Закрой глаза, когда начнут стрелять

Стены Психушки встречают его как родного спустя шесть дней перерыва. Рыжему было бы смешно, если бы не было так грустно. Почему-то день на третий ему казалось, что все поменяется, будет по-другому, когда он сюда вернется. Он не знает, чего ожидал, что чисто физически или логически могло измениться. Может, представлял, что в Психушке внезапно случится пожар, голодный до колес, плоти, серых пододеяльников. Может, думал, что Психушка вдруг превратится в Маунт-Мэссив из Аутласта, и ему придется бегать с камерой от кровожадных полузомби, искать батарейки, прятаться по углам. Может, надеялся, что приедет по привычному автобусному маршруту, а на месте Психушки давным-давно пустырь, и ее никогда не было, и все это было галлюцинацией. Но ничего не меняется. Нет ни полузомби, ни огня, ни пустыря. Только привычные холодные стени, противный запах и грязные от обуви полы. Рыжий все шесть дней старался о ней не думать. Сдавался своему мозгу, эшелону мыслей, копался в металлическом трупе сошедшего с рельс состава. Оказалось, что мозг — это эскалатор в небо. Он никогда не кончается, никогда не останавливается, и он просто едет и едет, едет и едет, и конца-края этому несчастному небу нет. Его возвращала в реальность только Юи, у которой, кажется, новое хобби — ужасаться происходящему по телеку, всегда одно и то же во всех сводках новостей. На четвертый день его самоистязания прошла какая-то медицинская конференция, в которую Рыжий не вникал, но понял, что там было что-то важное, потому что Юи вдруг начала говорить что-то вроде «ну вот и кому из этих врачей верить-то». Почему ее это так волнует — он старается не думать. И еще старается не думать, что его самого — по-хорошему — должно очень сильно ебать, что происходит. Его — по-хорошему — должна сейчас максимально парить эта ситуация, сраная ситуевина, и он должен следить за каждым заголовком, изречением, митингом. Его вдруг — по-хорошему — это должно касаться, причем напрямую. Но Рыжий — нехороший. У Рыжего всю жизнь все через жопу, и сейчас он этому даже благодарен. Он ожидает, что стены Психушки внезапно начнут на него косо смотреть, а потом увидят, определят, узнают, закричат, привлекая внимание, завывая своими подтекшими потолками и плесневелыми углами. Призовут своим воем-сиреной всех врачей, и те поймут, и скрутят его, и белые путы смирительной скрестятся за его спиной, и он наконец-то узнает, какие эти сраные колеса на вкус — горькие, сладкие или бесцветные. Но стенам Психушки на него насрать. Как и всем ее обывателям. Как и всему остальному миру. Рыжий знает, что люди эгоцентричны. Каждый. И его мама, и папа, и он сам. Каждый человек подсознательно считает, что его какого-то хера все замечают, и все ему должны, и все о нем думают, и все чего-то от него хотят. Что, когда спотыкаешься на улице и разливаешь на себя кофе, всем вокруг абсолютно не насрать. Что его, великого человека, помнят, запоминают. Но никто никого не помнит. И всем на всех насрать. Гордыня — один из грехов, и это идеально смешная шутка. Всем — всему миру — насрать на Рыжего. И в этом — все сконцентрированное божественное благо. Коридоры Психушки ведут его привычными безразличными путями. Дверь раздевалки привычно скрипит. Запах внутри знакомый и выученный — больницы, стирального порошка и чего-то человеческого. И спина Ксинга, этого несчастного мальчишки, которого хрен пойми как сюда занесло, привычная. Сутулая, неширокая, подростковая. Единственное новое — дрожащие плечи. Как в такт тремору руки, которой Ксинг сжимает ручку своего шкафчика, дребезжит металл. — Ты че, — без интонации выдыхает Рыжий, когда понимает, что мальчишка плачет. Ксинг дергается, как будто совсем не слышал, что Рыжий вошел, и резко поворачивает голову. Его лицо красное и мокрое, похоже на мытую очищенную свеклу, и во взгляде так много всего намешано, что прочесть отдельную эмоцию просто нереально. Это что-то на границе боли-злости-обиды, где-то между горечью-скорбью-непониманием, с уклоном в страх-отчаяние-тревогу. У мальчишки дрожат губы, трясутся плечи, он набирает полную грудь воздуха рваным вдохом, как будто внезапно забывает, что это такое — дышать, и делает шаг навстречу. Еще один. И еще. Он практически бежит, и Рыжий рефлекторно напрягает мышцы и выставляет вперед руки, чтобы заблокировать удар и защитить голову, потому что ждет этого, но Ксинг лишь остервенело отталкивает его предплечья и делает самое неожиданное, самое бестолковое, самое разрывающее. Впечатывается в тело Рыжего, обхватывает его торс руками. И воет ему в плечо. Рыжий застывает, на пробу аккуратно сглатывает. Через тонкую ткань его свежей черной футболки просачивается жидкость, и та мерзко липнет к коже. Звуки, которые вырываются из слюнявого рта мальчишки, напоминают собачий вой, волчий скулеж, переходящий на высоких нотах в ультразвук, и ничего не остается, кроме как неловко обнять его в ответ. Соберись, соберись, соберись. Рыжий сглатывает еще раз, зная, что Ксинг этого не замечает. — Эй, — говорит он тихо, экспериментально крепче сжимая руки. — Эй. Успокойся. Он определенно делает что-то не так, потому что Ксинг внезапно воет еще больше, и Рыжий чувствует себя не-человеком, андроидом, у которого в прошивке просто нет скрипта для такой ситуации, для такого глубокого понимания человеческих эмоций. Его модель создана для уборки полов, и он не способен сгенерировать подходящую схему поведения. Хотя он сам уже поломанный, девиантный, бракованный. Он