Закрой глаза, когда начнут стрелять

Внутри есть ощущение, будто ему необходимо обрывать концы. Закручивать гайки, закрывать гештальты. Сжигать мосты, на которых он стоит. Вчера уборка в Психушке казалась нормальной и привычной. Стены встречали его как своего, принимали в бетонные и холодные объятья. Сегодня — спустя вечер, полубессознательную ночь и теплое-теплое утро — Рыжий чувствует, как будто ему нужно драться. Словно он ждет удара, и удар будет, через секунду, десять минут или час, через день или неделю, месяц или бесконечность, и есть два выбора: ждать или бить первым. Стены Психушки больше не кажутся ему просто опасными. Теперь они кажутся ему врагами. Часы в его голове мокро и звонко тикают. Тик-так, тик-так ощущаются как пощечины. Неделя. Через неделю он выписывается, и Рыжий не знает, что будет потом. Слабо понимает, что происходит сейчас. Вчера, когда Рыжий заходит в ВИП-ку, едва успевая стереть с губ аномальную палевную улыбку после разговора с мальчишкой, у них снова все нормально. Наверное. Рыжий не знает, что такое нормально. Просто чувствует, что могло быть и хуже, а как было бы лучше — не знает, поэтому останавливается ровно посередине. Вчера Рыжий говорит ему «спасибо». За все. Сразу за Джию, за Ксинга. За широко раскрытые глаза. Не добавляет ни «блять», ни «хули», ни «придурок». Он просто говорит «спасибо», бесхитростное и неподдельное, и это слово ложится на язык так, будто специально под его пасть выточено. Тянь ему отвечает протяжным взглядом, улыбкой в две стороны рта. Взгляд длится больше, чем позволено, и хочется, чтобы это «больше» никогда не заканчивалось. Теперь кажется, что, если Тянь вдруг протянет руку, Рыжий вцепится в нее без раздумий. Сомкнет их пальцы, зацементирует их вместе. Потому что Тянь ему ничего не должен. Он был, был когда-то — и сразу же отдавал свой должок оставляемой сдачей с этих непростительно больших купюр, которых было слишком-слишком много для простого сэндвича и одноразовой электронной сигареты. Взятки гладки. Тянь не должен ему абсолютно нихрена, но он делает. Делает без вопросов. Это не просто Джия. Не просто Ксинг. Это что-то. И их общение врывается в свой привычный поток — пассивно-агрессивный, неспокойный, с тонной гаденьких ухмылок, бессовестных вопросов и подколов. Но ощущается это по-другому. Так нормально, что выкручивает кишки. Рыжий даже не смотрит в ту сторону, в сторону далекого-далекого берега, куда ему рано или поздно придется приплыть и задаться вопросом, этим самым вопросом, найти на него ответ или ответы. Тянь, кажется, про себя все знает, и Рыжий ему завидует. Аккуратно самого себя спрашивает, прощупывая: а кто я? кто я? кто ты, Шань? Эти вопросы выкручивают вентили до упора, все рубильники и тумблеры на максимальную мощность, и все снова становится слишком, и Рыжий трясет головой, чтобы стряхнуть наваждение. Рано. Пока рано. Он, честно, в абсолютном шоке, что все еще способен просто функционировать: дышать, говорить, чувствовать что-то за границей боли и скрежета, жить. Задаваться этим вопросом пока рано. Возможно, ему никогда не хватит сил на него. Но Рыжий настолько наперед не думает. Он принимает течение. И потрошащее ощущение, что скоро что-то изменится. Выйдет за границы ста восьмидесяти градусов, в совершенно новое измерение, откроет принципиально другую линию времени, и ему нужно будет успеть перепрыгнуть на эту встречную полосу. Рыжий чувствует, что что-то будет, что-то идет, дышит им в спины, и дыхание у него свежее и гнилостное, горячее и морозное, отталкивающее и приглашающее. Тянь кидает какую-то шутку, настолько плохую, что даже хорошую, и Рыжий не успевает опомниться. Улыбается. Не осознает, что на его лице нет привычной марлевой маски, сросшейся с кожей. Улыбается кривовато и косо, но искренне. А Тянь — этот мудило — смотрит на него, как на седьмое чудо света. — Твое лицо просто создано для улыбки, — говорит. Рыжий понимает, что прыгнет.

