревущей толпы и силовиков. А дальше — прогноз погоды. Вероятность осадков девяноста три процента. Рыжий лишь краем глаза замечает, как мама — сонная, но с аккуратно расчесанными волосами — на минуту останавливается перед телеком и пугливо прикладывает руку ко рту. В этот момент она выглядит даже смешно, хотя ничего смешного нет. Но ее огромное сердце — глупое. Оно ее ранит, умножает ее иголки. Их опять душат долгами за ресторан, обкладывают ими, как землей в могиле, в этом месяце с особенной злостью и желчью, а она вон — за людей из телека волнуется. Крупный план на какого-то парня. Какой-то парень рвется вперед, чтобы отбиться (ударить, мол) от силовика. Крупный план на какую-то девушку. Какая-то девушка что-то кидает прямо в черный шлем, чтобы отбиться (ударить, мол) от силовика. Доброе утро. — Шань, — дергается Юи. — Они же тут… дети совсем. Рыжий снова косит взгляд на телек — ну да, дети. Подростковое бунтарство, совершеннолетняя глупость. Он знает, что это за ход. Знает, что в Психушке, помимо подростков и бывших подростков, полным-полно взрослых людей, которые годятся ему и в отцы, и в матери, а иногда в дедушки с бабушками. Просто телек любит делать вид, будто это болезнь молодых и тупых. Наркоманов, алкашей и беспризорников, ни дня в своей жизни не работавших. Просто телек любит показывать, как они сами лезут, сами напрашиваются — смотрите, вон тот бессовестный полез с голыми руками на вооруженного силовика, не дай бог поранит, а то и убьет, смотрите, какие они гады, сумасшедшие больные гады. Они сами напросились. Они сами хотят оказаться там. А потом, чуть позже, мы вам расскажем слезоточивый сюжет о том, сколько наших доблестных защитников пострадало от рук безоружной, конечно, но безумной толпы. Телек обожает грызть эту тему со всех сторон. Обожает митинги и акции протеста, которых в последнее время все больше. Непозволительно больше. Обожает после них лезть с камерами, микрофонами и репортерами в Психушку и ей подобные, чтобы побеседовать с добросовестными врачами, которых народ совсем не ценит. Обожает эфиры, обсуждения, деньги. Обожает ухватываться зубами за свежие научные исследования, критикуя каждую отдельную фразу, потому что знает: аудитория нихрена не поймет. И показывать, как красиво обезумела толпа. Рыжий морщится. Не то чтобы у него есть полномочия рассуждать, просто смотреть противно. После того, как половину юношества провел в крови и ссадинах, смотреть на насилие в прямом эфире становится не совсем выносимо. Он узнает себя в ударах по позвоночнику, лицу и в хлестких звуках металла. — Выключи, — бурчит Рыжий. — Зачем ты это смотришь? — Ну нельзя же так, ты посмотри, — Юи ломает брови и качает головой. — Как звери какие-то. Они же тоже люди, еще и безоружные. Просто же выходят, они ж без насилия. Нельзя же так. Мурашки ползут от копчика до шеи, обволакивают руки по запястьям, заставляют сжаться внутренние органы. Это ее личная боль, застрявшая в глотке, как неперевариваемая рыбная кость, и Рыжему за нее стыдно. Стыдно до тошноты, рвоты и кашля кровью. Стыдно за то, что она, так и не стерев из памяти побито-синее лицо отца из зала суда, видела такое же его лицо. И еще, и еще, и еще. Каждую асфальтную драку. Каждый удар под дых. Много раз. Слишком. Рыжий косит глаза на ее сжатые челюсти, сломанные брови. И про себя просит: мам, я не буду больше, я все, я исправился, теперь все нормально. А голос-тварь спокойно ему отвечает: вчера ты избил пациента. Даже не своего. Понимаешь? Вчера ты сорвался и ударил его по лицу, и скажи спасибо, что тебя не ударили в ответ. Скажи с-п-а-с-и-б-о. Умеешь? Понимаешь? Ты опять обосрался. Ты ни капли не изменился. Ты никогда не изменишься. Скажи спасибо, что она не знает. Руки сжимаются на корпусе теплой кружки. Вероятность осадков — целая сотня.