выбрал этот путь и сам себя перепрошил. Рыжий прикрывает глаза и представляет себя на месте мальчишки. Они разные. Возможно, на сто восемьдесят. Но каждый раз, когда Рыжий плакал в своей короткой жизни, ему самому хотелось просто поплакать. Просто молча вырвать из себя этот кусок. Мама его никогда в этом не понимала. Его слезы саму ее доводили до истерики, до бессознательного желания успокоить вой как можно быстрее, и она делала все, говорила все, трогала все, чтобы он переключился, хотя ему никогда этого не было нужно. Рыжий выбирает тактику как единственно правильную. Чуть сильнее сжимает плечи мальчишки и ждет. Считает свои удары сердца, чтобы ориентироваться, сколько времени проходит, но после сотого забивает и старается ни о чем не думать, просто молча обнимает Ксинга и стоит столбом. Позволяя за себя хвататься. Чувствуя, какой мокрой стала его футболка в районе плеча. Безошибочно улавливает, как вой становится тише, переходит в хныканье, истончается в тяжелое дыхание. — Прости, — шепчет ему в плечо абсолютно ослабленный Ксинг. Рыжий надеется всем своим нутром, что мальчишка сам от него отлипнет, что не нужно будет проводить хирургически точные математические расчеты, в какую секунду стоит его оттолкнуть. И слава, блять, богу. Ксинг шмыгает носом куда-то ему в плечо, коряво отходит, отпуская руки, и изо всех сил не смотрит в глаза. — Все окей. Успокоился? — хмурится Рыжий. — Да, — шмыгает. — Да. — Теперь говори. Лицо у Ксинга цвета невообразимого сочетания бледного и багрового, оно покрыто яркими пятнами в районе носогубного треугольника и на щеках, но лоб у него бледный, и шея бледная, и глаза мокрые настолько, что кажутся хрустальными в искусственном свете раздевалки. Он выглядит уродливо, как и любой другой человек, который только что вырыдал все свое нутро. Это не может быть красивым. Это просто не должно. — Малой, — давит Рыжий. — Говори. Мальчишка набирает полную грудь воздуха, как будто собирается выдать какую-то разгромную речь длиной в четыре часа, какую-нибудь высокоинтеллектуальную оперу, но грудина его так же быстро сдувается лопнувшим шариком, проткнутым ребрами, и Рыжий терпеливо ждет, потому что третий раз повторять уже глупо. Он собирает в кучу все свое терпение. Почему-то это впервые в жизни дается ему не так сложно. — Киао. Моя сестра. Она в полиции. Рыжий чувствует крутящиеся лопасти мясорубки рядом со своей глоткой. Физически ведет голову назад. — Позавчера, после конференции, была большая акция, и она была там. И она там пропала. Мы не могли до нее дозвониться. Обзванивали отделения. Нашли. Ее задержали, — мальчишка смотрит ему в глаза коротким мажущим движением взгляда. В тот раз, когда Ксинг рассказывал ему о сестре, его речь была невнятной и хаотичной, слова вырывались из глотки без фильтра, грязными и смазанными, и сейчас Рыжему странно слышать эти чеканные выверенные предложения. Тогда Ксинг не мог остановить вырывающийся бессвязный поток, сейчас — заставляет себя произносить сухие факты. Мальчишка тогда сказал: моя сестра — тупая сука. Рыжий представляет, как сильно эта бестолковая фраза того сейчас добивает. — Что ей инкриминируют? Рыжий вдруг задумывается, откуда вообще знает такие «умные» слова. Ах, да. Из статей. — Пока не знаем, — качает головой Ксинг. — Я не знаю. Им всем паяют разное. Экстремизм, хулиганство, разбой. Это русская рулетка. — Значит, пока рано делать выводы, — хмурится Рыжий, и Ксинг вопросительно на него смотрит своими щенячьими глазами. — Пока нет приговора, нехер думать. Ты сейчас себе сотни сценариев надумаешь, а по итогу ее выпустят спокойно, а нервные клетки хуй восстановишь. Они и вправду не восстанавливаются, Рыжий знает. Мозг просто генерирует новые. Не факт, что эти новые будут крепче или лучше, но мозгу абсолютно насрать. — У нее есть адвокат? — спрашивает Рыжий, и мальчишка кивает. — Ну вот. Дайте уебку выполнять его работу. Вы сами ничего сделать не можете. Только, ну, я хз. Поддерживать. Наверное. Или отъебаться, как я советовал раньше. В любом случае, тебе нужно просто успокоиться. И перестать себя винить. Ты, бля, ни в чем не виноват. Даже если ты раньше что-то не так спизданул или чего-то не сделал. Или чего-то не сделал, похер. Ты не виноват. Рыжий говорит это Ксингу и себе самому. И не знает, кто из них двоих верит словам больше. Он никогда не был мастером речей, поддержки, сочувствия — никогда и не старался. Единственный человек, которого ему нужно было поддерживать, спокойно принимал его присутствие без слов. Возможно, Юи этого — обычного разговора — хотела, но не настаивала. Это их идеально слаженная система: он хочет, чтобы она молчала, но она говорит; она хочет, чтобы он говорил, но он молчит. В этой системе неправильно все, но она работает для них, и Рыжий никогда не испытывал потребности что-либо менять. Возможно, он был не прав. Но это все равно вроде работает. — Слышал? — переспрашивает. — Ты тут, извини меня, вообще не пришей к пизде рукав, так что не занимайся фигней. Все будет ок. — Да, да, — кивает Ксинг. И улыбается. И за эту улыбку можно убить. — Спасибо, Рыж. Мальчишка мнется на месте неловко, его руки дергаются по траектории и одергиваются обратно. Рыжий закатывает глаза, клацает челюстью и треплет его по голове. Волосы у него поцелованные солнцем, мягкие и почему-то влажные. И Ксинг улыбается еще шире, высохшие слезы на щеках образуют тонкую и едва заметную пленку в трещинках. И Рыжий — все чаще в последнее время — чувствует, что не проебался.

