Закрой глаза, когда начнут стрелять

Ему хочется дать самому себе же пизды, но это вряд ли поможет. Несмотря на весь его несчастный опыт, драки никогда еще не решали проблем. Поэтому он просто тянется по коридорам Психушки в сторону раздевалки, и свет ламп прожигает его сетчатку на пути к подкорке, и его пошатывает, и он задумывается, что, кажется, все еще не успел до конца протрезветь, потому что ощущает себя пьяным, но нихрена не навеселе. Ему просто плохо и, кажется, стыдно. И не потому, что та девчонка наверняка осталась расстроенной. Какого хера она к нему полезла? Какого хера он ответил? Какого хера он вообще внезапно начал нравиться девчонкам? Или так было всегда? Рыжий не думает. Он закапывает мысли глубоко в рыхлую водянистую землю сознания, пачкая руки по локоть в своей же грязи, и физически заставляет себя не отвечать на эти вопросы, потому что толку нет думать о пьяном бреде и пьяных поступках. В пьяном угаре всегда — неизменно — случается щелчок, красно-багровый делирий, и трезвый пьяному не друг и не товарищ, и Рыжий воспринимает себя вчерашнего как другого человека — тупую безмозглую скотину. — Утра, — говорит ему Ксинг, когда Рыжий заходит в раздевалку. — Боже, ты что, вчера бухал? — Ага, — буркает в ответ Рыжий и отмахивается. Ксинг — этот тупой мальчишка — выбирает хорошее слово. Бухал. Не напился, не наебенился, не нажрался. Рыжий понимает: он действительно просто бухал. Громко, мутно и с несвойственной жаждой. И в пиве не было димедрола. Он просто хотел набухаться, чтобы получить что-то, но в итоге остался ни с чем. Как и всегда. — Повод какой-то? — безучастно спрашивает Ксинг, и Рыжий хмурится. Протяжно смотрит на мальчишку. Замечает поджатые губы, нездорово землистого цвета лицо. И тот факт, что мальчишка задает совершенно будничный шаблонный вопрос. И то, что он не бросается бесстрашно — потому что глупый — его стебать, или подкалывать, или притворяться, будто они с Рыжим друзья. Мальчишка говорит, чтобы сказать, потому что так надо, и Рыжий замечает это быстрее и ярче, чем самому хотелось бы. Два сраных месяца с начала Психушки. Два. Сраных. Месяца. И неделя. Вот сколько, оказывается, надо, чтобы начать понимать людей. — Что у тебя? — устало спрашивает он, открывая дверцу своего шкафчика. Металл под его пальцами неприятным вздохом звенит, и Рыжий морщится от мерзкого звука, замечая, что Ксинг морщится тоже, но уже от чего-то другого. Мальчишка выглядит хреново, хотя не Рыжему об этом говорить и не сейчас. — Ничего, — отвечает тот. — Хорош херней страдать. Что с ебалом? Рыжий, ей-богу, не знает, почему ему внезапно не насрать, что там случилось у этого идиота. И не насрать ли ему вообще. Возможно, он просто пользуется моментом, превращается в абсолютного засранца и эгоиста, затыкая свои собственные подпаленные мысли этим разговором, притворяется, что ему не все равно на чужие проблемы. Возможно, ему и вправду не все равно. Он не знает. Знать не хочет. Как же его все заебало. — Ни-че-го, — огрызается мальчишка, но слабо. — Просто моя сестра — тупая сука. И все. Внезапно глупо и по-отцовски — господи — хочется подойти и дать ему подзатыльник, не объясняя, за что именно. То ли за мат (хотя «сука» — это не мат), то ли за такие слова о собственной сестре, то ли за наглое клацанье его неокрепших молочных зубов. Рыжий в любом случае себя останавливает, потому что любое резкое движение сейчас срикошетит в него же самого. — Она… — продолжает мальчишка. — Она, знаешь, ввязалась во всю эту тему. С этими митингами и акциями. Она давно не общается с родителями, и я не знаю, из этих ли она, — морщится, — но я все равно, знаешь, волнуюсь? Наверное. Потому что… Воздух в легких Ксинга заканчивается, и он жадно вдыхает, упрямо глядя перед собой, и у Рыжего вдруг гадко щемит в груди. Он знает, что мальчишка делает: пытается вытянуть наружу злость и ненависть, чтобы те немного заглушили все остальное. Но Рыжий — противный уличный детеныш, взращенный плитами и пылью, и даже у него бывают осечки. Ксинг же — домашний, как комнатный цветок. — Она всегда приглядывала за мной, даже когда родители ее, ну. Выгнали? Или она сама ушла. И теперь она во всем этом говне, и дома постоянная жопа, и другие мои сестры пытаются что-то сделать, но она не хочет, и... короче. Забей, Рыж. Сколько у него вообще, блять, сестер? Целая футбольная команда? Обрывая поток бессвязного бреда, мальчишка встает на ноги с ощутимым хрустом в затекших коленях, пытается рвануть — по-другому не назвать — в сторону двери, но Рыжий вовремя перехватывает его за локоть. Это машинальная, практически инстинктивная реакция, пусть он и понятия не имеет, что с ней делать и что он от этого пацана хочет. — Уймись, — шипит он, оттягивая Ксинга обратно. — Ведешь себя как пятилетка. Ксинг упрямо молчит, но его верхняя губа дергается