Закрой глаза, когда начнут стрелять

Любое действие встречает — и рождает — равнозначное противодействие. Третий закон. Он технически даже не врет, когда берет больничный. За свой счет, естественно. Ему действительно физически плохо. Жар, приливающий к щекам, ощущается реальным. Головная боль долбит по-настоящему. Трясет его тоже по-настоящему, и, когда Юи прикладывает свою холодную ладонь, а потом и губы, к его лбу, становится абсолютно очевидно, что он действительно чем-то болеет. Рыжий как-то читал, что температура повышается от стресса. Наверное, даже с таким уже сталкивался. Но сейчас все выкручено на максимум, и первый день он просто лежит в бессознательном делирии на кровати, вжимаясь во влажные от пота простыни, и без борьбы глотает таблетки, которые приносит ему Юи вместе с едой. Еду он, конечно же, не трогает. Хрипящая часть его сознания говорит, что таблетки она ему дает совсем не те, и Рыжий не улавливает, что имеется в виду: те самые колеса из Психушки или какой-нибудь цианид. Мысль расплывчато растворяется в остальных кричащих голосах в его голове. Любое действие имеет противодействие, и, наверное, так его тело сопротивляется его собственным поступкам. Повышает температуру, стараясь выжечь заразу изнутри, трясет его за плечи, чтобы привести в чувства. Или просто пытается самоликвидироваться, чтобы этой херни больше не выносить. Рыжему так ебано, что хочется выть. В тот момент, за секунду до сверхскорости, с которой он сокращает метр расстояния и хватает Тяня в свои руки, ему казалось, что все обойдется. Что столкновение будет мягче, что декомпрессия перед выходом на поверхность будет цельной, не превратит его мозг в киселевидную кашу, но все пошло именно так, как было задумано. Рыжий сам виноват. Прекрасно это понимает и не оспаривает. Он дернулся первым. Сделал первый шаг размером ровно в метр. — Блять, — шипит он в подушку. — Блять. Блять. Блять. Блять. Сжимает зубы крепко и моргает часто-часто, пытаясь удержать эти сраные блядские неуместные слезы, сдерживает до того момента, пока его затемненная комната не расплывается, будто он под водой, и сдается. Слезы на щеках ощущаются чужеродными и обжигающими, как будто к скулам приложили разъедающую мякоть ананаса. — Блять, — шипение превращается в полувой. Заставляет себя крутить по кругу каждый долбаный момент. Он не помнит, сколько это длилось, и слава богу. И он не видел ничего из происходящего, жмурил глаза так, что под веками становилось светло, поэтому он вспоминает чувства: пальцы в волосах, на тазовой кости, мокрый и влажный — горячий-горячий — язык. Как он зубами выгрызает из него рваные выдохи. Толчок бедер. Потом еще один. И еще. Как он матерится ему в рот, как от этого хочется вырвать себе позвоночник. Рыжий приходит к этому постепенно. Сначала старается не думать, не вспоминать, не чувствовать, но оно — эти видения-иллюзии, воспоминания-шрамы — всплывает и прорывается через остатки мягкого кератинового панциря, и в один из этих моментов Рыжий понимает, что не боится об этом думать, и от этого становится страшнее раз в сто сорок пять. Может, сто сорок шесть. Семь, восемь. Десять. Тысяча. Это замкнутый круг, гребаный уроборос. Он прощупывает воспоминания-ощущения дрожащими пальцами, аккуратно позволяет себе сглотнуть, когда фантомные зубы впиваются ему в шею, и осознание похоже на флешку, самую яркую светошумовую. Рыжему хочется закусить край одеяла и завыть в него. Он не чувствует отвращения. Он не чувствует того, что должен чувствовать. Ему непротивно. Он не чувствует