*

Он быстро скроллит ленту новостей, дожевывая безвкусный сэндвич. Он ни черта не понимает из всех этих биологических и психиатрических выдержек, социологических отсылок и тезисов, которые были представлены на прошедшей конференции, и становится даже немного стыдно. Он любил читать — все детство и лет до тринадцати. Хорроры, триллеры и детективы из местной библиотеки. Пока не пришлось работать, чтобы выживать. Пока его возраст не достиг той отметки, где он смог это делать. Там уже на книжки времени не оставалось. И бесконечный терроризирующий хоррор реальной жизни оказался куда страшнее, чем сраный Стивен Кинг с его ебаным штатом Мэн. Его больше интересует реакция СМИ и людей, и он пролистывает форумы, бегая глазами по сообщениям, смайликам и спорам. Это похоже на кровавую бойню с почему-то — охренеть — равным количеством бойцов. На сообщение «за» приходит сообщение «против». На сообщение «против» приходит сообщение «за». На фотографиях с прошедшей акции люди улыбаются и гордо вздергивают подбородки. Рыжий тонет в совершенно новом мире. Становится немного стыдно. У него не было времени обращать внимание на социум, людей, их сраную ориентацию. Его не ебало, кто кого ебет, кто кого может ебать, а кто кого нет. Ему — им — нужно было выживать, это была одна цель с очень конкретным путем, который предполагал его и ее, въебывающих сутками напролет, и во всей этой мешанине погони за деньгами у Рыжего просто-напросто не было ни времени, ни сил, ни желания даже задумываться, что происходит у него за спиной. В его голове была уличная статичная установка: девки — норм, пацаны — не норм. Пока за его спиной существовала вселенная. Борьба за жизнь, кровавая и нещадная. О дивный сраный новый мир. Рыжий ощущает себя слишком поздно втянутым в этот поток, насильно втиснутым куском мяса в уже переполненную мясорубку, где фарш вываливается из миски и подсыхает своими мясистыми червяками. Понимает, сколько времени проебано, какой огромный путь за их — не его — спинами. За его, Тяня, спиной. За его сильной и ровной, как доска, спиной. Он чувствует себя идеально чужим. Но, возможно, он просто неидеально свой.

*

Рыжий максимально оттягивает момент. Он находит себе тысячи привычных рутинных занятий. Глазами робота сканирует каждое помещение и неизменно находит грязные места, которые остервенело чистит. Где-то между засранным туалетом и туалетной бумагой, брошенной мимо идеально пустого мусорного ведра, он допускает мысль, что достоин большего. Он не стыдится никакой работы. Никогда не стыдился. Ему стыдно, когда люди не работают. Когда они просиживают жопы, ноют о хреновой жизни и не шевелят ни одной из своих четырех здоровых конечностей. Его бесят мажорчики — ага — с паком золотых ложек в заднице и пасти. Считает, что люди, которые косо смотрят на уборщиков, дворников и официантов, должны идти нахуй. Он радушно разложит им красный длинный ковер и присыплет путь лепестками роз. Щелкнет на память. Работа — честная — важна любая. Каждая. Абсолютно и без исключений. Но здесь, в туалете Психушки, с желтым слоем толстых перчаток на руках, Рыжий вдруг чувствует себя болезненно не на своем месте. Он может делать эту работу. Не стыдится, не стесняется, не боится и не брезгует. Но большего — больше ему подходящего — хочется так внезапно и так отчаянно, и это еще одна флешка, прилетающая ему прямо под нос. Он ведь любит готовить. Любит и умеет. И знает, как это делается. Он ведь в детстве мечтал, что у него будет ресторан. Он у них был. Их ресторан. Но он все равно мечтал, что откроет свой. Ты размяк, думает он. Ты размяк, как ебаный в рот. Рыжий прикрывает глаза и по-детски себе это представляет. Сдержанный интерьер в пастельных тонах, ничего вычурного, ничего кричащего. Лаконичное меню, которое не нужно листать полдня, чтобы дойти от закусок до горячих блюд, но которое может дать разные вкусы, разные запахи и разные ощущения. Суета на кухне, и он готовит и иногда кричит на других поваров, потому что на кухне невозможно без криков. Вечер пятницы, ресторан переполнен, и они едва справляются, и он на ногах уже двенадцать часов, волосы насквозь пропахли специями, и ему хочется просто упасть на пол и спать, спать, спать. В этой иллюзии он мечтает о чем-то другом. Возможно, о работе в офисе, потому что хочется просто посидеть в данный конкретный момент. Потом, под конец смены, когда его сотрудники начинают сгребаться домой, он помогает уборщикам навести порядок на кухне, угрюмо и нехотя, но упорно и без возражений. Возражений не принимая. И, когда все уходят, садится за стол в комнате отдыха, прикрывает глаза и обожает каждую секунду своей сраной жизни. Завтра он снова будет на ногах двенадцать часов. Снова будет думать о том, как же зашибись сидеть в кресле в офисе с окнами в пол. И снова будет готовить. И снова будет обожать каждую секунду. Внутри этой иллюзии Рыжий думает, что, может быть, жизнь не такое уж и говно.