в несостоявшемся оскале. — Мне, честно, похуй на тебя и твою семейку, — говорит Рыжий, и это почему-то ощущается как ложь. — Но мне не похуй на твои истерики здесь, на работе. Поэтому заканчивай, окей? Мы не в начальной школе. Взгляд мальчишки пропускает удар, что-то в нем неприятно лопается, и на секунду Рыжему кажется, что светлые радужки становятся мыльными. Залитыми. До него быстро доходит, что Ксинг — твою мать — сейчас сдерживается, чтобы не заплакать, и ему должно быть похуй, он же сам сказал, что ему похуй, но почему-то это внезапно не так, и нет ни малейшего желания рефлексировать и думать, почему это не так. Рыжий просто заебался. Клинически. Он просто, мать его, устал. — Слушай, — сдаваясь, говорит он. — Ты на меня все это сейчас высрал, так что хочешь знать мое мнение? Ксинг кивает так коротко и аккуратно, как будто любое движение прорвет эту хрупкую, как засохшее крыло бабочки, пленку слез. — Я считаю, что вам всем, — говорит Рыжий полурыком, почему-то злобно и болезненно, — нужно от нее отъебаться. Отъебаться нахуй. Если вы ее не поддерживаете и не принимаете, то просто, господи, отъебитесь и решайте свои сраные проблемы в своем сраном кругу. Это не поддержка, это выстрел в упор. Мальчишка неуклюже делает шаг назад, и глаза его расширяются, как будто Рыжий только что открыл ему какую-то сакральную истину, и беспощадная сука-слеза срывается с уголка его глаз, течет вниз по бледной щеке, и Рыжий больше не может этого выносить. Подкоркой он понимает, что причина слез этого несчастного пиздюка — не он сам, что он не пуп земли и что он, возможно, даже сделал что-то правильное, что-то правильное сказал, но смотреть на эту истерику все равно не может. — Иди работать, — выплевывает он, и мальчишка исчезает из раздевалки через секунду. Выстрел боли приходится куда-то в лобную. Рыжий упирается башкой в дверцу шкафчика. Когда вообще все успело стать так хуево?

*

Тянь в хорошем настроении. Нормальном. Несет какую-то чушь, на которую Рыжий не реагирует. Пытается допросить, почему он так хреново сегодня выглядит. Сразу же догадывается, что Рыжий вчера напился. В отличие от мальчишки, выбирает неправильное слово. Болтает что-то бессмысленное и не ждет ответа, но голос его почему-то успокаивает, и Рыжий никогда не признается, ни-ког-да и ни-ко-му, но ему становится легче, что эти сраные колеса отпустили и что этот придурок снова похож на себя. Его присутствие внезапно становится болезненным. Рыжий моет, моет, моет несчастное зеркало, на которое этот мудак с золотой ложкой в жопе каждый раз как будто специальное сплевывает зубную пасту, и эти хаотичные, как от воздушных фломастеров, разводы легко смазываются в одно большое месиво под нажимом тряпки. Тянь за спиной что-то говорит, и его бесконечный поток слов тоже смазывается в одно большое что-то. Рыжий не знает, чего хочет: чтобы он заткнулся или чтобы нет. Наверное, все, везде и сразу.

*

На следующий день Тянь на себя похож меньше. Он все еще что-то говорит, бесполезное и вполсилы, но лицо у него вялое, волосы спутанные и слипшиеся и ухмылка в одну сторону рта определенно натянутая. Все не так плохо, как несколько дней назад, но ничего хорошего нет тоже. Вообще ничего. Рыжий говорит ему что-то про «иди башку помой, выглядишь как бомжара». Рыжему становится больно от короткой мысли, что этот ублюдок насильно заставляет себя улыбаться ради него. Рыжему становится больно от мысли, что, когда он второй раз за день он планово приходит в ВИП-ку, волосы у Тяня мокрые после душа. Рыжему становится плохо, и больно, и вообще как угодно, когда он понимает, что Тянь спрашивает его о самочувствии и вообще-как-дела-золушка, хотя сам выглядит как кусок говна. И, очевидно, не ждет ничего в ответ. Рыжему просто больно. И эта боль качает по его телу кровь хаотичными тахикардическими ударами.

*

Еще через день — или два, или три — Рыжий смотрит, как Тянь спит. Это происходит неосознанно. Он просто заходит в ВИП-ку по своему же графику, гремя тележкой, и не слышит никакого привычного — сука — приветствия, и ведет глазами по комнате, и задерживает взгляд на его лице и закрытых веках, и неосознанно, совершенно неосознанно замирает, стараясь держать тележку ровно, чтобы она не гремела. Его ресницы, беспонтово длинные, слегка подрагивают, глазные яблоки за полупрозрачной пленкой век судорожно двигаются в каком-то хаотичном глубоком сне. Его губы слегка приоткрыты. И прядь волос — черных, как бездна — спадает на лицо, через скулу ко рту, и каждый глубокий или резко-короткий выдох заставляет ее колыхаться. Снова это чувство. Снова снизу, в районе живота. Я путаю его со страхом, говорит он себе. Какая-то тварь башке глумливо отвечает: без проблем, но посмотри, какой он красивый. И Рыжий смотрит, как маньяк-сталкер. И Рыжего тошнит. И Рыжему больно.