отвращения. Не чувствует отвращения, не чувствует отвращения, не чувствует отвращения. Отчаявшаяся часть его башки подсказывает загнать два пальца в рот, надавить на корень и вызвать рвоту, думая об этом, прокручивая в голове его язык — горячий и влажный — и его зубы, его пальцы и его тело, и его бедра, и его. Выработать условный рефлекс, как сраная собака Павлова, которой он уже является, но это слишком жалко и слишком-слишком. Поэтому на второй день Рыжий трогает эти ощущения плотнее. Надавливает подушечками пальцев, вбивая в отпечатки что-то ярко-красное и мокрое. Слышит, как Тянь, который не матерится, вдруг делает это ему в губы, в рот, в глотку, и это тупое и режущее слух матерное слово — «блять» — проталкивает себе путь куда-то в неработающий кишечник, неспособный его переварить. Мягко, почти нежно: а что, если? Прямо как в одной из тех статей. Пугливо, как кролик: а вдруг это... вдруг... я же... На третий день Рыжий впивается в эти воспоминаниями, вгоняет пальцы на три фаланги. И ему страшно, потому что нестрашно. Он в ужасе оттого, что действительно не чувствует страха, ощущая несуществующие длинные пальцы, которые сжимают его скальп, будто в любую секунду его снимут, но эта секунда так никогда и не наступает. На третий день этого кошмара Рыжий просто в ужасе. Ночью третьего же дня ему снится, как Тянь обнимает его сзади, кусает куда-то в загривок, бедра его близко-близко и крепко-крепко, и Рыжий просыпается с осипшим полукриком сам, никто его не будит, и только через секунд пятнадцать понимает, что это был не крик, это был стон, слишком блядский, слишком громкий и непозволительный. Рыжий не спит после этого кошмара до самого рассвета, пока его не вырубает начисто. Ему стыдно за то, что его так не крыло, даже когда отца посадили. Этот стыд смотрит на него из зеркала, из любых отражающих поверхностей. Возможно, он тогда был просто слишком маленьким, чтобы полноценно прочувствовать пиздец происходящего, просто знал, что это плохо, больно и, наверное, по-взрослому тяжело. Рыжий больше не ребенок. И сейчас он прекрасно понимает. Сейчас он чувствует гарпун меж лопаток и капкан на щиколотке. Клетка его маленькая и сжимается. На четвертый день, проснувшись ближе к часу дня, Рыжий решает, что выход есть. Решает просто заткнуться. Не трогать эти вспышки, зажмурить крепко-крепко глаза. Он знает, что забудется рано или поздно. Он видел этот пример: мама, которая не должна была оправиться, настолько все было плохо, теперь регулярно улыбается. Справляется. Рыжий знает, что ей до сих пор больно, и плохо, и по-взрослому тяжело, но она справляется, и он тоже — он справится, справится, справится. Если он будет делать вид, что этого нет, есть шанс, что оно уйдет само. Отболит, пройдет. Забинтуется, зашьется и затянется. Он и так позволил себе слишком много — три беспросветных дня абсолютной пропасти. Теряет хватку. Стареешь, бро. Раньше он себе не давал такой форы, не погружался так глубоко, не трогал пальцами рыхлое шершавое дно. Рыжий говорит себе: жизнь не закончилась. Говорит: мир вертится, планета не остановилась, ничего не поменялось. Но чтоесли, а чтоесли, а чтоесли. Ему просто страшно, но с этим можно жить. Он решает это к обеду, твердо уверенный и с плотно сжатыми челюстями, а потом Юи все разъебывает, говорит ему тихо и спокойно, аккуратно и мягко. Говорит, что папа хочет встретиться. Зовет его на встречу. Второй раз. Рыжий вдруг понимает, что плохо помнит, как тот выглядит. В их первую встречу, которая ощущалась как апокалипсис, он совсем не смотрел ему