*

Он сталкивается с Сюин в коридоре. Между ними взрывается молчание, стирающее все окружение. На какой-то критически длинный промежуток времени остается только он и она, застывшие друг напротив друга, и Рыжий чувствует на языке горький привкус стыда, горечи и обиды. Она смотрит на него испуганно, как будто ожидая удара, и внезапно хочется упасть перед ней на колени и начать умолять, говорить, чтобы не боялась, не дергалась, не смотрела так. Не бойся меня, думает Рыжий его голосом. Пожалуйста. — Сюин… — несмело выжимает он, и голос хрипит на опасной грани треска. — Заткнись, — внезапно шипит она, и Рыжий слушается. Это еще одна истина в копилку его открытий, его личных проклятых сокровищ Психушки. Рыжий впивается в нее растерянным взглядом, как будто смотрит на своего домашнего кота, который внезапно заговорил. На крокодила в своей ванной. На человека, у которого за спиной сжимаются огромные крылья. Как на что-то, чего не должно существовать. Злобное ее лицо заставляет его сомневаться в собственной вменяемости. — Ты… — злым полурыком говорит Сюин. — Ты. Что это все вообще было? — Я не знаю, — честно отвечает Рыжий. — Прости. Он знает. Но ему правда жаль. И, если она сейчас попросит его встать на колени, он почти наверняка так и сделает. Это будет больно и унизительно, и его бесхребетное тело будет сопротивляться, и пол под коленными чашечками будет гореть и рушится, но он сделает, потому что он знает, знает и врет, и ему очень жаль. Наверное, его взгляд выглядит побитым больше, чем чувствуется. Она выдыхает, сдувается. Говорит: — Я не хотела, знаешь. Это было глупо. Это мое… заявление. Это было хреново. Я признаю. Но ты, ты… ты поступил по-мудацки. И тогда, и потом, когда избегал меня по всей клинике, как будто я, я… как будто я заразная какая-то. Знаешь, мы… мы могли бы просто поговорить, и ничего этого не было, но даже тогда, в регистратуре, ты просто смылся, и это так по-мудацки, ты просто поступил как мудак. Это немного смешно. Как будто я заразная какая-то. Рыжему вдруг вспоминается тоскливая полуулыбка Джии, когда она просит ему передать Сюин, что она — они — не кусается. Что она — они — не чудище. И не хочет, чтобы ее боялись. Чтобы Сюин не боялась ее, не подсылала его убираться в ее палате, ведь Рыжему за это сверху не заплатят, за эту лишнюю работу. Рыжий вдруг задумывается, знала ли она, что он приходил к ней не ради денег. Наверное, да. Наверное, она знала все — знала его больше, чем он когда-нибудь будет способен. И ее грустная полуулыбка, сухая из-за таблеток, пыталась ему об этом сказать. — Да, — сжато выдыхает Рыжий. — Прости меня. Пожалуйста. Они долго друг на друга смотрят, и ее черты лица ломаются, трансформируются в замедленной съемке. Рыжему становится страшно, что она собирается заплакать, но она в ответ только тяжело выдыхает. Упрямо ведет взгляд по стене, полу. Ее губы поджимаются в коротком сдающемся жесте. — Ни единого шанса, что ты, блин, расскажешь, какого черта вообще произошло? Ему вдруг хочется рассказать. Быть способным рассказать. Чтобы ему разрешили, как разрешает Тянь, и чтобы он выговорился, выблевал все это до состояния вязких слюней, которые высыхают на подбородке и не смываются ополаскивателем. Это нововведенная и почти физиологическая потребность — быть услышанным. Быть понятым. Как он сам понимает Джию. Как Тянь понимает его. — Я не могу, — затравленно говорит он. — Прости. — Ладно, — почти облегченно кивает она, как будто и не ждала ответа. — Мир? Она все еще обидчиво улыбается и протягивает ему руку с выставленным мизинцем. Рыжий долго не думает, и кожа ее рук бархатно-влажная от крема, когда они пожимают мизинцы в детском очаровательном жесте. Ее улыбка становится мягче. Рыжий не стоит на коленях, но чувствует жар, исходящий от пола. Может быть, это горят мосты. — Мир.