*

Через еще несколько дней — он путается в датах, в числах — Рыжий будит Тяня. Это происходит неосознанно. Он просто заходит в ВИП-ку по своему же графику, гремя тележкой, и не слышит никакого привычного — сука — приветствия, только хриплое прерывистое дыхание. На секунду становится по-детски стремно, что Рыжий зашел супер не вовремя в очевидном смысле этого слова, но Тянь спит, дергается в глубоком сне, в каком-то из кошмаров. Из его рта доносятся хриплые звуки, похожие на несостоявшийся крик, и Рыжий не придумывает — он вообще не думает — ничего лучше, как подбежать к нему, не заботясь о громыхании тележки, и схватиться рукой за его плечо, и потрясти, и хоть, сука, что-нибудь. — Эй, придурок, проснись, — говорит он севшим голосом. Его дыхание заходится. И его трясет. — Тянь, блять, проснись. Рыжий все-таки кладет ладонь на его плечо, трясет. Это не помогает. — Проснись, говорю, эй, придурок. Плечо под его пальцами как-то слабо напрягается, но веки с беспонтово длинными ресницами не открываются, только дергаются в такт хаосу глазных яблок. Рыжий чувствует панику, скручивающуюся в клубок на уровне кадыка. И говорит, сжимая пальцы: — Тянь, проснись, бля, пожалуйста. И Тянь просыпается. Выныривает из-под воды с немым рыбьим выдохом. Рефлекторно садится, сжимает руки Рыжего в своих ладонях, крепко и судорожно, и из этой хватки невозможно выбраться, хоть Рыжий и пытается — тоже рефлекторно, чтобы спастись и не дать загнать себя в угол. Но загнанным в угол выглядит только Тянь, и Рыжий чувствует, как округляются собственные глаза, совсем как у Ксинга после его выпотрошенной и непрошенной речи тогда, в раздевалке, несколько — хер пойми сколько — дней назад. Как будто он только что увидел какую-то сакральную вещь. Бесконечно скрытую истину. И башка Тяня на своем же плече. Его волосы мокрые, пахнут обезличенным шампунем, липнут к щеке. Рыжий не двигается, постепенно переставая чувствовать хватку на своих руках, которая не ослабевает и не разжимается. Чувствует себя прикованным цепью, как собака к самодельной будке. Зачем-то считает удары сердца. Свои и его. Тук-тук, тук-тук. Они постепенно замедляются, когда дыхание Тяня становится равномернее. Оно горькое и щекочет ему шею. — Не уходи, — вполголоса говорит Тянь. И Рыжий понимает, что, в общем-то, и не собирался. И это не очень-то и больно. Это просто пиздец.

*

Рыжий не уверен, когда именно к нему приходит эта мысль. Может, за завтраком, когда солнце приятно проходит сквозь пар, исходящий от омлета, а Юи опять лениво смотрит гудящий телек, по которому снова что-то про акции, протесты и комментарии. Может, по дороге в Психушку, когда он проезжает мимо площади, где на земле раскиданы листовки, которые ветер упорно отказывается разметать. А может, когда на очередной непонятный вопрос-просьбу-отъебаться Тянь отвечает уклончиво и слишком непонятно. Концов уже не сыщешь. Рыжий просто внезапно понимает, что Тянь ему врет. Что он, как крыса за спиной у кисы, скрывает от него что-то фундаментальное, громкое, важное. Это лейтмотивно читается во всем: в движениях, обстановке, фразах. Взглядах. Его отвратительных взглядах. Рыжий не понимает, почему не замечал этого раньше. Возможно, заметил бы, высунь чуть раньше голову из задницы. Взгляни на него, а не на себя. И не понимает, как вообще смог до этого додуматься, это почувствовать. Это случилось внезапно и четко: Тянь ему врет, и все. Рыжий отрицает до последнего. Говорит: не мое дело. Говорит: ты и так уже по колено в дерьме, если так хочется оказаться в нем по шею — лучше просто застрелись. Говорит: хватит, хватит, хватит. Но Тянь врет ему так, будто не хочет этого делать, грустно и тоскливо, и это все усложняет, выкручивает вместе с кишками. В один из этих бесконечных дней-догонялок они с Юи ужинают, а по телеку снова говорят про журналистов, и отрицать больше не получается. Лампочка над головой загорается и лопается с оглушительным «бум» и резким «бам», и Рыжий повторяет себе: нет, нет, нет. Не может этого быть. Он не настолько придурок. Он конченый, но не настолько. Он не настолько ебаный мудак. Когда отрицать факты становится невозможно, Рыжий начинает отрицать действия. Бегает по кругу, стараясь ухватить собственный хвост. Смотрит на гаденькую улыбку Тяня. Всматривается. Думает: не может этого быть. Но это так и есть. Ему нужно подтверждение. Одно-единственное. Ниточка, за которую можно зацепиться, чтобы растянуть весь этот перемотанный в узлы клубок. Одна спичка, одна пуля. Хоть что-то. Поэтому он оказывается здесь, в регистратуре, в помещении с бесконечным количеством одинаковых папок в серых обложках, в обеденный перерыв, когда вечно хмурая главная работница регистратуры на обеде и ее подменяет какой-то полуобморочный суслик, даже не спрашивающий, какого черта Рыжий заходит и начинает что-то искать. Корешки