в лицо. Рыжий соглашается сразу, констатирует факт. Она мягко и аккуратно — словно он какая-то ссаная хрустальная фаза — говорит, что он же ведь еще болеет, что торопиться необязательно, лучше выздороветь и набраться сил, но это не работает, пролетает вхолостую, бьет в молоко, и на пятый день Рыжий вдруг сидит за столом в практически безлюдной комнате тюрьмы и ждет. Смотрит на свои руки, сложенные на столе и сцепленные в замок до белых костяшек. Слышит краем уха оглушающий звон открывающейся двери. Краем глаза — фигуру. — Здравствуй, Гуань Шань, — говорит отец, и Рыжему хочется кричать. Он судорожно выдыхает, поднимает глаза. Он действительно не помнил его лицо. Оно другое. Его волосы тусклые и поседевшие, на его щеках неаккуратная щетина, уголки глаз тянутся вниз какими-то тяжелыми морщинами. Если бы Рыжий не знал, то вполне мог бы подумать, что тот просто много-много улыбается — что это те самые прекрасные человеческие мимические морщинки в уголках глаз, россыпь солнечных складок. Он видит их четко и ясно, потому что они сидят за столом друг напротив друга. Первая их встреча была за стеклом. — Привет, — сглатывает, — пап. Рыжий благодарен отцу за то, что тот молчит, видит и понимает. Дает время отдышаться, собраться, воскреснуть, и Рыжий не моргает до тех пор, пока глаза не высыхают полностью и становится физически сложно держать их открытыми. Пару раз моргает дольше, чем нужно, почти прикрывает глаза. Смотрит перед собой. Вбок. На него. Он так скучал. — Как у тебя дела? — виновато спрашивает отец, болезненно улыбаясь. Он всегда звучит виновато. С первой их встречей Рыжий совершенно не помнит лица, но голос — прекрасно. Каждую интонацию. Каждое слово, бестолковое и уклончивое. И в каждом из них, в каждом слоге, букве, звуке и выдохе, крушащая кровожадная вина. Рыжий хочет выдать привычное: нормально. Хорошо. Все хорошо. Все в порядке. Отлично, супер, держусь. Держимся. Не волнуйся. Не думай. — А у тебя? — отвечает вопросом на вопрос, чтобы потянуть время. — Все в порядке, — ловит хмурый взгляд и добавляет с усмешкой: — Нет, правда. У меня все в порядке. У нас здесь… спокойно. Практически нет конфликтов, драк и прочего. — И чем вы занимаетесь? Ну. В свободное время. — Играем в шахматы, — говорит он с ослепительным смешком. — Иногда в баскетбол. Читаем. Мы тут все много читаем. Знаешь, я никогда не любил читать, мне всегда было скучно, но сейчас… Но сейчас, мысленно продолжает за него Рыжий, это помогает спрятаться. — В общем, у меня все в порядке. Я не вру тебе, — делает небольшую паузу. — Как мама? — Мама, — горло Рыжего вдруг опасно пересыхает, — в норме. Она много готовит, работает умеренно. Больше не засиживается допоздна. Мы ходим в парк, по утрам смотрим телек. Она… всегда волнуется за все. Отец усмехается, и в этой усмешке столько любви, что планета скоро разорвется на атомы. — Но я говорю ей, что волноваться не за что, — продолжает Рыжий, и голос сипнет все сильнее. — Я… приглядываю за ней. — Я знаю, — кивает отец. — Я знаю. Я горжусь тобой. Рыжего почему-то сильно трогает, что он делает это предложение полноценным. Использует существительное и глагол. Говорит: я горжусь тобой. Он до этого уже сказал «я знаю», и было бы логично, просто до одури логично сказать «и горжусь», но отец говорит по-другому. В это получается верить. — Да, — выдыхает Рыжий, поднимает взгляд. — Расскажи мне, Гуань, — голос отца мягкий, как шерсть. — Расскажи, как у тебя дела? Рыжий хочет выдать привычное: нормально. — Не знаю, — говорит он вместо этого абсолютно