*

Хочется прекратить жить хотя бы на некоторое время. Выпить колес, которые в Психушке всегда есть, и заснуть — проспать час, два, день, до конца месяца. Потому что от пятого подряд рабочего дня скручивает желудок и закупориваются сосуды. Еще немного — и тромб влетит куда-нибудь в сердце без поворотников и сигналов. И лучше бы уже насмерть. Рыжий тянется по коридору, внимательно, но воровато всматриваясь в лица персонала. Кто-то ему кивает, кто-то взглядом шлет к черту, кто-то даже не смотрит. И… все нормально. Никто в него пока что пальцем не тычет и в избиении самого дорогущего пациента не обвиняет. А лучше бы тыкали. Лучше бы сразу насмерть — без прелюдий. Подсознательно Рыжий ждет, что прямо сейчас в их подсобку ворвется главврач и будет орать на него так, что в Психушке проснутся много-много лет спящие стены. Подсознательно ждет, что Тянь не оказался настолько мудаком, чтобы не сдать его. И подсознательно, стыдливо ждет, что его все-таки уволят — пусть даже по статье. Будет плохо. Очень плохо. Хотя кого он обманывает — явно не хуже, чем Джие. Опять прокол. Колючий хвост мысли ускользает за поворотом, и Рыжий снова не успевает его поймать. Опять рельсы, гул поездов, во все стороны летит щебень — и все внимание возвращается к ее улыбке, ее тусклым глазам и неприятному из-за ассоциаций запаху розы. Еще несколько дней назад она улыбалась. Теперь ее дыхание слушают только спящие стены. Рыжий выдыхает. Застегивает ремень униформы и натягивает маску. Самый стремный момент. Его, видимо, все-таки не уволили. Тянь, видимо, даже больше мудак, чем он думал — хотя куда еще больше. И ему, видимо, сейчас нужно идти прям туда. В ВИП-ку. Морозную, темную, вылизанную и хвойную ВИП-ку. Смотреть в его глазища. Думать, какого хрена он не ударил в ответ. Какой-то папин друг на каком-то семейном застолье, когда Рыжему было лет пять, говорил, что «иногда получить, извините, пиздюлей — даже полезно». Папа никогда не бил, лишь иногда давал подзатыльники, и то в самых крайних случаях. Даже не подзатыльники — так, шлепки по башке, чтобы мозги утряслись немного. Они с мамой неизменно из-за этого ссорились. Пиздюли у Рыжего пошли потом. И они нихрена не помогли. Возможно, въеби ему Тянь — стало бы лучше. Хотя бы по-честному. Рыжий даже не сразу понимает, что смело — как на войну — открывает дверь, смело заходит и смело смотрит ему прямо в лицо. А потом вся смелость куда-то смывается, расходуется, растворяется, и от дрожи в руках его останавливает только спокойный взгляд этого психопата. И сечка на скуле. Небольшая, но припухшая. Твою. Сука. Мать. — Ты… — начинает говорить Рыжий, не придумав, что сказать. — Ты сдал меня? Для человека, который получил по морде, у Тяня слишком спокойный взгляд. Титановый, хрен пробьешь. Он просто сидит на кровати, в руках снова какая-то жирнющая книга. Молча на него смотрит, и побитая его рожа настолько расслабленная, что даже некомфортно. Как будто мышцы в его лице атрофировались, загнулась мимика, словно он медитировал всю ночь напролет. — Наполовину, — отвечает тот так же спокойно. — В смысле? И Тянь улыбается. И самый пиздец. И все. Сразу становится понятно, насколько он мудак. Психопат, идиот, придурок. Кто угодно. Реально псих. Конченый. Ненормальный. Даже не из-за того, что пидор — это сейчас абсолютно неважно. Так смотреть и так улыбаться человеку, который тебе вчера чуть не разнес рожу, ненормально. Так просто нельзя. Это не по правилам. Рыжий был готов защищаться. Бить в ответ, рычать и лаять. Но не это. Тварь. Тварюка. Мудень. Гребаное чучело. Чудище. — Сказал, — проводит Тянь языком по губам и косится на ванную, — что ты до такого скрипа и блеска отмыл полы, что я поскользнулся, упал и ударился лицом о дверь, пока шел