папок, тонких-средних-огромных, цепляются за подушечки его пальцев. Он глупо и по-детски играет в детектива, но перегруженный мозг не обращает на это внимания. Покрытые коркой извилины крутятся и извиваются, понимая, что он не найдет ничего на самом деле ценного, но ему ценного и не нужно. Ему нужна причина. Крохотная, маленькая. Одно-единственное целесообразное оправдание. Рыжий находит. Обложка папки с его именем неразумно толстая, а история болезни — тонкая. Его имя. Его возраст. Рост и — еб твою мать — вес. Его место учебы и работы. Ну конечно, блять. Рыжему хочется выть, или рвать, или выть и рвать, или рвать свой вой. Хочется вгрызться зубами в эту несчастную тонкую папку и распотрошить ее, как беспризорная псина разрывает глотку кинувшего в него палкой человека. Раскрошить о нее все зубы. Перерезать ему глотку. Вскрыть ему череп — добиться ответа: зачем? зачем? зачем? — Шань, — доносится у него из-за спины, и злость комком застревает в глотке. Он оборачивается, крепче сжимая пальцы на твердой серой обложке, как будто хочет ее — и свое маленькое глупое преступление — скрыть. Подушечка большого пальца неряшливо сминает бумагу, мажа по «факультету журналистики» и названии какого-то издания. Буквы въедаются в отпечатки. По-хорошему, их потом придется помыть. Сюин смотрит на него странно, и ее губы то поджимаются, то дуются, как будто она саму себя хочет укусить, как он тогда укусил ее, но усиленно сдерживается. Рыжему не в чем ее винить, и он ее понимает. И понимает, что он сам — мудень, последний и самый настоящий. Наверное, избегать ее по всей Психушке, откидываясь какими-то шаблонными фразами про «я занят» и «пора бежать», было хреновой идеей. Очень и очень. — Да, привет, — сглатывая, кивает он. — Ты что тут? — А ты? Ее взгляд медленно скользит по его лицу, груди, рукам. Останавливается на папке, которую Рыжий машинально захлопывает и зачем-то держит боком, так, что его имя крупными кричащими буквами ответно смотрит прямо ей в глаза. Из него был бы хреновый детектив. — Я, э… — тянет Рыжий. — Убирался? Убирайся отсюда, кретин, вздыхает ему сознание. — Ладно, — медленно кивает Сюин. — Слушай, Шань, я хотела поговорить о… — Сюин, слушай, — он опять-опять-опять проигрывает, — все нормально. Правда. Все норм. Проблемы нет никакой. Просто у меня работы дофига. Просто мне… мне надо идти. И он действительно делает шаг вперед по косой траектории, чтобы обойти ее как можно дальше, когда ее губы злостно сжимаются, брови ломаются, красивые глаза бегают с его лица на имя — его-его-его имя — на папке, которую Рыжий не додумался положить обратно на свое место. Голос, когда она говорит, выходит обидчивым и расстроенным: — Работы? Красные фонари-сирены в его голове бьют куда-то в самое основание плотного тройничного нерва. Это пока что не мигрень, просто боль, но она заставляет Рыжего остановить шаг, вложить все остатки сил в невозмутимость на лице, чтобы сохранить иллюзию того, что она не понимает. Сюин ведет липкий взгляд обратно от папки до его лица, там его и останавливает. — Да, — после паузы выжимает Рыжий. — Работы. Он чувствует, что делает огромную ошибку, когда вытянутой рукой заталкивает папку обратно на место, к серым безымянным родственникам, и уходит, не глядя ей в глаза. Рыжий привык убегать. Бегать он умеет лучше всего — от гопников во дворе, от шаек на улицах, от отца и от самого себя. Говорят: от себя не убежишь. Херня полная. Убежишь. Просто это бег по кругу. Он остановится в этой бесконечной гонке. Возьмет этот чертов пит-стоп. Столкнется с собственным затылком, зашипит себе в шею, себя же схватит за напряженные плечи. У него есть нитка, искра и пуля. И он больше не намерен терпеть, догадываться — он уже догадался. Это почему-то ощущается как предательство, когда он входит в ВИП-ку, злобно смотрит на Тяня. Краешком сознания надеется, что тот окажется под колесами, и тогда начинать этот разговор — это что-то — не придется, потому что будет физически невозможно и просто-напросто невежливо. Не по-человечески. Но Тянь в хорошем настроении. В нормальном. Он оборачивается и смотрит на Рыжего взглядом-выстрелом в упор. Прямо, сука, сейчас. — Что ты здесь делаешь? — рычит Рыжий, и Тянь спокойно на него смотрит. Понимающе, вдумчиво. Тупая скотина. Ебаная тупая скотина. Сука. Блядь. Между ними два метра пола сраной ВИП-ки и пропасть размером со сверхновую. Тянь быстрее скорости сраного света, и его притяжение невыносимо выдерживать, и Рыжему приходится прощупывать подошвами больничных кед пол, чтобы заземлиться, убедиться, успокоиться. Потому что если нет — он его ударит. Он его тупое лицо дефрагментирует. — Я здесь полтора месяца, солнце, а ты до сих пор не привыкнешь? — дешевая шутка. — Ответь мне, — дожимает Рыжий, — что ты здесь, сука, делаешь. Ты, блять, гей? — Вопрос в лоб, — хмыкает Тянь. Сука. Сука, сука, сука. — Ответь