честно. Вправду не знает. Ему больно и страшно, злостно и горько, но к этому он привык, это в его парадигме на значит «плохо». Где-то внутри тепло из-за того, что отвечает честно. Ему и себе. Искренне и безоружно, беззащитно. Снимает с себя кожу, смотрит прямо в его лицо — чувствует вину и стыд, тоску и тягу. И теплоту. Он позвал. Пригласил. Живой. Здесь. — Я понимаю, — кивает отец. И молча ждет. Рыжий горько усмехается. Из всех людей в его жизни отец единственный, кто понимает. Единственный, кто знает, что не надо давить, спрашивать, просить, чтобы заставить Рыжего говорить. Ни Тянь, ни мама, ни Лысый. Они все хотят его видеть открытым и выпотрошенным, громким и без кожи. Но не отец. Отец дает ему выбор. Ждет. И получает. Ему не хочется стараться быть сильным. Для мамы — бесконечно. Для нее он будет сжимать зубы, рычать и срываться с цепи. Он будет стойким, крепким, злым и мужественным. Будет вставать, вставать, вставать. Но не на эти пятнадцать минут. В эти пятнадцать минут Рыжий позволяет себе погрузиться под воду и открыть рот, набирая полные легкие соли. Он хрипло говорит: — Я… я сильно напортачил. Я не могу сказать, честно, не могу. Но это слишком. Это прям… прям плохо, пап, — его голос ломается на этом слове. — Прям абсолютная срань. Абсолютная, пап. Я… я сильно-сильно напортачил. Отец понимающе кивает. Ждет. Получает. Рыжий продолжает: — Я сделал что-то очень неправильное. Очень неправильное. Ну, в смысле, ничего прям такого, я имею в виду, — он неопределенно ведет головой, надеясь, что отец поймет. — Просто… просто что-то очень неправильное. Его плечи расслабляются, оседают. Он чувствует себя меньше, чем есть на самом деле. — И я не знаю, как из этого выбраться. — Ты не знаешь или что-то мешает тебе? — мягко спрашивает отец спустя долгую паузу. Рыжий копается глубоко в земле, отрывая самые грязные и самые правдивые ответы. Те, что на поверхности и едва тронутые рыхлой черной землей, все целиком и полностью неверные. Все самое необходимое лежит внутри, в глубине, и костяшки тяжело сбиваются о поверхность бетонных плит. — Что-то, — отвечает он честно. — Я понимаю, — кивает отец. — А если убрать это «что-то». Что ты чувствуешь, если этого «чего-то» не существует? Рыжий закрывает глаза и чувствует лицом, как дышит сквозняковый теплый ветер из-под приоткрытого окна, за которым торчат спицы решетки. Вдыхает до треска в ребрах, выдыхает до пустоты. Он не чувствует себя неправильно. Он не чувствует себя неправильно. Он не чувствует себя неправильно. Температура его тела упала к норме. Плечи больше не трясет. Щеки нормального цвета. Его тело внезапно в порядке. Оно не разлагается, не кишит опарышами. Он чувствует нормальную структуру своей кожи, нормальное состояние волос. Зубы его под языком ощущаются правильно и ровно. Пульсация тройничного нерва в голове сведена до минимума, и голова болит в привычном автопилотном режиме, без вспышек и без истерик. Печень работает нормально. Сердце ритмично стучит по венам. Кровь у него красная. Он в порядке. Он даже лучше, чем было раньше. Рыжий открывает глаза. — Я в порядке, — констатирует он, и отец улыбается в ответ. — Тогда все правильно, — кивает. — Что-то всегда будет мешать, сынок. Кто-то или что-то, будь это человек, вещь или вселенная, всегда захочет, чтобы тебе было плохо. И я не говорю, что тебе нужно прямо сейчас бросаться с головой и бороться. Иногда нужно просто позволить себе дышать. Рыжий понимает. Улыбается. Смотрит на линию небритых щек, нос, глаза. — Спасибо, пап. И запечатывает его лицо в памяти.