*

— Что? — бестолково спрашивает Рыжий, глядя Нин в глаза. Она коротко поджимает губы, поправляет с какой-то особой нежностью свой докторский бейджик, шатающийся у нее на халате. Рыжий мало с ней общался, но Чжань и Цзянь всегда хорошо о ней отзывались, и он не признается, но это — уже достаточный повод доверять ей. Он размяк. Он размяк, как еб твою мать и ебаный рот. — Я сама в шоке, честно, — отвечает она, пожимая плечами. — Это так резко. Знаешь, даже без отработки. Меня тоже поставили перед фактом. И, честно, я даже злюсь. Эти два засранца даже не предупредили, чтобы попрощаться нормально. Меня не было на смене в их последний день, так что я их так и не застала. У Рыжего в Психушке было несколько аксиом. Стены, Джия и Цзянь с Чжанем. Ладно. Потом еще появился Тянь. Стены предательски молчат, уебка он старательно весь день избегает, Джии давно уже нет. И поэтому сейчас, когда Нин говорит ему, что Цзянь с Чжанем уволились в какой-то из дней его лживого больничного, Рыжему кажется, что его наебывают. Потому что они — аксиомы, с которых начался его путь в Психушке, они сраные константы, и их присутствие здесь не надо доказывать. Они всегда были здесь. Придурок и Мистер Смелость. Рыжий на короткое мгновенье чувствует себя брошенным. Загнанным в один оставшийся угол. — Они назвали причину? — сухо спрашивает он. — Нет, — она качает головой и кривится. — Твою мать. Это так не вовремя. — Ты о чем? Она тяжело выдыхает, бросает на него оценивающий взгляд, как будто сканируя и решая, можно ли ему довериться. Да, вряд ли Цзянь и Чжань говорили ей о нем что-то хорошее, как они ему говорили о ней. Это даже звучит смешно. — Да я, блин. Я сама планировала уходить, — она разводит руками. — Да-да, звучит эгоистично, что я сейчас расстраиваюсь из-за этого, но эти два засранца реально капец не вовремя слиняли, честно. Они были ведущими здесь, и теперь уйти мне будет куда сложнее, и… — Почему ты хочешь уйти? Она смотрит на него, словно на ребенка. С понимающей улыбкой, говорящей: глупыш. — Ну, — жмет плечами. — Откровенно говоря, происходит жопа. Во всем врачебном сообществе нашей… области. Я вообще не должна этого говорить, но мне Чжань говорил, что ты хороший, так что, Шань, обещай забыть этот разговор, как только уйдешь? Рыжий спотыкается сразу о два факта. Она знает его имя. Чжань говорил о нем. Ей. Чжань. Что он хороший. Чжань. Мистер-Я-самый-Пиздатый-и-Смелый. Какого хуя? Он в ответ кивает, и она облегченно выдыхает, будто давно хотела выговориться. — Ну, полная жопа. И когда я говорю «полная», я имею в виду абсолютно «полная». Знаешь… это все длится долго, очень и очень долго. Просто раньше все было тихо и пресекалось сразу. Но, знаешь, как снежный ком. Он все больше, и больше, и больше, и вот сейчас он огромный как никогда. Сердце Рыжего пропускает удар с каким-то странным чувством. Принадлежности. Вовлеченности. — Просто раньше это были просто активисты. Смелые ребята, отдам должное. И они разрастались, их становилось больше, и среди них становилось все больше и больше врачей и политиков. Единичные случаи сначала, короткие статьи. Горох об стену, в общем. Но в последние пару лет ситуация начала стремительно меняться. Да, наверное, чувство причастности. Он чувствует себя частью. Как будто открывает дверь вместо того, чтобы подглядывать в замочную скважину. — Мы сами пропустили, как мнение начало меняться и как все это начало иметь какой-то реальный вес. Наверное, просто никто и никогда не верил, что что-то реально поменяется, и это сыграло им на руку. Эта… неосторожность. Беспечность. А вес очень большой. Господи, уже на абсолютном серьезе говорят о депатологизации! Собирают конференции. И, знаешь… люди думают. Меняют мнения. Мы, врачи, читаем все это, и много кто начинает задумываться. А те, кто не задумываются, кому на самом деле все равно, они… они боятся за свою карьеру в перспективе. Чувство в груди искрящееся и колючее. Что-то среднее между «скривиться от боли» и «улыбнуться». Рыжий молча смотрит прямо и не позволяет мыслям перебивать ее речь. — Просто, ну. Я не верила до последнего, кажется. Я тут всего восемь месяцев работаю, и даже тогда я все еще не задумывалась. Но потом, особенно в последние два-три месяца, все настолько сильно раскрутилось — ну, ты сам знаешь, если в соцсетях сидишь. Это такой громадный общественный резонанс, и… оно есть. Не пятьдесят на пятьдесят, конечно, нет, но шанс есть. Особенно если они пойдут дальше, сделают что-то... большее. И шанс этот значит, что, если вдруг все правда изменится, репутация всех… всех нас как специалистов сильно пострадает. Не в плане медицины и науки, просто… ну, я бы тоже лично не хотела лечиться у врача, который специализировался на чем-то, что признали издевательством. Это боль на границе с каким-то бессознательным чувством счастья. Рыжий широко открывает дверь, и все помещение за этой дверью залито ярким солнцем, и он, весь опоясанный лучами, вдруг не может понять и осознать, как все это время мог довольствоваться тонкой полоской света из замочной скважины. Помещение без конца и края, на стенах десятки дверных проемов, которые ведут в такие же помещения с еще большим количеством открытых дверей, и Рыжий понятия не имеет, куда ступать. Мечется, как потерянный щенок, и по итогу решает пока остаться на месте. — А ты, — слышит он собственный сдавленный голос, — что думаешь? — В плане? — Про этот шанс. Что ты думаешь? Нин многозначительно смотрит в его лицо, и Рыжему становится страшно, что она что-то понимает. Видит его. Читает его, как исписанный дневник. Ему остается надеяться, что почерк его слишком закрученный и поломанный для понимания. Но она вдруг улыбается — грустно и тоскливо, не веря своей собственной улыбке. — Я не знаю. Но я верю, что все будет к лучшему. Так или иначе. Рыжему автоматически хочется сказать ей «спасибо». Он пока что не знает за что.