*

Ты… если сможешь, сходи к нему. Ему это нужно. Рыжему внезапно хочется выть от истерического желания снова услышать ее голос. Снова прийти к ней, принести ей шоколадный батончик со вкусом вишни. Она соврет, что это ее любимый, но так беззлобно, радушно и искренне, как будто это правда. От нее будет пахнуть розами, как от мамы в его детстве, и она протянет ему пробник, скажет: духи из розы, представляешь? На этот раз Рыжий возьмет его в руки. Потому что он не будет уборщиком. Она не будет пациенткой. Они не будут в Психушке, не будут в Колонии. Комната будет пахнуть абсолютно легальными розовыми духами. Она будет улыбаться. Она будет улыбаться, честно и искренне. Ее волосы будут чистыми и расчесанными, ногти будут аккуратно подпилены. Кожа ее будет сиять от увлажняющего крема, бальзам для губ разгладит все высохшие складки, и улыбка ее будет сочной, влажной и мягкой, как мякоть персика, никакой, ни-ка-кой таблеточной сухости. Рыжему до воя хочется ее увидеть. Это желание настолько наркотическое, насколько и идеально природное. — Эй, — кивает Рыжий, и у Оливера вспышкой загораются глаза. — Ой, здравствуйте! Вы так давно не заходили. Рыжий напрягает каждый мускул на своем лице, чтобы виновато не поморщиться. Входит в пустую, не считая Олли, палату. Присаживается на знакомый край кровати, и пружинистый матрац пискляво прогибается под его весом. Лицо Оливера знакомое, еще по-детски припухлое, и приятно ловит собой солнечный свет. — Давай, блин, на «ты». Мне не сорок лет. — Ничего не обещаю, — игриво говорит мальчишка, и Рыжий фыркает в ответ. — Как ты? — Более-менее, — жмет плечами Оливер. — Мне было грустно, когда доктор Чжань пришел и сказал, что они с доктором Цзянем уходят, а еще вы… ты не прохидили… не приходил, и я расклеился. Но теперь уже лучше. Сука, думает Рыжий. За что мне это. За все, шипит ему противный внутренний голос. Рыжий отвечает ему: иди нахуй. Его внутреннему диалогу стоя аплодирует Тарантино. — Они часто к тебе приходили? — хмурится Рыжий. — Цзянь и Чжань. — Да. Доктор Чжань постоянно проверял, как у меня дела. Это было странно, потому что он не врач подросткового отделения. Но все равно приятно. А почему вас так долго не было? — Тебя. — Да, — морщится Олли. — Тебя. Почему так долго не было? Горло пустынно пересыхает от мысли, что Оливер его ждал. Рыжий не знает, каково это — когда его ждет кто-то, не являющийся его собственной матерью. Никто никогда его не ждал. Некуда было ждать. Некого и некому. И это мальчишечье «так долго» впитывается в полости костей чужеродным чувством. Вовлеченности. Причастности. — Я на больняке лежал. Уже все норм. — Я рад, — очаровательно кивает Олли. — Слушай, а можно вопрос? — Ну? — Там… — осекается Олли, задумывается. — У нас тут нет связи, соцсетей, и никто ничего не говорит, но медсестры постоянно шепчутся. Скажи, там, снаружи, правда что-то происходит? Рыжий понимает, о чем он, но формулировка вопроса острым носом начищенного ботинка бьет ему под дых. Как акцент падает на «снаружи», как голос ровный голос подламывается на «что-то». Внутри безвозвратно болит, но Рыжий вдруг понимает — там, снаружи, за стенами Психушки, действительно что-то происходит. Это. Чем бы это ни было. — Да, — кивает Рыжий и запойно смотрит мальчишке в лицо. — Что-то хорошее? — его улыбка похожа на счастье. — Да, — абсолютно честно, и пол под подошвами горит. — Что-то хорошее.