*

Завхоз — его зовут Юн, вспоминает Рыжий — звонит ему на шестой день его больничного. Рыжий матерится тихо себе куда-то в зубы, глядя на бликующий экран телефона, сжимает крепче вибрирующие от звонка пальцы. Из шести дней он не болеет постыдные три, отсиживается дома, собирает мозаику-сознание, и это единственный раз, когда Рыжий позволяет себе такое за всю свою жизнь. Деньги, которые ему давал Чэн, и абсолютно бессовестная сдача с сэндвичей и электронок, которую ему оставлял Тянь, дали им с Юи фору в два месяца и три откровенно лишних дня больничного. Поэтому на третий день он отсылает Юну короткое сообщение, что его не будет еще столько же, а тот отвечает пальцем вверх и еще каким-то уродливым смайликом. — Да? — говорит Рыжий, принимая вызов. — Привет, молодежь, — голос у него дружелюбный, но взволнованный. — Как жизнь молодая? Как здоровье? Со здоровьем у него все хорошо. У него нет температуры, тряски, боли. Вечно тянущая поясница практически не ноет, и, будь все в его жизни по-старому, он бы выиграл любые гонки от дворовых гопников, пробежал бы быстрее, чем машины Формулы-Один. Он чувствует себя абсолютно здоровым и знает, что это неправильно. Что он должен — обязан — ощущать болезнь внутри себя. Понимать, что его тело реагирует неверно, когда он вспоминает зубы на своей шее. Но оно реагирует так, как реагирует, и мозг не фиксирует никаких аномалий. Вывода два: или с ним все в порядке, или болеет сам мозг. — Все ок, — отвечает Рыжий. — Завтра буду уже. Спасибо, что дал выходных. — Ай, да куда уж ты, — хрипло хмыкает Юн и вдруг нервно добавляет: — Тут это, малой. Ситуация некоторая. Рыжий напрягается, вжимая спину в стену и выравнивая хребет, садясь на своей собственной кровати так же ровно, как за школьной партой. Знакомое чувства шухера проносится по мышцам. Никогда в его жизни никакие ситуации еще не означали ничего хорошего. — Ситуация? — Да, достаточно… деликатная, — уклоняется, как от пули. — Что случилось? — клацанье челюсти неприятно отдает в экран телефона. — Господи, как ж начать, — пауза с тяжелым выдохом. — В общем. Тут в отдел кадров пришло на тебя заявление. Что-то там про подозрение в, э… в связи с пациентом. И… кадровичка главная, конечно, тетка нормальная, херню почуяла сразу, ну, не поверила, очевидно же, да и заявление там от кого-то из наших, вот, кадровичка-то поняла, что шляпа какая-то, вот. Отдала мне это заявление, сказала, мол, нет у нее времени, чтоб я сам с тобой поговорил. Рыжий отводит телефон от уха, чтобы Юн не слышал, как тяжело он сглатывает. — Что, — говорит он без интонации. — Вот и я о том же! — хохочет Юн. — Такая чушь невыносимая. Я тебе, Мо, чисто по секрету. Думаю, Сюин это. Почерк ее, писала от руки этот свой донос. Ты мне скажи, плейбой, что ж вы с ней не поделили? Перед глазами стоят белые-белые розы в мятной упаковке. Они внезапно жухлые и раскрывшиеся. Любое действие имеет свое сраное противодействие. Рыжий должен был это предусмотреть. Хотя бы подумать об этом. Что она — обиженная, расстроенная, отвергнутая без объяснений — захочет ему отомстить, сложит несуществующие дважды два, сделает выводы. Рыжий должен — обязан — был подумать, что такое может произойти, что нужно было вкладывать больше сил, что нужно было не поступать с ней как мудак с говном. Нужно было поговорить, объяснить. Словами. Через рот. Что до этого не нужно было кусать ей губу, еще до этого — не идти вместе с ней кормить Фиалку, еще — не слушать