в туалет. Рыжий не сдерживается и качает головой. Кивает. Как будто понимает. Нихрена он не понимает. Вообще. — Гениально, бля, — говорит, чтобы что-то сказать. — А ты меня? — Тянь ведет головой. — Сдал? Собирался. Очень упорно, бегом собирался. Наплевав на то, что пиздюлей получит в этой ситуации только он. Пиздюлей и увольнение по статье, со штрафами и, если совсем все хреново, судом. Тянь бы получил пересмотр курса лечения и, наверное, пару-тройку лишних таблеток в список. Сладеньких успокоительных под язычок. — Нахер мне не нужны проблемы из-за тебя, — рыкает Рыжий и отворачивается. Бывают Дни Злобы, когда хочется разломать все вокруг. Дни Грусти, когда накатывает, душит и не отпускает. Редкие, но прекрасные Дни Счастья, когда все вроде бы хорошо, даже если ненадолго. А сегодня у Рыжего по графику День Стыда. Перед мамой, перед Тянем. Перед мамой из-за Тяня. Перед отцом, который хотел вырастить из него нормального человека, а получился Рыжий. Не Шань. Рыжий. — Чего ж ты такой злой-то? — доносится сзади, и Рыжий выдыхает. Даже не хочется говорить, что это не так. Не хочется никому из них обоих врать. — Не твое собачье дело. — Собачьи дела — это по твоей части. У тебя на входе в дом не висит табличка «осторожно, злая собака», чтобы соседские дети по дурости не заглянули? — Давай ты, — разворачивается, — отъебешься, а я помою твои сраные полы? — Не-а, — качает головой Тянь. Ага. Вот как. Вот так. Все очень просто. Одно простое «нет». Чувство стыда медленно перекрывается режуще-колющим желанием снова дать ему по морде. Только теперь нормально, чтоб не сечка, а самый настоящий синяк. Чтоб рожа его стала похожа на фиолетовую кляксу разлитых чернил. Рыжий устало выдыхает. — Да ладно тебе, — Тянь встает с кровати и подходит к окну. — Мы с тобой теперь повязаны. — Че? — косится. — Не «че», а «чем». Невыносимо. Рыжему кажется, что этот придурок лежит в Психушке не потому, что пидор, а просто так. Реально мозги полечить. Вытравить из себя все это надменное дерьмо, которого в нем больше, чем жидкости. — Ну и чем, блять? — рычит. — Этим, — Тянь тычет себе в сечку на скуле. — Не думаешь? Рыжий отворачивается, смотрит в дверной проем ванной. На полу вода, а зеркало наверняка опять засрано зубной пастой. Видимо, у Тяня целая пасть зубов. Штук триста, как у акулы. Поэтому и кусается так больно, и так сильно засирает все вокруг. — Не думаю, — отрезает он и идет в ванную, предварительно хватая тряпку и средство. Не хочется признавать. Хочется рвать эту мысль на части, терзать ее зубами, сжимать в пальцах. Проглотить и выблевать. Хочется, но факт фактом — пока Тянь докапывается до него, в башке не остается места для Джии. Для ее грустных глаз, искренней улыбки. Для уставшего и серьезного лица Цзяня. Для мальчишки по имени Оливер — Олли — и его тусклого затасканного пододеяльника. Супер. Докатился. Добегался. Спиной чувствует, как Тянь идет за ним и становится в проходе, опираясь на дверной косяк. Мысли о том, что этот психопат может отомстить и броситься на него со спины прямо сейчас, почему-то приходят с опозданием, и Рыжий нервно поглядывает на него в отражение зеркала. — У тебя девчонка есть? — спрашивает Тянь. — Не. Твое. Собачье. Дело. — Ну так есть? Даже зеркало не может исказить то, насколько бесстыжи его гребаные глаза. И эта косая пидорская улыбочка — так улыбаются только они, Рыжий уверен. Ну, или только он. И скрещенные руки, расслабленно-собранная поза. Он пидор от начала и до конца. Ему не в Психушку — ему в Колонию. И Рыжего клинит. Такое бывает. Редко, но метко. Когда слова вырываются быстрее, чем он успевает подумать. — Да, есть. И че? Блять. Он не знает, как и зачем это сказал, но взгляда от зеркальных глаз Тяня не отрывает — и выглядит