мне, блять, ты пидор или нет? — рычит Рыжий. Это не тот вопрос, который он хотел задать. И не тот ответ. Но он знает, что уебок его понимает. Его голос предательски надламывается на последнем «нет», расходится по швам и ниточкам, и злость вскипает, пенится, пузырится. Злость и что-то еще. Что-то. От этого что-то уже привычно больно, и гадко, и хочется блевать, но в итоге просто тошнит. Он твердо, по-детски упрямо стоит на своем. Он заебался. Он так критически-паталогически-неебически устал. Тянь выжидающе на него смотрит. Говорит, хотя и так все понятно: — Тебе эта информация нужна для личных или научных целей? — он ухмыляется. В его голосе нет ни капли улыбки. Абсолютно ничего веселого. Это не придурочно-серьезный и не серьезно-придурочный Тянь. Это тот самый раз из полутора на его памяти, где он абсолютно серьезно-серьезный, и Рыжему становится пусто и холодно. Ответ вопросом на вопрос без ответа. Это кошки-мышки, но только с ловушками на каждом миллиметре пространства и насмерть. Рыжему становится пусто. Его плечи опускаются, через секунду — снова напрягаются. — Зачем? — спрашивает он просто и глупо, и Тянь просто и глупо отвечает: — Потому что так надо. Тянь — просто ебаная тварь. Он даже не пидор. Это последняя капля. Это те самые падающие на пол подъезда ключи, когда, вернувшись домой после отвратного дня, пытаешься открыть входную дверь. Тот самый рукав рубашки, которым цепляешься за дверную ручку. Кот, который наблевал на единственный в квартире маленький ковер. Отключенная горячая вода, когда хочется просто смыть с себя все или на крайняк утопиться. Рыжий делает угрожающе-жалкий шаг вперед. Тянь даже не дергается. — Это все, что было, ты... ты, блять, ко мне... клеился, или что это, блять, было, тоже ради дела? Чтобы я поверил и не доебывался? — рычит Рыжий, и собственный голос в ушах звучит жалко, как у обидчивого ребенка. Тянь хмурится, потом вздергивает бровь, как будто не верит, что Рыжий произнес это вслух. Рыжий сам не верит. Абсолютно. Тянь усмехается почти изумленно: — У меня не было причин врать тебе в этом плане. Ты действительно мне... Рыжий не хочет слышать. Не может. Просто не может, как бы ни пытался, даже если это — единственный настоящий кусочек правды среди всей разрухи. Даже если Тянь на грани признания, искренности, честности. Не может. Это не добьет — это ранит острой косой сечкой, но по артерии, и рано или поздно он истечет кровью. Рыжий перебивает, выплевывает ему в лицо, не контролируя слов, но вкладывая в каждое по десятку игл: — Ты, блять, в курсе, что нихуя у тебя не выйдет? — собственные губы скалятся, когда Тянь закрывает рот. — Что ты там затеял, а? Ебаническое расследование? «О господи, гляньте какой я герой, я пролежал пару месяцев в Психушке и на клык попробовал все эти таблетки, говорю вам, это живодерство», так? Тянь все еще не двигается, только в глазах у него что-то меняется. Рыжему хочется думать, что это разочарование — в нем самом, беспросветное и окончательное. Что сейчас он скажет ему просто уйти, и Рыжий уйдет, уйдет как миленький и никогда не вернется ни в ВИП-ку, ни в Психушку, ни на острие этого… этого. Этого сраного его. Просто скажи, думает, просто, мать твою, скажи это вслух. Но это не разочарование. Это что-то. Глаза Тяня темнеют, и вроде ничего не меняется, но Рыжий видит, как оно приближается. По движению — короткому и резкому — челюсти, по тому, как он едва уловимо ведет головой, точно хищник, и как незаметно двигает плечом, словно разминается перед правым хуком. Рыжий замечает все. Не может не заметить. — Ты все это мне говоришь из-за страха, — холодно отвечает Тянь, — или потому, что им-таки удалось промыть твои маленькие мозги за всего лишь два месяца? Рыжему хочется отшатнуться. Убежать. Но он стоит, как упрямый ребенок. Смотрит, как лопается его воздушный шарик, ткнувшийся в ветку. Это бессмысленный и глупый вопрос. Это даже не вопрос — просто иллюзия выбора. Выбор из двух соразмерных зол. Выбор из двух одинаковых опций. Это одно, мать его, и то же, и Рыжему страшно, и страшно потому, что он знает — это бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно. — Это все бессмысленно, — говорит он. Он попадает точно в цель — ровно в хрупкую мякотку тяневского эго, которое только хочет казаться таким раздутым и огромным. Которое только пыжится, как котенок, встающий на дыбы и выгибающий спину, чтобы казаться больше. Рыжий знает, как легко туда ударить, пусть раньше у него ни разу по-настоящему не получалось этого сделать. Но сейчас он попадает в десятку. Выбивает себе и брелок, и огромного плюшевого зайца. Тянь напрягается, его верхняя губа оскаленно дергается. Мудак не может признать, что его собственные страдания, его непомерная, мать ее, жертва окажутся бессмысленными. Рыжий его понимает. Принимает. Просто прощать ему этого