Лысого и ни во что не впутываться. В груди что-то заходится страшной и грязной метелью, когда он понимает, что думает так о Сюин. Думает о том, чего надо было не делать с ней, а не с Тянем. Он совершенно не думает о том, что не надо было впиваться в его губы, трогать его предплечья, позволять ему помочь Джие, разбавлять ему воду хвоей, приносить ему вонючие электронки и сэндвичи, заходить к нему в ВИП-ку в тот самый первый раз. Внезапно все это кажется правильнее, чем все, что было с Сюин. Все, что он сделал. Делает. Наверное, мать его, будет. — Блять, — выдыхает Рыжий. — Мы с ней… в общем, поругались, и… — Я все понимаю, понимаю, — снова коротко усмехается Юн. — Я так и подумал сразу. Она ходила насупившаяся все, смотрела на тебя косо. Да? Рыжий не замечал. — Но, знаешь, — продолжает Юн. — Впервые вижу, чтобы, ну. Так мстили за разбитое сердце. Как-то слишком уж жестко. Понимаю, обида-любовь, вся фигня, но чтоб неадекватом обозвать? Кто ж так делает? На кадык ложится привычная сжимающая цепь. — Понимаю, знаешь, когда на стенах всякую шнягу пишут, в соцсетях этих ваших, но ешкин-кот. Чтоб пидорасом выставляли — такое впервые вижу. Даже интересно, как именно ты перед ней провинился, чтобы до такого кипения ее довести, что она на тебя психопатией наградила. Юн мерзко и пискляво хохочет в трубку, а Рыжий чувствует хруст зубов от сжатых челюстей. Он внезапно чувствует себя загнанным в угол, ловушку без выхода, окруженный со всем сторон. И никогда — ни-ко-гда — в его жалкой несчастной и недолгой жизни у него не было такого желания обороняться. Защищать себя. Лаять сквозь намордник. Рвать, не убегая ни до, ни после. На языке крутятся эти слова: неадекват, пидорас, психопатия. Довел до кипения. Наградила психопатией. Эта два противоположных чувства-берега, а Рыжий где-то посередине, и он тонет, и течение усиливается, и ему нужно выбрать, куда именно плыть, срывая все когти. В какую сторону яростно грести руками, вспоминая разом и миксуя брасс, баттерфляй и кроль. Рыжий буксует на месте, вытягивая шею, чтобы успеть глотнуть воздух, прежде чем вода снова накрывает голову. На одном краю он чувствует, что так, наверное, они и болеют. Они все. Он теперь среди них, и он болен, и болезнь скрытая и гадкая, мозг ее не улавливает. Она скрывается от каждого нерва, прячется за стенками костей, в полостях, мимикрирует под костный мозг. Тренируется на печени, которая не чувствует боли, чтоб потом по глотке пробраться выше, захватить его полностью, сорвать голосовые связки. Что ощущение нормальности — симптом, и ему стоит в этом сомневаться. Рыжий тонет, тонет, тонет, и надо думать быстрее. Там, на втором берегу, нет никакой болезни. Он чувствует себя абсолютно нормально, он чувствует себя лучше. Лучше, чем раньше. Он почему-то чувствует себя больше самим собой, чем когда-либо, и никакого ощущения болезни, он не воспринимает себя неправильным, и его мозг не настолько тупой, он бы увидел болезнь, почувствовал бы ее, дал бы ему очевидный сигнал красной сиреной. Но мозг ничего не фиксирует. Он гоняет привычные и новые мысли, не посылает телу никаких абсурдных сигналов, и он чувствует себя здоровым. Там, на второй части его сознания, он не болен. Он не ненормален. Он не неадекват, не психопат. Рыжему становится холодно, и дыхание перехватывает, и глаза расширяются. Он смотрит на вторую сторону — и перед ним вспыхивает истина, внезапное понимание, электрошоковая волна. Шапка ядерного гриба