Закрой глаза, когда начнут стрелять

Он чисто физически не мог представить, что можно чувствовать себя еще более чужим. Он — обшарпанный, побитый, чужеродный — смотрится просто-напросто глупо в этом богатеньком районе, куда заходить по негласным законам улицы запрещено. Таким, как он. Рыжему кажется, что вся его внешность, цвет его волос, мягкая ткань его старой одежды, загнанный и затравленный взгляд его выдают. Что любой прохожий только делает вид, что пялится в телефон или в сторону, когда на самом деле исподтишка за ним, чужаком, подглядывает, нервы натянуты и готовы к атаке. Он повторяет себе: всем на тебя похуй, всем на тебя похуй, всем на тебя похуй. Повторяет, пока водит пальцами по адресу на бумажке. Пока находит этот адрес. Пока смотрит вверх, по линии высотки с выебистыми панорамными окнами. Насколько же все не имеет никакого гребаного смысла. Какого хрена он здесь делает, какого черта пришел сюда, чего вообще хочет — Рыжий не может откопать ответ ни на один вопрос, и ноги сами ведут его к этой сраной многоэтажке. Он думает, что неплохо было бы подняться — наверняка на понтовом лифте с огромными зеркалами — на самый верх, на крышу. Сжать зубы, сделать шаг. Жадно встретить землю со сверхскоростью. Рыжий никогда не был человеком логики. В нем всегда раскрывали пасти четыре стихии, сжимаясь и разрываясь. Огонь шипит от воды, земля впитывает воду, воздух поднимает пыль, пыль разносит пламя — и ничего не остается, кроме грязи. Тепличной логике и домашней рациональности в таких условиях просто не выжить. Но сейчас Рыжий думает, что это нелогично. Скинуться с крыши тяневского дома — нелогично. Да. Вот так. Он прошел слишком долгий, слишком пережевывающий путь. Он вырывал себе внутренности день за днем, день за днем, ебаный день за ебаным днем, и это хуже, чем все девять кругов ада, чем быть раздавленным копытами лошадей всадников апокалипсиса. Это хуже, чем ад, и, если ему уготовано там оказаться, причиной будет явно не суицид. Это нелогично. Скучно. У него есть куда более интересные подвиги, чтобы его пригласили. Поэтому Рыжий вдыхает через зубы. Воздух улицы грязный, бензиново-теплый, и он делает шаг, еще и еще, пока не оказывается рядом с парадной дверью, понятия не имея, стоит ли ему позвонить в домофон, вынести эту дверь или развернуться и сбежать на морально-волевых. Дверь вдруг открывается с мерзкой трелью домофона, и Рыжий хищно следит за каким-то пижоном в водолазке, который выходит из здания, и прошмыгивает мимо закрывающейся двери, как наглый маленький воришка, и чувствует себя уродцем. В пизду это все. Чем быстрее он будет двигаться — тем меньше шансов по итогу реально закончить этот день растекшейся по асфальту бесформенной мясной массой. Поэтому он быстро тычет пальцем в кнопку лифта, переминается с ноги на ногу, пока тот едет. Быстро и яростно вдавливает цифру последнего этажа. Сука. Ебаный пидор. Ну конечно же, е-с-т-е-с-т-в-е-н-н-о, он живет на последнем этаже и ночами любуется видами богатых районов. Ну ладно. Последние два месяца Тянь любовался ВИП-кой. Справедливо. Шах и мат, один-один. Коридор светится теплыми лампами и провожает его какими-то дохрена умными картинами-абстракциями, вывешенными на стенах. Номера квартир мечутся перед глазами, как калейдоскоп, и Рыжего отпускает слишком поздно, уже после того, как собственные костяшки долбят пронзительное тук-тук-тук в его сраную, в его блядскую, в его черную дверь. Смелость внезапно уходит. Злость, кстати, тоже. Рыжий чувствует слабость в коленях, когда слышит звук шагов за дверью. Сука, думает он, оглядывая коридор позади себя. Он не успеет убежать незамеченным. Даже если рванет прямо сейчас, даже если два-три оборота барашка