это максимально уверенно. Даже правдиво. Как будто у него и вправду есть девчонка — хорошая, умная, заботливая. Как будто такой, как Рыжий, действительно всрался кому-то хорошему, умному и заботливому. — И как ее зовут? Слова бегут быстрее, чем мысли, а Рыжий не успевает ни за кем из них. — Джия. Твою мать, твою мать, твою мать. Держать лицо становится все сложнее, потому что одновременно с этим все сложнее быть таким придурком. Он же мог сказать что угодно. Мог назвать имя матери, пусть это был бы пиздец не меньших масштабов, мог бы… мог бы назвать имя Сюин, и у этого были бы хоть какой-то притянутый смысл. Рыжий не знает, как позволил себе это — назвать ее имя. Как вообще у него повернулся язык. — Ага, — кивает Тянь. — Какое совпадение. — Че… — И сколько ей лет? Допрос со сраным пристрастием. Гляделки через зеркало. Избиение младенца. Рыжий истерично вспоминает, сколько ему самому лет. Прикидывает, сколько лет Джие, а потом сам себя мысленно избивает за то, что снова притянул ее к этому дерьму. Смотрит-смотрит-смотрит ему в глаза через зеркало. И говорит: — Двадцать три. — Ага, — снова кивает Тянь. — Это какого она, получается, года? Математика всегда отлетает тогда, когда нужно дать ответ моментально. Внутренний калькулятор ломается, два плюс два дает пять, и Рыжий все-таки теряет лицо, не сдерживает глоток. Видит это в своем отражении в зеркале. Тянь, он уверен, тоже это видит — во все свои триста акульих зубов. Поплыл. — Ай-яй-яй, — хмыкает Тянь. — Врать нехорошо. — Слушай, харэ. Я в любой момент могу пойти к главному и сказать, что ты с цепи слетел, — и зачем-то добавляет: — Долбоебина. — Не поверишь, — Тянь качает головой, — я тоже могу это сделать. И вообще. Если бы ты хотел — давно бы уже пошел. Признавать не хочется еще больше, но он прав. На все сто сорок. Если бы Рыжего не торкнуло, не остановило, не дернуло — он бы пошел. Он хотел, хотел же. Но, видимо, не настолько сильно, раз Цзяню и Джие все-таки удалось его остановить. Видимо, не чтоб прям до безумия. — Я, бля, могу, — врет он. — Но не хочешь? Рыжий молчит. Не выбирает молчание — просто нет слов, чтобы признать эту правду. Не хочет. Несильно хочет. Он может, сто процентов может — и нажаловаться, и вылететь с работы, и получить себе хреновые рекомендации или вовсе статью. Но пока Тянь даже на короткий промежуток времени своим присутствием жмет на стоп-кран состава, разносящего его сознание, хотеть можно поменьше. — Не хочешь же? — повторяет Тянь, как будто и так знает ответ. — Ну не хочу. И че? Тянь улыбается, и Рыжий снова видит это в зеркале. Гаденькой улыбкой. Улыбкой с обложки. Улыбкой дорого-богато. — Мило, — говорит он. — Я так и думал. — Хули ты там дум… Рыжий даже дергается, когда где-то в другом конце ВИП-ки начинает звенеть телефон. Даже делает шаг, чтобы пойти поднять, пока не понимает, что телефон не его. У него не такая мелодия. Зато Тянь отрывается от дверного косяка быстро — быстро идет к тумбочке, быстро вытаскивает оттуда какую-то старую кнопочную мобилу, и Рыжий завороженно тянется за ним. Тянь вдруг становится каменным — никаких улыбок, никаких расслабленных поз. — С каких пор в Психушке пациентам можно с мобилами? — кидает Рыжий. — С моей эры. Эры, блять. Самое глупое, что это даже правда. Тянь сбрасывает звонок, копается в телефоне, а Рыжий только сейчас осознает, что действительно вышел из ванной и зачем-то пошел прямо за ним. И этот психопат снова как будто накачанный — обдолбанный, на колесах, под успокоительными. Вот как. Вот как меняется его лицо. — Твой брат, что ли? — хмурится Рыжий и уже даже не спрашивает себя, зачем разговаривает с ним. Тянь то ли рвано выдыхает, то ли неудачно скрывает-сглатывает вдох. Убирает телефон обратно в