не хочет. Не хочет быть свидетелем и соучастником, хотя опять опаздывает, додумывается слишком поздно — жертва распята, выпотрошена, обескровлена. Боги и грешники ликуют. До Рыжего все доходит с опозданием. Тянь стеклянно отвечает, глядя прямо в глаза: — Нет, Шань. Джия в Колонии — это бессмысленно. Мальчишка, ревущий на кафеле в туалете, тоже бессмысленно. И электрический стул, и таблетки, и вся эта, — он обводит руками ВИП-ку, — комната. Все это бессмысленно. Рыжему внезапно хочется заржать. Проржаться в голос, а потом, возможно, прорыдаться. — Ты че, ебать, в манямирке живешь? — полусмех выходит рыком. — Что у вас там, какая-нибудь журнальная газетенка, с которой вы хотите пойти против целой сраной системы? Великомученик, который месяц под таблами провалялся, и кто еще? Какой-нибудь социолог ебаный? Ученый со четырехэтажной степенью? Или реально только ты, сраный супергерой? — Зачем ты пытаешься это сделать, Шань? — вдруг совершенно искренне и беззлобно спрашивает Тянь. Обезоруживающе. Рыжий чувствует себя маленьким и беззащитным. Весь его панцирь трещит по швам, осыпается у белых подошв больничных кед, на белом больничном полу. Вопрос ставит его в тупик, в самое начало, смывая весь оставшийся путь, и у него попросту нет на него ответа, потому что ничего бы из этого тоже не было, знай Рыжий, на кой хер ему это все сдалось. Сейчас думать об этом просто. О том, что можно было просто забить. Не поддаваться на провокации этого мудня, потому что его истерики и планы — не его беда. Забить хер на плачущего Оливера, потому что его нытье и травмы — не его проблемы. Оставить Джию за бетонными костями Колонии, потому что он — не она, и ему ее не понять, и он здесь абсолютно лишний, идеально чужой. Никогда не связываться с Чэном, не читать все эти уродливые заголовки. Жить своей бестолковой простой жизнью. Собраться в кучу из этого перемолотого подгнивающего фарша, по шажкам двигаться к чему-то, а в итоге — не как мечта, а как следствие — открыть свой ресторан, купить машину, сраного кота и парочку цветов на подоконник кухни в его новом доме. И вот что из этого вышло. Вот что, блять, получилось. Вот он стоит, как перемерзшая шавка, и смотрит ему в его глаза. — Я не… Я не знаю, хочет он сказать. Он и правда понятия не имеет. — Зачем, Шань? — давит Тянь. — Чего ты боишься? Потерять работу? Сесть? Я волнуюсь за тебя, тупой ты уебок. Это проносится в голове разрядом чистого откровения его нервной системы. Он чувствует себя выпотрошенным и бесполезным. Пытается зубами вытянуть изнутри привычную вязкую агрессию, с которой так легко жить, так просто существовать. Которая всегда рядом, ласковая и колючая, и Рыжий, почти как собаку, треплет ее за ухом, а она лает его ртом, кусается его руками. И это так правильно и спокойно. Но сейчас эта сука, поджав хвост, прячется где-то за одним из ребер. Рыжий пытается заставить себя злиться на Тяня — проигрывает. Пытается заставить злиться на Психушку — не получается. На себя, себя — и внезапно вместо этого ему впервые в жизни хочется просто себя пожалеть. Чувство короткое и оглушающее, как выстрел без прицела и цели, оно приходит так же быстро, как и уходит, и даже от этой мимолетной секунды хочется сжаться в клубок. Хочется завыть: сука, ну почему так? почему, блять, всегда так? — Блять, — выдыхает Рыжий и прикрывает глаза. Это единственное, на что он способен. Возможно, это выиграет ему немного времени, даст ему фору — ну же, давай, Мо, отыщи внутри себя этот сраный ответ на этот сраный вопрос. Скажи ему хоть что-нибудь. Защити себя. Постой за себя. Скажи ему — зачем и почему. Скажи, что тебе страшно. Страшно, что он окажется там же. В Колонии, обколотый, обдолбанный, бездомный. Что он оттуда не выберется, как не выберется и Джия, и что ты больше никогда его не увидишь. Эта мысль оказывается не такой болезненной, как должна бы быть. Просто потому, что это все еще не ответ. Это промежуточное состояние, с которым легко смириться. Ему все еще нужно ответить, почему — какого хрена, зачем, за что — ему страшно за него. Почему ему страшно больше его не увидеть. Или увидеть, но уже не его. Почему. По-че-му, сука. И внезапно — вспышка под полуприкрытыми веками. И то самое чувство внизу живота скручиваются в плотный шипастый комок. И Рыжий вдруг знает ответ. И застывает. И глаза широко раскрываются, зрачки сужаются и расширяются, зрение бликует зайчиками. Рыжий знает ответ. И не понимает, почему не болит. Охуеть. — Сюда было несложно попасть, — вдруг говорит Тянь. — Отец о контексте не знает. Думает, что все просто и буквально. Чэн — да, но у него яйца перепелиные, и он пускает все на самотек. Всю свою жизнь. Поэтому и решил подослать тебя, чтобы ты приглядывал. Не потому, что боялся, что я тут спать с кем-то буду, хотя это, наверное, тоже. Рыжий молчит. Заполняет его словами свою пустоту. Он