замка дадут ему несколько секунд форы, он все равно не успеет. Коридор слишком длинный, но недостаточно, чтобы набрать нужную скорость и при этом не забуксовать на повороте, плюс ему нужно время на разворот и какой-никакой разгон, и… Дверь открывается. Волосы Цзяня собраны в неряшливый белый пучок-комок на затылке. — Ебаный ёж, — говорит Цзянь. Рыжий зачем-то кивает. Ёж, наверное, реально ебаный. Он удивляется меньше, чем должен. По-хорошему, его должно было — как самый минимум — отшатнуть от двери, но вместо этого он чувствует неприятную злую усталость с легким привкусом первородного ахуя, и они стоят по разные стороны светлой квартиры, просматривающейся за цзяневским плечом, и играют в гляделки. — Во-первых, — наконец-то говорит Цзянь, — я поспорил с Чжэнси, что ты придешь. Он только что проиграл мне килограмм орехов. Во-вторых, я поспорил с Тянем, что ты попытаешься кого-нибудь из нас ударить, поэтому, если ты не хочешь, чтобы Тянь получил килограмм орехов, то не бей меня. Как же Рыжий заебался. — Не собираюсь я никого из вас бить, блять, — рычит он в ответ. — Охренеть, Рыжик! — фыркает Цзянь абсолютно непозволительным в этой ситуации тоном. — Я впервые в жизни выигрываю в двух спорах подряд. И впервые в жизни мы спорили на орехи! Воздух коридора становится невероятно ионизированным, в нем вдруг тяжело дышать, и, когда Цзянь отходит, театрально приглашая его рукой, и Рыжий переступает порог квартиры, та встречает его чем-то свежим, кислородным. Нужным и важным. И ему внезапно не так тяжело чувствовать себя восхитительно чужим среди этого белого-белого дорого-богато, потому что шмотки на Цзяне еще, господи, хуже, чем его собственные, еще безобразнее. Тот как будто надел на себя два бесформенных мешка: один отдаленно похож на треники, второй — кажется, что-то вроде футболки. Рыжий ловит стойкое острое чувство дежавю. От него становится горько. Квартира Тяня похожа на ВИП-ку. Она такая же белая с черными угловатыми пятнами мебели, просторная и обезличенная. Кажется, что общий коридор с этими абстрактными картинами имеет в себе больше личности и смысла, чем эта пустая огромная коробка, в которой слишком много места, безрассудно много места. Цзянь что-то говорит, ведет его в гостиную. Рыжий застывает в дверях, и Чжань, сидящий на полу рядом с диваном в горе каких-то бумажек, поднимает на него взгляд. От его взгляда становится неуютно, потому что фантомное прикосновение его глаз к лицу Рыжего робкое, несмелое, совсем не такое, как Рыжий помнит. Как будто присутствие Рыжего внезапно обезоруживает Чжаня. Тянь улыбается сразу. Этот уебок точно знал, что он придет. В гостиной — широкой, пустой, бессмысленной — повисает тяжелое молчание. Рыжий набирает полную грудь воздуха и говорит: — Вы все — ебаные пидорасы. Ебаные пидорасы какого-то хера все втроем сразу смеются. — Ой! — фыркает Цзянь. — Мы тут как бы боремся со всем подобным. — Я в том смысле, что вы все — ебаные куски ебаного говна. — Тут не поспоришь, — кивает Цзянь. Грудь тяжело вздымается, но клетка его несчастных переломанных ребер расслабляется — дышать получается глубоко, сладко, пресыщенный кислородом воздух со свистом проносится в легкие и впитывается в каждую клетку. Рыжий чувствует себя наполненным до такого критического уровня тревоги, что снова хочется убежать, но потом смотрит на Тяня, а Тянь — на него, и ноги не двигаются, как бы он ни старался (он не старался). Они сцепляются взглядами, как дворовые псины в бою насмерть, но это не борьба, не соперничество, это абсолютное слияние, и Рыжем приходится тяжело отвести взгляд просто для того, чтобы не задохнуться, чтобы не позволить всему — всему этому — вылезти наружу сейчас, в самое