тумбочку, выпрямляет спину и за секунду как-то устало, как-то побито смотрит ему в глаза. И сечка на скуле — мелкая, но припухшая — словно становится немного больше. — А ты догадливый, — говорит. — У тебя просто ебло изменилось за секунду. — Солнце, ты различаешь изменения в моем настроении? Это так приятно. Рыжий за секунду щетинится, скалит верхнюю губу, как будто Тянь может видеть его выражение лица через медицинскую маску, и вспоминает, что вообще-то пришел сюда работать. Полы мыть, пасту зубную от зеркала оттирать, поверхности дезинфицировать. Что он — простой уборщик. Что Тянь — все еще потенциально опасный психопат и совершенно точно не виноват, что Рыжий нашел в нем… что-то. Какую-то маленькую отсрочку от потока дерьма в своей голове. Это ебаный пиздец, думает Рыжий. — Больной, — рычит он, и Тянь тоскливо ухмыляется. В его глазах снова что-то. Это ебаный пиздец. — Уходи, золушка. Ты уже убрался. — Я не… — Я имею право отпускать тебя. Так что уходи. Рыжий его не понимает. Клинически. Вообще. Не понимает, как можно быть таким, так себя вести, так меняться за доли секунды. Не понимает, что происходит у него в голове — даже на полпроцента. Ну и насрать. Похер абсолютно. Если с работы отпускают — руки в ноги и побежал. Одним намытым полом меньше. Подышит тошнотной хвоей через четыре часа. — Хватит, блять, меня перебивать. Заебал, — бросает он и, хватая тележку, уходит.

*

В воде, текущей в ведро, хочется утопиться. В Психушке сегодня Привоз. Так здесь называют массовое поступление пациентов. Всегда после особо крупных митингов и акций. В этот раз не так плохо, как двадцать дней назад, но полы грязнятся за пару секунд, и мыть их толку нет. Но Рыжий моет. Как собачонка бегает — туда-сюда, туда-сюда, только воду менять и успевает. Психушка кричит. Коридоры кричат, палаты кричат. Кричат каталки, кричат таблетки успокоительного, кричат капельницы. Кровати, серые пододеяльники, вода в трубах — все кричит, орет во всю глотку, и звук самой Психушки поглощает в себя крики пациентов. Новеньких, свеженьких. Кому-то повезло — или нет — попасть в ментовку, а кому-то сразу сюда. Сначала в неотложку, зализывать ушибы и рваные раны от ментовских дубинок. Потом — под таблетки. Еще чуть позже — по палатам. Психушка после Привоза будет кричать еще неделю, пока до людей не дойдет, во что они вляпались. Рыжий еще неделю будет глохнуть и смывать, смывать, смывать тряпкой и шваброй этот крик с полов. Рыжий старается переключить слух на шум воды, льющейся в ведро, чтобы не слышать дерьмо, которое происходит снаружи служебного туалета. Закрыться бы здесь. Сесть на закрытый унитаз, упереться затылком в кафель. И так неделю. Привозы — жуткая хрень. Жутко убираться в палатах новоприбывших. Жутко смотреть им в глаза. Он не слышит, как открывается дверь. Замечает лишь периферией зрения. И дергается сразу — цепляет краем кисти ведро, и оно опасно кренится вбок, наполовину заполненное водой. Комок в горле мешает сглотнуть, и поэтому Рыжий просто делает шаг назад, остервенело-испуганно глядя Чэну в лицо. А тот — живой, настоящий — ровно смотрит в ответ. По голове броневым танком: какого хрена, какого хрена, какого хрена. И, когда за Чэном заходит высоченный перекачанный белобрысый мужик, тут же закрывающий за собой дверь служебки на замок, Рыжий уже понимает, что нихрена хорошего. Даже не сразу доходит, что, скорее всего, ему пришли развалить рожу из-за сечки на лице Тяня. Из-за этой сраной долбаной сечки. Маленькой, припухшей. — Что вам надо? — сипло выдыхает он, неосознанно напрягая все мышцы. Глупость, глупость, глупость. Как в школе — этот придурок, с которым они подрались, получил маленькую царапинку на локте, а директор отчитывает так, будто Рыжий оказался серийным