*

В какой-то момент, перед дверью, мыслей становится так много, что все глохнет. Все замолкает. Все в его голове, внутри, под ребрами. Он признает поражение. Шесть дней — несчастная и смехотворная цифра, чтобы попытаться разобраться во всем этом хаосе. Особенно человеку, который всю свою жизнь эмоции глотал, не пережевывая и не переваривая. Не осмысляя и не думая, не находя на это ни времени, ни сил, ни смелости. И ему внезапно хочется поговорить с Чжанем. Отчаянно хочется. Это желание на уровне инстинкта — когда слабый и трусливый в стае ищет опоры у сильного и храброго. Рыжий не доверяет людям, держит их на дистанции в четыреста сорок метров. Но он размяк. Он размяк бесповоротно и быстро, врезаясь в эту мягкость и раскалываясь от удара, словно влетел в бетон на тысяче лошадиных сил. Но сейчас ему просто хочется, чтобы Чжань сказал что-то смелое. Чтобы стянуть у него, как беспризорник, кусочек его непомерной смелости. Стойкости. Силы. Ему хочется, чтобы рядом был Цзянь. Рыжий терпеть не может безостановочно разговорчивых людей, от которых болит голова через ровно минуту, не больше и не меньше, но сейчас ему хочется обокрасть этого придурка, забрать немного, всего капельку его непростительной беззаботности. Его энергии. Силы. Здесь, перед дверьми ВИП-ки, Рыжий чувствует себя слабым. В коленях, в хребте. Беспозвоночным. Он весь день бегал и весь день ждал, что Юн поймает его где-то между коридоров и спросит, какого черта он здесь шляется, когда должен намывать впитавшие хвою полы и вечно обрызганные зубной пастой зеркала. Одно. Одно зеркало. В отражении которого Рыжий каждый раз видит его за своей спиной. Он ждал, что Юн посмотрит на него своим розовощеким лицом, нахмурится и скажет, чтобы тот шел работать. И он бы пошел моментально. Пошел бы, сука, сразу. Я собака, думает Рыжий. Но Юн не подошел. Они пересекаются в середине дня — маленький урванный разговор без смысла и толку, и Юн ничего не говорит, просто с хлопком своей мясистой ладони по его плечу ретируется в неизвестном направлении. Рыжему хочется на него злиться. Он весь день бегает вокруг да около, еще раз пересекается с Ксингом, еще раз в коридоре сталкивается с Нин и даже умудряется успеть скрыться за углом, когда видит Сюин. И приходит в итоге сам. Никто его, сука, не заставляет. У двери ВИП-ки нет замочной скважины, куда можно было бы посмотреть. Там сраный замок-невидимка. Глубокий вздох дробит легкие. И стойкое чувство дежавю, когда ВИП-ка встречает его адским полумраком, к которому глаза трудно привыкают, и первый шаг внутрь он делает как слепой котенок, тычется носом в воздух, старается не напороться на ловушку. Тележку он затягивает за собой просто потому, что это логичное и автоматическое движение. Он смотрит, и Тянь смотрит на него в ответ. Его глаза почти блестят в темноте. Рыжий медленно ведет взглядом по трубке капельницы, молчаливо стоящей у его кровати. Инъекционный узел желтым пятном блестит у него на предплечье, скрывая иглу, уткнувшуюся носом в бледную выпуклую вену. Его волосы грязные. Пряди наверняка неприятно липнут к лицу, и по виску у него течет капля пота, скатываясь куда-то за ухо. И он смотрит. Мягкими глазами, о которые разбиваешься, как о бетон. — Какой же ты, — цедит Рыжий, — ебанутый, блять. Он подходит слишком резко и неконтролируемо. Каким-то неуклюжим движением подтягивает гостевой стул к кровати, садится. Ему нужно, сука, заземлиться. Его собственные слабые колени — ненадежный ресурс, и Рыжий не выдержит, просто не выдержит, если позволит этому уебку увидеть, как он на них падает. Поэтому он садится. Не знает, куда деть руки. Скрещивает на груди. Тут же кладет на колени. Хочется сжать в ладонях свою голову. — Да, — придурочно говорит Тянь, косо улыбаясь. — Я стараюсь. Для тебя. И все, и пиздец, и финита ля комедия. Рыжему хочется его ударить, и погладить, и заткнуть, и разговорить. Заставить не быть таким уебком. Заставить не улыбаться, стереть его улыбку вторым из двух знакомых ему способов, чтобы не улыбался, потому что нечему улыбаться, все хреново, все офигеть как ебано, и хочется, чтобы эти глаза его полупьяные — полуобдолбанные — закрылись и не открывались. Чтобы он тоже видел ослепительные вспышки под закрытыми веками. Он не знает, что в капельнице, но знает, что бессознательное уже отступило. Тянь в полном адеквате. Он просто не в порядке. Рыжий хочет что-то сказать, спросить. Накричать. Орать и орать ему, спрашивать — зачем, за что, почему, как и что дальше. Он думал над этими вопросами слишком долго, чтобы по итогу не прийти ни к каким ответам, но вот он здесь, еб твою мать, здесь, рядом с его кроватью, и внезапно никаких ответов у него нет, а вопросы изо рта не выходят. Голос застревает в глотке. Между ними виснет молчание, в котором Рыжий задыхается. — Я, — вдруг говорит Тянь, — выписываюсь через неделю. Рыжий