*

— Ты говорил, что твой брат в курсе. Рыжий устало сидит на стуле, потирая ноющее от мытья полов плечо, и Тянь лениво переводит на него взгляд, выдыхая пар электронной сигареты куда-то в потолок. Волна пара поволокой застилает его лицо, и Рыжий вдыхает слабый запах. Утром он принес ему электронку с запахом черешни. Сам купил. На свои деньги. Выражение лица Тяня стоило каждой потраченной купюры. — Так и есть, — мягко кивает Тянь. — А что? — Каким хером он в курсе? Я думал, вы типа не в ладах. — Так и есть, — мудак. — Но тут дело не столько во мне. Больше в Цзяне. — В Цзяне? — хмурится Рыжий. — Да, — кивает Тянь и мягко смотрит на него. — Малыш И не такой простой мальчик, как кажется. Точнее, он-то сам простой, как пробка, а вот папаня его нет. Короче говоря, моя семейка много чего должна его семейке. Из-за Чэна. Однажды он сильно кое-где продолбался, теперь приходится расхлебывать и подчиняться. Не то чтобы это не великолепное зрелище. — Он покрывает вас перед твоим батьком? — хмурится еще больше. — Что-то вроде того. И не только от отца, а от всех заинтересованных носов, лезущих не в свое дело. А здесь таких предостаточно. Чэн, может, и выглядит сурово, но то, как мама Цзяня прижала его в полу, когда тот начал выкобениваться, было одним из самых лучших моментов в моей жизни. Рыжий фыркает куда-то себе в нос. Ему даже становится немного злорадно от мысли, что этот цельнометаллический ублюдок, по щелчку пальцев которого спина Рыжего вжимается в стену чужими раздутыми бицепсами, вынужден кому-то подчиняться. Что кто-то и что-то имеет над ним, квинтэссенцией силы, непомерно большую власть. И короткое мокрое чувство какого-то понимания и сочувствия — ведь Чэн подослал его, чтобы приглядывать за Тянем. Потому что боится. Потому что есть за что бояться. — А какого хера тогда было после того, как ты мне номер дал? Тянь коротко кривится и пожимает плечами. — Злость, наверное. Он только хочет казаться невероятным стратегом с железными яйцами. Кажется, сам иногда забывает, что он всего лишь обычный человек, который порой действует от эмоций. Ну, справедливости ради, мне, конечно, категорически нельзя было давать тебе этот номер, потому что в первую очередь это ударило бы по Чэну. Нестрашно. Я бы в любом случае попробовал эти прекрасные усиленные таблеточки рано или поздно по своей воле, — фыркает, и его за это хочется ударить. — Вышло просто раньше. Глаза, тем не менее, он потом сделал виноватые. Я сказал, что он похож на теленка, и все вернулось в норму. Рыжий чувствует укол злости куда-то в печень, когда вспоминает о таком Тяне. На мгновенье становится приятно помечтать, как Чэн за это отхватывает по морде. Как они оба за это отхватывают. Или вообще втроем. — На самом деле, — выдыхает Тянь, как будто признает поражение, — без Чэна все не получилось бы. Точнее, все было бы совсем не так гладко. Пришлось бы изрядно порвать задницу. Его связи и авторитет сыграли ведущую роль, открыли нам много лазеек. Чтобы Цзянь, Чжань и другие медики не попадали под подозрения, работая здесь и в других Психушках. Чтобы я тоже. Но если ты, золушка, ему хоть заикнешься о том, что я это сказал, я переломаю тебе твои прекрасные длинные ноги. В ответ на эту беззубую угрозу Рыжий просто оскаленно фыркает. Он не боится Тяня. Ни капли. Не осталось ничего от того предчувствия смерти внутри маленькой потрепанной дворняжки, которую в угол вжимает здоровенный породистый доберман. И внутри у Рыжего что-то екает, тянется — от того, с какой скрытой тоской Тянь говорит о брате. Как будто тому действительно тяжело признавать и осознавать свои же слова. Как будто он настолько Рыжему доверяет, что все равно их говорит. — А он сам, ну… — сам с себя хуея, тянет Рыжий, и щеки моментально краснеют. — Чэн? — вздергивает бровь, и Рыжий хмуро кивает. — Понятия не имею. Господи, я иногда практически уверен, что он девственник. Виснет тишина, в которой затухают последние аккорды хриплого смеха Тяня. Еще секунд десять спустя этот смех все еще звучит у Рыжего в ушах. Он откидывается на спинку стула, некомфортно ведет затекшей спиной. Вокруг них пахнет хвоей и легким послевкусием искусственной черешни, как будто они в цветущем лесу, и Тянь больше не жалуется на этот запах. Тянь им сам пропитан, и Рыжий уверен, что на вкус его кожа тоже будет отдавать лесом. — Эй, придурок, — говорит Рыжий. — Что будет. И когда. Он говорит это совершенно без интонации, но Тянь его понимает. Его мягкие срезы губ коротко поджимаются, тянутся в обе стороны в нечитаемой ухмылке. Рыжему хочется укусить его за нижнюю губу больно и резко, чтобы узнать и понять, будет ли его кровь сама по себе отдавать этой хвойной листвой. Это пиздец. Тянь смотрит. И говорит: — Нам нужен будет еще минимум месяц, чтобы окончательно собрать все материалы в одно целое. У нас, наверное, бумаг сырого материала сейчас больше, чем в трех томах Властелина Колец. Но, благо, людей тоже много. Хотя, зная Чжаня, тот будет перепроверять все сам по сотне раз. — Это не ответ, — констатирует Рыжий. Тянь глубоко вдыхает чистый антисептический воздух. Его лицо бледное, но не болезненное. Волосы чистые и непозволительно рассыпчатые. Наверняка, думает Рыжий, мягкие. Кончики ушей прошибает краской, как из арбалета, от голодного желания запустить в них пальцы, почувствовать подушечками пальцев белых мягкий скальп. Снять его, черт возьми. Вместе с этим неприродно красивым лицом. — Я не экстрасенс, малыш, — хмыкает Тянь. — Я даже не прогнозист или аналитик. Я не знаю, что будет дальше. Но прогнозы у нас хорошие, насколько это возможно. Если все пойдет по плану, будет суд. — Суд? — фыркает Рыжий. — Типа Хэ-ебать-Тянь против Системы-и-Всего-Ебаного-Мира? — Мы против Системы-и-Всего-Ебаного-Мира, — скалится. — Знаешь. Это удивительно, солнце. Это правда удивительно. Еще год назад подобное представить было невозможно. И вот где мы сейчас. — Мы все еще в Психушке. — Да, — кивает Тянь, смотря в потолок. — Пока что. Тянь протягивает свою руку вперед, раскрывает пальцы ладонью вверх. Это мягко и одновременно унизительно, потому что так — именно так — люди протягивают руку навстречу испуганной голодной дворняге. Но это честно. Рыжий смотрит на его длинные тонкие пальцы, кривые линии на ладонях. Линия жизни у него длинная. Длиннее, чем его собственная. Я собака, думает Рыжий. И робко кладет свою ладонь поверх его. Ты собака, подтверждает внутренний голос, и ты влюбился. Иди нахуй. Длинные пальцы мягко сжимаются. Рыжий сглатывает в глубоко в глотку страх, боль и тяжесть. Горло сильно скребет, и он автоматически максимально расслабляет руку, чтобы тремор кистей не отдавался в чужую ладонь. Тянь смотрит ему в глаза, не улыбаясь, абсолютно серьезно и до истерики тоскливо, и Рыжий видит его лицо периферией зрения. Вдыхает. Он решает поверить. И пол под его ногами горит, как открывшийся ад.