неподходящее время. — Шань, — мягко говорит Чжань, вставая с пола. — Я должен перед тобой извиниться. Рыжему стремно слышать это, неуютно до одури. Потому что Чжань — смелый и храбрый, стойкий и живой, а он всего лишь Рыжий. Безымянный, полубездомный, и человек вроде Чжаня ни-ко-гда не должен извиняться перед человеком вроде Рыжего. Но потом он смотрит Чжаню в глаза и видит просто Чжаня. Хорошего и достойного, но простого и все еще человека. И понимает, что да. Охренеть. Сраный Мистер Смелость-и-Невероятность действительно задолжал ему извинения. — Да, — храбро кивает Рыжий. — Должен. Ты мне, блять, в лицо говорил, что это лечение помогает. Чжань коротко кривится. Весь мир вокруг них двоих затыкает пасть — да, даже Цзянь — с громким клацаньем мокрых зубов, и Рыжий чувствует привычное состояние злости и усталости, несправедливости и желания. Да, мать твою. Ему все они охренеть как задолжали. Да, мир вокруг Рыжего не крутится, и никто ему ничего не должен, как и он сам. Но эти говноеды — все трое — разъебали его жизнь, с которой разгребаться придется самому, так что простенькое «прости» могло бы немного сгладить картину. Рыжему незнакомо это чувство. Он всегда его с чем-то путал. Это гордость. Самоуважение. Самолюбовь. Открытая и прозрачная, и он хочет, чтобы Чжань перед ним извинился, потому что считает, что тот не имел права так открыто ему в глаза врать. И это впервые. И это новое. И это приятно. Потому что каждый раз, всю его жизнь, Рыжий беспощадно путал чувство самоуважения и банальной любви со всем остальным — со злостью, страхом, инстинктом бежать. Жалостью. Воем. — Да, — говорит Чжань. — Прости меня. Нас всех. Я всегда видел, что ты хороший парень, и, если ты думаешь, что врать — легко, то ты ошибаешься. Это было сложно и больно, но необходимо. Другого выхода не было. Но мне все равно жаль. Чжаню это дается естественно. Смело и искренне, разрушающе искренне. — Окей, — кивает Рыжий, качает головой. — Окей. Грудную клетку тревожно сдавливает, когда он понимает, что Чжань тоже здесь. Хреново опираться на Тяня или Цзяня, потому что они оба абсолютно опсихопатившиеся идиоты, которых Рыжему не дано понять и рядом с которыми очень легко сойти с ума, перепутать адекватность с манией. Но Чжань — идеально нормальный. Смелый, сильный, умный, добрый, спокойный — долбаный пример для подражания из учебника. И он здесь. С ними. Он тоже делает это. И смотрит на Рыжего так, словно говорит: все хорошо, здесь безопасно, это правильно, это к лучшему. С тобой все в порядке. Ты действительно не болен. Я тоже не болен. Мы в порядке. Веришь? Рыжий верит. — Я рад, что ты здесь, — улыбка на лице Чжаня сдержанная, но настоящая. — И я тоже! — взрывается Цзянь, и мир с громким чавканьем возвращается к жизни. — Я вообще всегда Сиси говорил, типа, да он норм парень, он все понимает, давай его к нам, он все поймет, но этот чертила вообще ни в какую, хотя это же о-че-вид-но. — Это вообще не было очевидно, — хмуро, но беззлобно отвечает Чжань. — Потому что ты слепошара! — А тебе лишь бы довериться каждому встречному. — Не-не, Сиси, я доверяю только тебе, и Тяню, и Шаню, и маме, и тетушке Ли, и… — Господи, заткнись, — Рыжий роняет голову в ладони. Потирает больно переносицу, сжимая со всей силы подушечки пальцев. Косым взглядом осматривает бездушную квартиру, так сильно похожую на ВИП-ку, и надеется, что хотя бы Тяню не было так сложно лежать все эти два месяца в Психушке. Разница, он уверен, только в том, что никто его не заставляет пить таблетки. Свой собственный уборщик, он тоже уверен, у него здесь есть обязательно. Убирает руку от лица. Встречается взглядом с Тянем. — Кофе? — говорит тот. — Пиво, если есть, — отвечает Рыжий.