глупо кивает. Зачем-то. Просто чтобы чем-то занять свою голову. — Чэн подсуетился, — продолжает. — Видимо, не такой уж он и плохой человек, — говорит Рыжий, чтобы не молчать. Тянь кривится и отмахивается слабой ладонью, и у Рыжего срабатывает блядский материнский инстинкт, инстинкт курицы-наседки, но он успевает остановить себя от любого неизбежно позорного и компрометирующего действия и в итоге просто недовольно скалится. Надеется, что Тянь поймет, что он хотел сказать. — Это не входило в мои планы, — бессовестно говорит Тянь. — И нет. Человек он хреновый. Просто, видимо, законченные грешники боятся брать на себя еще больше грехов. Что, блять? — Ты журналист или сраный философ? — беззлобно фыркает Рыжий. — Одно другому не мешает, — улыбается. Поворачивает голову, центрирует взгляд на лице Рыжего. Смотрит. Глубоко и — быть не может — понимающе. Или может быть. Рыжий ни в чем не уверен, кроме простого факта, который просачивается в миндалевидное тело: у него неебаться красивые глаза. Самые красивые из всех, что он когда-либо видел. В них нет ничего особенного. Они просто красивые. Вот так просто. Как дважды два. Поймет даже ребенок. Они молчат долго и некомфортно. Рыжему каждую секунду хочется что-то сказать, но горло пережимается — и он не может позволить этому уебку услышать какой-то жалкий хрип вместо нормального голоса, поэтому молчит. Мечется взглядом от его лица до стены, вверх по мерно проводящей жидкость трубке капельницы. По восхитительно белому в полумраке комнаты пододеяльнику. — Эй, — говорит Тянь. Разрешает. — И что все это, — обводит рукой фигуру Тяня, — даст? Тянь щурится, смотрит на него дебильно. Или как на дебила. Рыжий принимает любой вариант, пытаясь найти в чужом лице подсказки и наводки. Тянь был бы восхитительным детективом. Сраным Шерлоком Холмсом. Или Ганнибалом Лектером, контролирующим каждую сраную мышцу на своем лице. — Ты иногда бываешь просто оглушающе глупым, — хмыкает Тянь. — Чего, бля? — Я здесь не главное звено. Одно из, но не главное. Я не один такой, — щурится сильнее. — Не говори мне, что ты думал, что это одиночная миссия. — Я вообще о твоей сраной херне не думал, — щетинисто врет Рыжий. Он думал об этом больше, чем подростки думают о смысле жизни и как же все вокруг несправедливо и плохо. — Ага, — хмыкает. — Нас много. Больше, чем ты можешь вообразить. Ну, с тремя ты уже знаком. Его планета вылетает с орбиты. Глаза жадно пожирают лицо Тяня, пытаясь понять, о чем он вообще говорит. Зрение фиксирует заговорщицкий игривый взгляд, абсолютно издевательскую ухмылку в одну правую сторону рта. Паззлы складываются неровно и краями наезжают друг на друга. До Рыжего все доходит с опозданием. — Ты не представляешь, как мне нравится смотреть, как крутятся шестеренки в твоей голове, солнце. Я практически слышу их звук. Вжик-вжик, вжик-вжик. Три сраных уебка. Три конченых говноеда. Три моральных урода. — Как я вас ненавижу, — Рыжий беспомощно роняет лицо в широко раскрытые ладони. Тянь смеется своим сучьим хрипловатым смехом, и Рыжему стыдно до самых кончиков ушей, что он настолько непробиваемый, слепой-глухой-немой, что перед его носом все это время происходило что-то настолько абсолютно очевидное, а он все равно не догадался. Он — стыдно-стыдно-стыдно — не догадался даже сегодня, когда Нин напрямую ему это сказала. Он не догадался даже сейчас, когда Тянь ему в лоб выстреливает своим «выписываюсь». Да, два конченых уебка увольняются. Еще один — выписывается. Ого! Какое совпадение. — Не злись, — усмехается Тянь. — Ну, на меня можешь, потому что я обожаю твое лицо, когда ты злишься, но на них не надо. Благодаря им у нас шансов куда больше, собственно говоря. Но не смей говорить Цзяню, что я тебе это сказал. Рыжий сильнее вжимает лицо в ладони и до истерики не понимает, почему Тянь делает вид, что есть какие-то «мы». Что у этих «мы» есть какое-то «наше». Что это «наше» дает «мы» какой-то «их» шанс. Он чувствует себя чужим оглушительно громко. Тем самым куском паззла, который не встает ни в одну позицию. Возможно, он просто лишний в коробке. Лишняя деталь. Самозванец. — Нет никаких «нас», — констатирует факт Рыжий. Он почему-то ждет, что Тянь сейчас ринется его переубеждать. Потратит немыслимое количество своей оставшейся энергии, чтобы научить высшей математике человека, который не умеет читать. Или засмеется, тем самым своим фыркающим и гаденьким смехом. Или назовет его идиотом — все «уебки» и «блядины» остаются во владении Рыжего. Но Тянь делает ход. Кем? Конем. Шах и мат. — Есть, — говорит он спокойно, четко и уверенно. Произносит это как истину. Аксиому, на которой все строится. Как будто это очевидно. Может, это и вправду очевидно. Может, до этого тоже нужно дойти. Рыжий вдруг сглатывает, думает. Думает про Чжаня — про отчаянно смелого, невыносимо правильного, отвратительно уверенного. Вспоминает