*

Они сталкиваются в коридоре в самом конце смены, и Рыжий тупо смотрит ему в лицо. Чэн устало смотрит в ответ. Они стоят друг напротив друга, и Рыжему приходится немного вздернуть подбородок из-за разницы в росте, и слова оседают на языке, как дохлые бабочки, и он чувствует себя как ребенок, которого батя вот-вот отлупит по жопе ремнем. Это немая сцена черно-рыжего кино. Чэн смотрит на него безэмоционально и долго, не двигая ни единой частью тела или лица, и Рыжий копирует это поведение, застывая на месте, словно они играют в море-волнуется-раз. Это длится десять секунд. А потом двадцать. Тридцать. Примерно на тридцать третьей Рыжему хочется заржать от абсурда. Его глотка издает какой-то полухрюкающий звук. Это пиздец. — До свидания, — говорит он прежде, чем успевает подумать. Секунда. Две. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Бля. Рыжий чувствует себя при смерти. А потом Чэн выдыхает. И — не может, блять, быть — закатывает глаза. И проходит мимо, аккуратно уводя плечо в сторону, чтобы не столкнуться с ним. Рыжему вдруг становится так смешно, что потряхивает плечи, хотя должно быть страшно до усрачки. Это, наверное, адреналин, который волной поднимается где-то из живота и полностью заменяет собой любые другие жидкости. Это, наверное, чувствуют люди, которые смеются после потенциально смертельной автомобильной аварии и задумываются о том, в какую копейку влетит ремонт старого ржавого корыта, корпус которого карточным домиком сложился от удара. Но, может, Рыжий просто сходит с ума — ебнулся окончательно. За ритмичным стуком начищенных ботинок Чэна на полу остается огненный след.