маньяком. Будто на его счету сорок жизней, расчлененка, каннибализм и осквернение могил. Отчитывает, отчитывает и отчитывает. А потом еще и маму. Глупость. Просто сечка. Просто гребаная сечка же. Чэн пристально смотрит ему в глаза пустым непробиваемым взглядом. Тонированным, как окна понтовых тачек. Ведет этим лезвием глаз от лица по шее, по линии туловища, к ногам. Вскрывает его сверху-вниз. Рыжий почти готов, что его отпиздят. Не привыкать. Не готов лишь к тому, что отпиздят в гребаном служебном туалете. — Тебе удалось наладить контакт с моим братом? Рыжий сглатывает цементный ком в желудок. Лучше бы просто отпиздили. Это тактика Ли — попиздеть по душам перед тем, как приложить рожей об асфальт. Выблевать какие-то метафоры, высокие речи, поухмыляться. Издевательство. Унизительно. И ответить нечего. Весь словарный запас вырубает — остается только грязь и шипы. Рыжий сжато кидает в ответ глупое: — Чего, блять? — Поменьше мата, — едва морщится Чэн. — Отвечай на вопрос. Поменьше мата, блять. Поменьше наездов в служебных туалетах, если можно. — Какое «наладил контакт»? — щетинится Рыжий. — Я что, больной? — Не знаю. У меня нет привычки заглядывать в чужие медкарты. Сука. Кажется, теперь Рыжий знает, кто научил Тяня быть такой скотиной. Они друг друга стоят. Близнецы и на морды, и на повадки. Просто этого, видно, жизнь больше помотала — уже не хочется ни шутить, ни издеваться. Хочется, чтобы на вопросы отвечали ровно и четко. И поменьше мата. Рыжий косит взгляд на мужика позади Чэна. Нет, Тянь не мутант. Вот мутант. Машинально ведет взглядом по линии брюк, подсознательно ища или пистолет, или кастет, или нож. Хотя, на самом деле, такое чудище может загнать нос глубоко в череп одним несильным ударом с кулака. — Никуда я не заглядывал, — хмурится Рыжий. — Это случа… — Расскажи, как он себя ведет. Первая мысль: сука, вы оба, блять, перебиваете? Вторая: да никак он себя не ведет, он конченый мудак, он просто ебанутый психопат. Третья: стоп. Они не пиздить его пришли. Когда пиздят — смотрят по-другому. Смотрят чуть менее безразлично, чуть более на адреналине. Готовят и взгляд, и тело к тому, чтобы бить, потому что это тоже не так легко, как кажется. А они нет. Они оба смотрят устало и непробиваемо. И даже этот здоровенный белобрысый мужик просто стоит, скрестив руки на груди. — Че? — сухо выжимает Рыжий. Чэн на полсекунды задерживает вдох. Или не задерживает, а глотает, не хватает только закатить глаза. До Рыжего сразу доходит, что дальше так вести себя нельзя. Именно так у важных занятых серьезных дядек кончается терпение. Доходит, что с этого момента — черты — нужно быстро, четко и ясно отвечать на вопросы. И поменьше гребаного мата. — Ты убираешься у него каждый день, — говорит Чэн. — Как он себя ведет? Но слова не идут. Их просто слишком много — слишком много вариантов правильных-неправильных и правдивых-лживых ответов на этот один вопрос. И, пока Рыжий судорожно прокручивает в голове каждый из возможных вариантов, Чэн еще более устало говорит: — Поверь, ты не хочешь не отвечать мне на вопросы. — Да, ну… — теряется. — Нормально он себя ведет. — Что значит «нормально»? — Тот же вопрос к… — он хочет сказать «тебе», но не решается. — К вам. Чэн выжимает его взглядом, как мокрую грязную тряпку, хотя ничего на его каменном лице не меняется. А мужик сзади усмехается, качает головой и на пару секунд смотрит куда-то в стену. Смешно ему, блять, думает Рыжий. Действительно, не его же зажали два бугая в туалете, как какого-то чмошника. — План такой, — спокойно продолжает Чэн. — Ты будешь докладывать мне, как ведет себя Тянь. Что он говорит, чем занимается. Как меняется его состояние. За вознаграждение. Это не просьба и не предложение. Все понятно? Рыжий