его взгляд с послевкусием безупречно чистой тоски. Не на своем месте. И Чжань здесь. В этом. Принимает участие — прямое, храброе, опасное. И он здесь. Может, все это — действительно правильно. Потому что легко споткнуться о Тяня с его срезами, фразами-рикошетами, природным сумасшествием. Можно обмануться Цзянем с его затыкающей энергией, отчаянно жаждой к жизни, сочащимся светом. Легко до одури утонуть в бездонной болезненной чистоте Джии, в высохших полосках слез на щеках Оливера. Но Чжань идеально правильный, восхитительно целостный, все понимающий. О него нельзя споткнуться, им не обманешься, в нем не утонешь. Он просто предложит, протянет руку, даст выбор. И он здесь. Всегда был. Безотчетно смелый. И это, возможно, значит, что все это — правильно. Нормально. Нужно. Может, Рыжий здесь тоже правильный, цельный. Это делает его склеенным. — А, черт, прости, — вдруг говорит Тянь. — С четырьмя. Ты знаком с четырьмя. Рыжий даже не пытается понять. Приподнимает лицо из ладоней и вздергивает бровь. — Веревка, — ухмыляется Тянь. А, ну да. Логично. Очевидно. Чистая причинно-следственная. Рыжий даже не удивляется. Проводит руками по лицу протяжно и давяще, стараясь привести себя в чувства. Было бы круто, въеби ему кто-нибудь сейчас пощечину. Отрезвляющую и громкую, как ракетный взрыв. Но Тянь выглядит слишком слабым под своими колесами, а себя бить слишком жалко. Даже для него. — Ты же вроде говорил, что не пидор, — сухо говорит Рыжий. — Так и есть, — кивает Тянь. Издевается неприкрыто и с удовольствием. Рыжий не удивился бы, увидь, что у этого мудака хер стоит на всю эту ситуацию, где он понимает все и даже немного больше, а Рыжий — ровным счетом абсолютно ничего. Это уже не так обескураживает, как вначале, и стратегия расписана наперед. Рыжий выдыхает и признает поражение. Говорит: — Ну и че это тогда было? — Что «это»? — Сука. Ты. Знаешь. Тянь коротко смеется. Видимо, Рыжий выглядит все-таки слишком жалко. — Ты про бисексуальность слышал? Рыжий не верит, что он произносит это вслух. Серьезным тоном. Что он, блять, всерьез. — Ты ща гонишь, — пустым тоном выплевывает он. — Технически, я не соврал. Плюс, это точно так же незаконно. Пока что. — Ты. Сука. Гонишь. — Боже, солнце, боюсь представить, что случится с твоей прекрасной головой, когда ты узнаешь, что некоторые люди вообще никакого сексуального влечения не испытывают. Это слово уже на «а». Знаешь такое? Рыжий не верит. Ему хочется смеяться в голос. Биться в истерике от смеха. От глупости. Своей, его. Этого уебка. От глупости ситуации, этой бесконечной ситуевины, которая закручивается в спираль, а потом без предупреждений ломается, перестраивается в какие-то параллелепипеды и многоугольники. Он просто не может себе это вообразить, осознать: сколько времени он потратил, чтобы пытаться понять это «я не гей», а потом вдвое больше, чтобы на это выбеситься, а потом втрое — пытаясь сопоставить это с тем их… их чем-то. И вот оно. Сука. Он практически не выдерживает и практически смеется, но это все еще слишком грустно. — Да ладно, — бесстыдно усмехается Тянь. — На самом деле, у меня в последнее время, и это я не про эти два месяца, было настолько много работы, что об отношениях думать не приходилось. Тем более с парнями. — Во-первых, — рычит Рыжий, — мне похуй. Во-вторых, да, ебать, ты ж пиздец у нас занятой и важный-хуй-бумажный. Тянь улыбается гаденько и невообразимо липко. Рыжий цыкает. Опять проебался. — Я просто оговорился, — говорит. — Нет никаких «нас». — Есть, — повторяет он, и с этим бесполезно спорить. — Но это ничего страшного. Надеюсь, после того, как мы выпустим все материалы, мне удастся выкроить себе время под отношения. — Ага, удачи. — А если наши труды дадут реальный результат, то, может быть, даже с парнем. — Да, охуенно. — Может быть, даже с рыжим. Это переходит все грани сюрреализма, которые способны были сдерживать стенки его мозга. Течение опять уносит его от берега, и он поздно понимает, что берегов на самом деле никаких не было, и он всегда тонул, карабкаясь на поверхность воды, как новорожденный щенок. Он натыкается на коряги, торчащие со дна на мелководье, и пытается разозлиться. Но злость не приходит. Он искоса смотрит Тяню в лицо — и не злится. И внезапно понимает, что все последнее время, весь последний рубеж, злился на него только потому, что сам додумал третий — пятый, шестой, десятый — смысл его тупорылому «я не гей», которое действительно было вброшено шутки ради. Это была просто затравка на будущее, наводка на издевательство, и Рыжий настолько молодец, что умудрился пойти в обход тяневского плана. Он злился, потому что считал, что Тянь пришел в Психушку абсолютно добровольно. Что ему там, в реальной жизни, нечего бояться. Что он действительно тупой мудак, у которого шило в жопе выкручивается, как бур в лунке во время зимней рыбалки. Очередная