не путает это чувство со страхом. Он знает. Знает, знает, знает, что это. — Папочка, — желчно усмехается Тянь, — легко повелся. Ноль лет актерского, сто процентов аплодисментов моему таланту. Ну, или, может быть, он просто за столько лет криминала выжег мозги, я не знаю. Мне все равно. Стоит отдать должное: устроил он меня в ВИП-палату. Тянь усмехается, горько и некрасиво. А сам он — красивый, как дьявол. Красивый, как пиздец. Рыжий слушает. Пока что не думает. Просто глотает, не жуя. — Он был в таком бешенстве, в каком я его ни разу не видел, — морщится. — Я был здесь чуть ли не сразу. Половина моих врачей здесь даже не работают, в курсе? Приезжали из исследовательских центров. Ученые, как ты и сказал, с четырехэтажными степенями. Он серьезно запарился, знаешь. Полусмех-полувыдох. Рыжий задерживает дыхание. Он слушает, но не переваривает. Его желудок сейчас больше не выдержит. — Он сказал: мой сын пидорасом не будет. И вот я здесь. Рыжий позволяет себе вдох. Короткий, вымученный и бескислородный. Тянь смотрит ему в глаза, и вдох этот застревает в глотке. — Им тоже так сказали, — говорит. — Джие, Оливеру. Тоже сказали, что они не будут, и вот они здесь. Только я все равно специально, хоть и ничем не отличаюсь, а они — потому что выбора нет. Ничем не отличаюсь. Ничем не отличаюсь. Ничем не отличаюсь. Вдруг Тянь кривится — гримаса выходит короткой, болезненной и травмирующей. Пробоина в броне, которую Рыжий так долго ковырял тупым перочинным ножиком. Он смотрит этим взглядом на Рыжего, и наконец-то — наконец-то — в его глазах появляется что-то вроде настоящего разочарования. Что-то вроде глубоко раненого чувства, когда ждал ножа в спину, а тот прилетел в грудину. Рыжий сжимает зубы. Вдыхает и выдыхает. Смотрит. Не болеет, а знает. Не болеет, потому что знает. — Не волнуйся, Шань, — отмахивается Тянь, и лицо его возвращается в норму. — Тебе не грозит. Хотя ты все равно почему-то здесь, как и мы все. Рыжий ждет последней капли. Он знает, что она упадет. И она падает ему прямо на голову. — Глупыш ты, золушка, — улыбается Тянь абсолютно безобидно. Придурочно-придурочный. Ненормальный. Больной, как последняя сука. Все катится в пизду. Рыжий движению не сопротивляется. Он так заебался — господи, прости. Дистанция в метр — ультразвуковая скорость, скорость света, скорость вспышки. Ему наплевать на рельсы, поезда, иголки. На подкроватных и надкроватных монстров, на их пыльные следы. На то, что подумает отец, если он вообще про него еще думает. Он не чувствует ничего, кроме притяжения, и не сопротивляется, тянется сам, хватает этого уебка за предплечье, совсем как тогда. И целует его в его блядские срезы острых сухих тонких губ. И вот это, блять, больно. Больно настолько, что подкашиваются колени. Тишина столкновения губ густая и морозная. В ней сложно дышать. Ослепительно больно ощущаются чужие пальцы, длинные и тонкие, в собственных волосах, сжимающие отросшие пряди в районе затылка, вдалбливающие его голову ближе, глубже, сильнее, и на мгновенье весь мир идет нахуй, все остальные идут нахуй, все нормальное и ненормальное детонируют, аннигилируют, распадаются. Это больно так, что хочется выть. Не гей он, блять. Рот Тяня теплый и влажный, его вкус отдает чем-то вязким, как электронная сигарета. Его языка слишком мало и слишком много. Поцелуй влажный, но недостаточно мокрый. И от него так, сука, больно. Рыжий не улавливает разворот собственного тела, только чувствует позвоночником внезапно резкий удар стены, и чужое тело вжимает его в эту стену до хруста в ребрах, пальцы оттягивают волосы и одновременно сжимают его бок в районе тазобедренной кости, и чужие бедра подаются вперед, вжимая его бетон с белой краской абсолютно и полностью, без минуты и без остатка, блять, без пощады, и Рыжий издает какой-то стыдный и мокрый звук Тяню в рот, и ему хочется застрелиться, утопиться, вскрыться, сделать с собой хоть что-нибудь. — Блять, — шепчет Тянь ему в губы в коротком пит-стопе этой гонки хер-пойми-за-чем. Да. Блять. Просто блять. Рыжий вдруг пытается вспомнить, слышал ли он, как Тянь матерится. Нет, Тянь не матерится. Ни когда он под колесами в полусознательном, ни когда все нутро его скрипит от издевательства, ни когда посреди его палаты разливается водопадом вода, ни когда Рыжий посылает его нахуй — вот, да, он помнит, как этот мудак говорит ему что-то вроде: скажи мне что-то, что не звучит как «иди нахуй», а еще тебя пока что никто не ебал, но не более. Тянь не матерится вообще. Тянь матерится сейчас. Ему в рот. В губы. В десны. Рыжий в бессознательном сильнее, чем вообще можно осознать, ему плохо на грани «больно», больно на грани «хорошо», и он ни на секунду не раскрывает глаз, жмурится, потому что знает, что одна-единственная щелочка в реальный мир — и аневризма разорвется, полопаются сосуды, и он опять будет