выпрямляет позвоночник, как будто натягивает на гриф гитарную струну, и внезапно становится совсем тяжело. Выносить это все, слушать крик Психушки, терпеть этих пидоров. Его затянуло куда-то, где ломает кости и выкручивает связки. В какое-то плохое, нездоровое место. К плохим, нездоровым людям. Его. Плохого и нездорового. Под стать. Он выдыхает. Молча смотрит Чэну в лицо и не переспрашивает. У таких, как он, нет прав перед такими, как Чэн. Тот может сделать что угодно. Пойти к главному, щелкнуть пальцами — и Рыжего уволят. Или подойти к Рыжему, щелкнуть пальцами — и этот белобрысый мужлан выбьет из него весь норов. А Тянь… а у него сечка на скуле. Мягкая и неяркая, просто припухшая, за которую Рыжего точно так же могут и уволить, и отпиздить. Дерьмо. Гребаное собачье дерьмо. — Хули я? — устало выдыхает он и не замечает, как матерится. — У каждого врача, медсестры и медбрата здесь есть свои интересы, — отвечает Чэн. — Мне нужно беспристрастие. Не думаю, что тебе нужны проблемы. Зато считаю, что с таким несложным делом вполне сможешь справиться. Рыжий понимающе кивает. Да, ничего сложного. Вообще. Крыс-стукачей на улицах забивают палками и особенно сильно прикладывают мордой о бетонные стены многоэтажек. Крыс улицы ненавидят, крысы разносят чуму, разворовывают группировки, предают своих. Но Тянь — нихрена не свой, а у Рыжего как обычно нет выбора. Чэн, видимо, окончательно устает ждать, поэтому поворачивает голову в сторону белобрысого мужика и коротко ему кивает. Рыжий за полсекунды прикидывает, есть ли вообще смысл сопротивляться. Можно, конечно, попытаться начать бить первым, но такой громила перехватит. Или вылить под ноги воду, чтобы дезориентировать, а потом сигануть в окно. Первый этаж. Полет нормальный. Нет, сопротивляться нет смысла. Все равно отпиздят. Но мужик тянется в задний карман брюк и достает оттуда белый конверт. Вот как. Серьезные дядечки передают крысам-стукачам деньги в белых запечатанных конвертах в каких-то замызганных туалетах. Прям как в тупых фильмах. Чэн аккуратно берет конверт двумя пальцами, делает два шага и протягивает его Рыжему. — Сразу предупреждаю, проблем быть не должно, — говорит, — иначе мне придется их устроить. И они будут куда серьезнее, чем ты думаешь. От него остро несет дорогим запахом вишневой косточки. Парфюмом с ароматом вишни и табака. Или черешни. Ах да, вот оно что. Вот почему пидору не нравится черешня. Как два пальца. Рыжий втягивает запах во все легкие и так же упорно его выдыхает. Тот застревает поперек горла. Даже если бы был смысл сопротивляться — не хватило бы никаких сил. Рыжий даже не знает, какие проблемы могут быть серьезнее тех, в которых он уже тонет, и от этого внезапно хочется усмехнуться. Останавливает только ощущение, что эта усмешка рассечет ему губы в мясо рукой этих больных ублюдков. Он вляпался по самые гланды. Во все, во что только можно было. Это сродни фантастике — так обсираться. Вляпался в Джию, Оливера. В долбанутого Тяня с его электронными сигаретами, глазами-наждачкой и сечками на и без того острой роже. В Чэна, который может переломать ему хребет взглядом, и этого белобрысого мужика, который по-настоящему сделает это за него. За закрытой дверью служебки кто-то кричит. Наверное, это просыпаются стены, которые дали ему месяц испытательного срока. Он молча берет конверт в руки, и его грязь куда страшнее грязи от пидоров. Чэн не хмыкает, не кивает, даже не смотрит. Просто разворачивается и уходит, закрывая — до истерики аккуратно — за собой эту гребаную дверь. «Служебное помещение. Посторонним не входить». Возможно, каждый, кто хотя бы ступал на порог Психушки, уже не посторонний. Возможно, они все просто психи. Возможно, Рыжий — самый законченный психопат из всех.