журналистская блядина, что рискует своей нормальной — позолоченной — жизнью, потому что совсем ее не ценит. Что он просто скотина, тот самый уродец, который презрительно смотрит на уборщиков, официантов и дворников. Но Тянь здесь из-за того, что его это касается. Напрямую, упираясь дулом в лоб. И в Рыжем не остается ни капли злости. Он сухой, как тряпка с батареи. — Эй, — вдруг говорит Тянь, и Рыжий вздергивает голову. — Господи, пожалуйста, не говори мне, что ты и сейчас не понял намека. Рыжий понял. Наверное. Он не помнит, что был за намек. Вместо тысячи слов говорит: — Иди в пизду. — Ого, ты быстро учишься. Раньше, когда думал, что я гей, всегда посылал нахуй, а сейчас еще и в пи… — Заткнись, бля, просто. Заткнись. Тянь смеется, и Рыжий скорее убьет себя. Застрелит, утопит, вскроет по линии живота. Он не признает. Не признает, не признает. Ни за что. — Как там твой сынок? — вдруг не в тему спрашивает Тянь. — Кто? — хмурится Рыжий, ожидая очередного гейского-ладно-сука-бисексуального подвоха. — Ксинг. Рыжий не в курсе, откуда он знает. Ему — в общем и целом — насрать. — Хреново, — качает головой. — Его сестру повязали. Не говори, что ты ее знаешь. — Мы не община амишей, солнце. Я не знаю всех поголовно. Но через несколько рукопожатий — вполне может быть. Разговаривать с Тянем становится до критического нормальным. Нужным. Правильным. Это уже не просто разговор-компенсация, это настоящее живое общение, пусть и поломанное со всех сторон. Будь Рыжий не собой, разговор шел бы намного лучше и продуктивнее, но Рыжий уже и сам не знает, кто он такой. Себя он собирает заново по кусочкам. Это получается привычно, и пальцы за каждую отломанную деталь хватаются заученными движениями. Он не помнит, когда чувствовал себя целым. — Вот поэтому, — серьезно говорит Тянь, — мы это и делаем. Рыжий понимает. Пока не уверен, способен ли принять. Будет ли когда-то. Вспоминает зареванное лицо Ксинга — самая уродливая вещь, которую он видел в Психушке, наравне с животным страхом в глазах Оливера, с яростью отчаянных объятий Джии. С бесцветным взглядом Тяня и нездоровым цветом его лица. Его лица. Его этого хер-пойми-какого лица. Рыжий, кажется, понимает. Чувствует. Стены Психушки больше его не пугают. Она вообще его теперь не пугает — это просто здание, в конце концов. Бетон, железо и камни. Его пугает другое, и Рыжий поднимает взгляд, ища в глазах Тяня спасение. Тот вдруг тянется слабой рукой к прикроватной тумбочке, выдвигает ящик, чем-то шуршит. Рыжий ведет глазами по линии его слабых вен. Он помнит, какими здоровыми и полными живой крови они выглядели в первый день — в тот самый, когда утром у него было нормальное настроение, без херни, а потом все пошло по пизде. Или пизда на этом закончилась, концов и вправду не сыщешь. — Держи, — Тянь протягивает ему листок. Рыжий смотрит на адрес уставшим молчаливым взглядом. Ему вдруг сильно хочется спать. — Че это? — Мой адрес. Моей квартиры. Может, Рыжий привыкнет. К новому миру, внезапно раскрывшему перед ним свою бездонную зубастую пасть. К новому себе, которого постарается изо всех сил собрать по кусочкам и на этот раз наглухо залить суперклеем, чтобы больше не разбивался. К Тяню — к срезам, мягким иглам. К новым подкроватным монстрам. Он привыкнет. Может. Но вряд ли когда-то поймет, как этому уебку так легко все это дается. — Какого хрена ты… — Если ты захочешь помочь нам, — отрезает Тянь. — Нам нужны любые свидетели. Он беззаботно жмет плечами. Улыбается бесстыдно и безболезненно. Просто немного тоскливо. Он чего-то от Рыжего ждет, и Рыжий не знает, сможет ли ему это дать. И нужно ли вообще пытаться. И чего сам Рыжий ждет от него. От себя и от несуществующих «мы». — Дурак, — беззубо отвечает Рыжий. Тянь улыбается. Рыжий за эту сраную улыбку готов убить.

*

— Рыж, Рыж! Я просто не верю! Охренеть, ты был прав! В смысле, когда сказал, что рано нюни распускать, что все может наладиться, вот это вот все, и там, ну, не все так просто, там будет какой-то штраф, но это просто штраф, просто штраф, и мама говорит, что… Ксинг несет абсолютно бессвязную чушь, но главную мысль Рыжий улавливает. В груди что-то трепыхается. И в животе тоже. — Я не знаю, как это вышло, чесслово, потому что адвокат еще вчера говорил, что они хотят инкрим… инкриминиру… инк… впаять, короче, что-то побольше, и он такой, типа, ну будем стараться, но сегодня он с утра, с самого утра позвонил, и… В глазах у Рыжего щиплет. Он часто-часто моргает. Думает: ебаный мудак. Думает: я же даже не просил, а ты все равно сделал. Думает: строишь из себя героя, да, мудило? Он тянет руку, чтобы потрепать Ксинга по волосам, но тот в ответ, как собачка, получившая разрешение, больно впивается в него всем телом, смеется и продолжает говорить куда-то ему в плечо, и объятие его похоже на счастье. Рыжему страшно от этого чувства. Но он улыбается.