возвышается дальше, чем существует небо, и волны от взрыва сносят его в сторону. Ага. Вот оно. Вот оно как. Вот как это ощущается. Что, наверное, ощущает Джия. — Я с ней поговорю, — безучастно отвечает Рыжий. — Все норм. — Да-да, лучше уж поболтай, — хмыкает Юн. — А то вдруг ты не последним будешь. Не хватало нам тут девки, которая будет всех подряд психами звать, когда ее в щечку на прощанье не целуют. Я не псих, я не псих, я не псих. Сука, я не псих. — Да, — контролируя злость, отвечает Рыжий. — Это точно. — И еще, ну… малой, чисто формальность, чтобы я совесть отвел, кадровичке сказал и, ну… ты понял. Там же точно ничего не было? Я понимаю, что это чушь, но не обижайся, сам понимаешь, я чисто ради формальности, — он нервно смеется. — Ты ж нормальный? Я нормальный, я нормальный, я нормальный. Я, блять, н-о-р-м-а-л-ь-н-ы-й. — Конечно, — выжимает Рыжий. — Ну вот. Вот. И еще. Я просто все не могу понять, чего ей вообще в голову это взбрело. К тебе ж этот пацан из ВИП-ки не лез? А то он быстро окажется в сам-знаешь-где, если что. Рыжему хочется засмеяться. Заплакать. Завыть. Забить. Рыжему практически хочется набраться смелости, собрать все свои силы в огромного сраного трансформера и сказать, что он сам к этому пацану полез. И что потом все еще со стояком бежал блевать куда-то в подворотню. И что его переколбасило, перекрутило, перемололо. И поэтому он болеет сейчас, шестой день сидит дома, переваривает. И что ему это снилось. И что сейчас он из этого фарша собирается обратно в кусок мяса и плывет, плывет, плывет в сторону нормального берега. Что он нормальный. Что он может себе доверять. Что он не чувствует болезни. Он не болен. Он. Не. Болен. — Нет, вообще нет, — отвечает Рыжий. — С ним все ок. — Добро, добро. В общем, вот. Извини, что так резко и по телефону, просто ну. Сам понимаешь. Ситуация. Рыжий жмурит глаза и беззвучно смеется. Да, Юн, ситуация. Та еще, блять, ситуевина. — Да, спасибо, что сказал, — отвечает Рыжий. — Ну как ж тут не сказать. Ты не волнуйся, я кадровичке все скажу. А с Сюин ты сам поговори, я как-то, ну, с этими девчулями общаться не умею, особенно по таким делам. Да, Юн, я тоже. От последних двух девчуль, которые от него что-то хотели, он убежал, поджав хвост так низко, что его почти до хряща стесало о землю. Зато к не-девчуле он прибежал сам — с высоко поднятым хрящом этого самого хвоста. Рыжему хочется смеяться почти до истерики. Это пиздец. Юн выдыхает: — Ладно, молодежь, отдыхай, завтра жду тебя. — Да, до завтра. Гудки сброшенного вызова колотятся в барабанных перепонках, оседая протяжным бесконтрольным тиннитусом. Я не болен, говорит себе Рыжий. Я не ненормальный, говорит. Затылок больно упирается в стену, но он давит еще и еще, и расстояние между его скальпом и холодными обоями низводится до атомов. Стена отвечает ему привычным стоическим сопротивлением. Любое действие имеет противодействие. Порождает. Рыжий ждет, что ему станет больно и плохо. Пусто, холодно и отвратительно. Что привычная тошнота подступит к глотке, а потом, когда он рванет блевать в ванную, подкроватный монстр выставит лапу и схватит его за щиколотку. Там они всей компашкой сотрут его в пыль, и он останется лежать и лежать, пока мама не придет с пылесосом. Но плохо не становится. Ему не больно. Ему страшно — да. Ему тяжело — да. Он не знает, понятия сраного не имеет, что делать. Да. Да. Да. Но ему не больно. И ему не хочется бежать. Ему хочется плыть по течению.