*

— Вот это из Колонии, которая наша. Там, на самом деле, материалов больше, нам просто их еще не прислали, потому что у Роу много работы. Там еще должны быть какие-то видео вроде бы. Я очень надеюсь, потому что из Колонии достать видосик очень тяжко, но Роу справится, я уверен. Они все сидят на полу в каком-то угловатом кругу, и Рыжий хаотично следит за горой бумаг на полу и вкладками на чжаневском ноутбуке, между которыми тот умудряется методично маневрировать, наизусть зная, что и где открыто, и греет в руках банку пива. За окном — алое зарево заката, вытекающего в сумерки, и он коротко отписывается маме, что гуляет и будет поздно. Он собирается быть поздно. Цзянь со своим растрепанным пучком, скрещенными ногами и горбатой спиной похож на Квазимодо или горгулью, и — Рыжий в который раз убеждается — его даже могила не исправит. Придурок похож на хаос. Хаос этот остро резонирует со спокойствием и сосредоточенностью Чжаня. Противоположности притягиваются, но неизбежно рассыпаются в конце, потому что жизнь так не работает. Но у этих двоих как-то получилось. Чжань методично и терпеливо подбирает бумажки, которые Цзянь раскидывает по всему полу, и снова и снова их сортирует по отдельным стопкам. Его лицо невозмутимое, но на грани вселенского раздражения, как будто он привык, но не принимает. Рыжий в курсе. Рыжий вдавливает спину в сидение дивана, возле которого сидит, и бросает косые взгляды на Тяня. Между ними метр расстояния. Искусственный и рукотворный. Этот уебок издевается. — Роу, — хмурится Рыжий. — Это что, тот мужик? — Да, — кивает Тянь. — Он своеобразный, но четкий и ровный, как стрела. — Стоп, — хмурится Чжань. — А ты откуда его знаешь? — Упс, — Тянь кривит в сторону уголок рта. Рыжий вдруг застывает, надеясь, что без движения он вдруг станет невидимым. Но его и так вроде бы не замечают. Чжань смотрит Тяню в глаза с крепко сжатыми челюстями, и между ними по воздуху пробегают бело-синие ломаные полосы электричества. Хочется задержать дыхание. Даже Цзянь молчит. — Хэ, серьезно? — полурыком говорит Чжань. — Мы же договаривались. — Да, — невозмутимо кивает Тянь. — Договаривались не вовлекать чужих. Но разве он чужой? И правда. Разве? Разве он чужой? Рыжий выдувает воздух сквозь неплотно сжатые губы. Становится некомфортно. Привычное ощущение самозванства короткими разрядами тока бьет в загривок, и он краем глаза следит за реакцией Чжаня. Тот стально смотрит Тяню в глаза, пару раз ездит челюстями — и выдыхает. Сдаваясь. Признавая поражение и неправоту. — Это Джия была, да? — тяжело спрашивает он. — Да, — снова кивает Тянь. — Вы… — голос Рыжего хрипит, и он откашливается. — Вы не знаете, как она? — О, блин, — морщится Цзянь. — Не волнуйся. Моя бусинка в порядке. Ну. В плане. Нет, конечно, но в последнее время ей лучше. Бусинка, блять. — Вы с ней виделись? — спрашивает Рыжий. — Не-а. Нам, ну… прям капец как нельзя было светиться. Прям сильно. Но мне очень хотелось. Мы знаем о ее состоянии через Роу. Он ей там потихоньку помогает, чем может. Честно, я думал, что у меня сердце разорвется, когда там, — Цзянь многозначительно смотрит вверх, — решили, что ее переведут в Колонию. — Он плакал, — Чжань смешно кивает Рыжему. — Я. Не. Плакал, — шипит Цзянь. — Это была скупая мужская слеза! — А потом еще одна, и еще, и еще, и… — Хватит! Рыжий помнит, как думал, что это тоже будет скупая мужская. В первый день, лицом в подушку, закусывая то ли пододеяльник, то ли простынь, то ли собственную губу. Одна-единственная. А потом еще, и еще, и еще. Пока до дрожи в конечностях не разболелась голова. Это совсем недавнее воспоминание почему-то кажется ему размытым. — Вы… — снова, черт его, хрипит. — Можете передать ей, э... привет? Тянь с Чжанем переглядываются, практически не скрываясь. Суки. — Да, конечно, — улыбается Чжань. — Она… спрашивала, как ты там. Я сказал, что все хорошо. — Так и есть, — кивает Рыжий. Так и есть. Так и есть. Так и есть. Именно так и есть. Чжань рассказывает вскользь и бегло, не вникая в глубину, и Рыжий ему за это благодарен, потому что его маленький, как баночка увлажняющего крема, мозг не способен переварить всю эту информацию. Ладно, способен. Просто не сейчас. Сейчас Рыжий слабо свои же мысли переваривает. Таких, как Тянь, было