*

Юи косо поглядывает в телевизор, нарезая овощи ровными кружками. Рыжий не может оторвать от нее взгляд. Она выглядит живой, и каждая ее эмоция отражается в микромимике, в движении ее бровей — вверх-вниз, вверх-вниз, совсем как острие ножа, которое беспощадно впивается в плотную мякоть цуккини. Он засматривается на методичные движения ее рук, вслушивается в шик-шик-шиканье, с каким ритмичным тук-тук-тук лезвие встречается с разделочной доской в конце каждого действия. Юи что-то бубнит себе под нос — то ли песню, то ли мысли. На ее бежевой футболке, под воротником, небольшое пятнышко масла. — Мам, — говорит Рыжий, и она поворачивает голову. — Да? Она вздергивает брови, смотрит на него с ожиданием. Почему-то в глазах начинает неприятно пощипывать, и Рыжий часто-часто моргает, надеясь, что она не заметит, но невозможно не заметить что-то, глядя на это абсолютно прямо. Хотя нет. Возможно. Рыжий же умудрялся, всю жизнь умудрялся. Всю жизнь с самим собой — и ни разу самого себя на самом деле не замечал. — Мам, я… — голос сипнет. — Я думаю, мне нужно уволиться из клиники. Он тупит глаза в стол, ожидая удара, а она застывает. Полотенце, закинутое на ее плечо, слабо покачивается, когда пальцы неосознанно перебирают мягкий махровый край. Рыжий почему-то ждет, что она поведет себя нехарактерно — скажет ему, мол, нет, ты что, нам же нужны деньги. Скажет, что зря она с ним все эти новости смотрела, вот ведь, испугался, как щенок. Скажет, что папа был бы разочарован. — Господи, спасибо, — говорит она и, быстро подходя, обнимает его крепко-крепко. Глаза зажмуриваются автоматически, но это не помогает, и слезы упрямо собираются за линией закрытых век. Рыжий обнимает ее в ответ. Вдыхает, как будто от этого зависит судьба всей планеты, запах запеченной курицы и свежих овощей от ее одежды, а еще — свежего полотенца, которое все еще перекинуто через ее плечо и в край которого он утыкается носом. — Господи, спасибо, — повторяет она. Солнце, пробивающееся в кухонное окно, внезапно подпаливает старый ламинат. Да, господи, спасибо. Да, господи, прости.

*

Пустая ВИП-ка не смотрит на него в ответ. Комок в горле достигает размеров карликовой планеты. Ему резко становится обидно и больно, тяжело и злостно, и на секунду, маленькую и короткую, он возвращается в начало своего пути. Линия времени разветвляется еще раз — и он оказывается здесь же, но два месяца назад, и получает выбор. Долгожданный. Заветный и запретный. Уйти или остаться. Он вдруг чувствует себя таким же, как раньше. Словно стоит рядом со старым-Рыжим. И этот человек его пугает. Он от него ждет удара. Это чувство проходит так же быстро, и взгляд фокусируется. Рыжий слабо скалится в пустоту палаты. И в ней внезапно не оказывается ничего дорогого или богатого. Это обычное белое помещение. Чистое и стерильное, с упругим матрасом без постельного белья, с пустой прикроватной тумбочкой. И Рыжий думает только о том, что этот уебок не попрощался. На секунду ему кажется, что Тянь просто сжег за собой мосты. А потом понимает, что он сам и так стоит на нужной ему стороне этого моста. Рука тянется в карман рабочих штанов. Пальцы мягко сминают листок с адресом. Спасибо, про себя хмыкает Рыжий, что на этот раз без ссаной гелиевой ручки.