убегать, бежать и бежать, и поэтому он не открывает глаз, с тихим внутренним криком принимает укус в нижнюю губу. Тянь делает это снова, снова подается бедрами вперед, вжимаясь своим тазом в его собственный, осознанно или неосознанно издеваясь, наплевать, похуй, и Рыжий через всю эту пленку осознает, насколько правильно-неправильно реагирует его тело, как быстро оно реагирует, так быстро, что это даже сменшно, как оно податливо и беспощадно подводит его, заставляет собственные бедра податься вперед, вжаться — о боже — своим собственным — блять — стояком куда-то Тяню в ногу, потому что этот уебок выше, и этот уебок сильнее, и этот уебок это знает, и это пиздец, это пиздец, это пиздец-пиздец-пиздецпиздецпиздец. И тело его подводит, бестолковая тупая сука, потому что от основания хребта вверх, до шеи, тройничного нерва, пульсирующего где-то в мозгу, проносится разряд, скручивающийся в позвонках, внизу живота, когда Тянь рычит ему в рот, сжимает больно волосы, больно сжимает тазовую кость, хотя куда, сука, еще больнее, и полурыком-полустоном-полувыдохом-полу-чем-то говорит ему в губы: — Ты, блять, не представляешь. Он прав. Рыжий не представляет. Он его даже особо не слышит. Его выкручивает от того, как Тянь матерится ему в рот, и это — сука, сука, сука — похоже на тупорылый подростковый влажный сон, после которого просыпаешься с чувством абсолютного стыда и мокрым пятном на белье, и Рыжий — господи — не помнит, чтобы когда-то что-то или кто-то или как-то делало с ним это. Чем бы это ни было. Это что-то, и это больно — большего он знать не хочет, ему не нужно, он не думает, не дышит, потому что знает, какая-то часть его соображающего через скрип мозга осознает, какой пиздец наступит после и как он будет бежать, как будут забиваться икры и мышцы в бедрах, он будет бежать быстро и громко, и выть будет громко и протяжно, и все разрушится, все полетит в пизду, хотя они уже там, и ему нужно просто еще немного времени, всего-то немного, блять, времени до этого момента, до этой точки невозврата. Рыжий даже не сразу понимает, что рот Тяня больше не на его собственном, что он куда-то пропадает, дислоцируется, пока не чувствует зубы, впивающиеся в шею, прямо где-то поверх исчезающего засоса Сюин, этой прекрасной белой розы в голубой упаковке, или мятной, или мятно-голубой, и это дергает за какой-то нерв, и Рыжему приходится захлопнуть свой рот и сжать челюсти со всей силы, чтобы просто, он не знает, не заорать, не застонать, не выматериться, не начать молиться богу, в которого не верит. И вдруг Тянь понижает голос до невыносимого, он почти больше не похож на человеческий: — Останови меня, — говорит он ему в шею. — Останови, иначе я не смогу. Мозг Рыжего кричит ему: остановись, остановись, остановись. И тело его подводит в обратную сторону. Его ладонь пробирается между их плотно сжатыми телами, впечатывается Тяню в грудь и отталкивает его на доброе предплечье от себя. И тогда он впервые разжимает веки. И впервые смотрит в его глаза-стрелы, глаза-срезы, глаза-иглы. И осознание, какой пиздец и какого масштаба только что произошел, пока что не приходит. Его нутро вместе с кишками сжимается и дает ему еще немного времени на разминку перед побегом. Красные щеки Тяня почти блестят на контрасте с его бледнющей кожей. Он внезапно как-то несвойственно — робко? — улыбается. Говорит хрипло и мокро: — Хотя, знаешь. Может, тебе тоже грозит. — Отойди от меня. Собственный голос слышится со стороны, и Тянь отходит. Медленно, назад, но все равно как хищник, до того самого момента, пока ладонь Рыжего, вжатая в его грудь, внезапно не становится совершенно пустой и холодной. Фантомная боль от движения продолжается еще несколько секунд, пока до Рыжего доходит. Он слышит позади собственного сознания вой сирен, собак, цепей и выстрелов. У него есть последняя секунда перед побегом. Перед тем, как все вокруг рухнет. Он тратит эту секунду, чтобы заглянуть Тяню в лицо. А тот — чтобы сказать: — Не бойся меня, — и последнее: — Пожалуйста. Он не помнит, как оказывается на улице, в закоулке между бочиной корпуса Психушки и соседним зданием, где стены еще более холодные и доброжелательно принимают его горячий затылок, которым он слишком сильно вбивается в бетон. Его наконец-то по-настоящему, не иллюзорно, тошнит. И он наконец-то по-настоящему, со всех сил своей глотки, блюет. Рвота сначала похожа на кисель и отдает какой-то переваренной едой. Потом подступает вкусом желчи. Потом превращается в бесконечный поток слюны, настолько вязкий, что даже тыльная сторона ладони с ним не справляется. Не то чтобы он сильно старается. Его наконец-то тошнит по-настоящему, по-старому, дом милый дом, и на полсекунды этого хаоса кажется, что становится легче. А потом блевать становится нечем, и слюна пересыхает в глотке. И ни по какой пизде идти больше не надо. Он уже там.