несколько — добровольцы, блин. Камикадзе сраные. Играющие роли пациентов в таких же Психушках, как и их родимая, и на себе испытывающие все самые-самые колеса. Рыжий спрашивает, как им удалось обхитрить психиатров, ведь, ну, психиатры же должны были понять, и Чжань укалывает его ты-что-дебил-что-ли взглядом. Рыжий стыдливо замолкает. Да, дебил, и что? Они, оказывается, брали у них — и у этого долбаного жертвенного мудня — анализы с абсолютно завидной регулярностью, чтобы отследить, как колеса влияют на организм. Чжань пытается ему объяснить в деталях, что и как в желудке-кишечнике-сердце-сосудах-почках-мозгу-если-бы-тот-был Тяня пошло по пизде, но ответ в итоге краток: много чего. И Рыжему хочется разбить этому долбаному жертвенному мудню морду, пока тот не говорит: не волнуйся, солнце, мне повезло, что здоровье у меня как у лошади. Морду разбить все еще хочется, но злость истошно задыхается в осознании: если его, ВИП-щика со здоровьем титулованной конины, организм взвыл от боли, то что происходит с остальными, которым повезло меньше? Рыжий сглатывает эту мысль, пока она не пробралась слишком глубоко, куда он и сам не рискует заглядывать. Таких, как Чжань и Цзянь, было еще больше. Они, в отличие от Тяня, действительно врачи с настоящей квалификацией, и Рыжий бесстыдно спрашивает, как Цзянь умудрился эту квалификацию получить, и все, кроме самого Цзяня, смеются. А потом и Цзянь смеется, признаваясь, что сам в ахуе. Чжань уклончиво — на этот раз из соображений скрытности, а не доступности — говорит, что с документами и прикрытием жопы им помог Чэн, и Рыжий начинает задаваться вопросом, есть ли в мире хоть что-то, чего Чэн не может. Наверное, быть хорошим братом. Он задает абсолютно логичный вопрос, знают ли психушечные врачи, что они занимаются хуйней, и у Чжаня неприятно кривится лицо. Он говорит: сорок на сорок и двадцать. Кто-то искренне верит, что лечит. Кто-то знает, что не лечит, но верит. А кто-то — абсолютный ебаный говноед. Все они — озлобленные, уставшие от злости и отвращения. В конечном итоге и как логика следствия — всем насрать. Таких, как Роу, меньше всего. Всего двое в разных Колониях. Их работа самая опасная, сложная и малорезультативная, но Роу ровный и четкий, как сраная стрела, и ему даже удалось откопать какие-то видео, о которых Чжань не говорит — как будто бы из соображений сохранности рассудка Рыжего целым и невредимым. Наверное, там, на этих видео, последняя стадия лечения. Что-то между оголенным проводом, падающим в теплую ванную, и отсоединенным от питания аппаратом жизнеобеспечения. А еще исследователи в разных НИИ и НИЦ-ах. Да-что-вы-что-вы-биологи, сам-бы-у-себя-отсосал-вот-такой-я-крутой-социологи и о-боже-какой-же-я-мощный-психиатры. И люди — просто люди. Те самые бунтарские города-миллионники и изголодавшиеся провинции. Те, кто получают административки и уголовки, штрафы и сроки. Тянь был прав. Рыжий действительно вслепую не представлял, насколько их много. И насколько это важно. И насколько все действительно это может что-то дать. Надейся на лучшее, готовься к худшему? Рыжий всю свою жизнь надеялся на худшее и худшего ждал. Из соображений минимизации последующей боли. И сейчас, сидя на полу и устало потирая слезящиеся от ноутбучного света глаза, Рыжий чувствует себя равностепенно чужим и своим. В идеально сбалансированной пропорции. Его тело слишком маленькое, чтобы быть полноценной частью, но слишком структурированное, чтобы оставаться просто лишней бракованной деталью. Это Чистилище. Сраное пограничье. Прямо здесь, на теплом — сука, с подогревом — полу квартиры Тяня. Пиво в его руках становится тошнотворно теплым, когда Цзянь и Чжань ретируются в магазин, потому что первому охренеть как сильно всрались честно выигранные в споре орехи. Прямо. Сука. Сейчас. В десять вечера. Рыжий, привыкший к шуму громкой музыки в наушниках, морщится от того, как много октав охватывает голос этого придурка и как сильно превышается рекомендуемый уровень децибелов. — Мы будем минут через десять, — натягивая кроссовки, скалится Цзянь. — Но не волнуйся, Шань, Тяню понадобится всего тридцать секунд. — В подростковом возрасте он кончал себе в трусы с абсолютно четкой регулярностью, — невозмутимо парирует Тянь. — Не спрашивай, почему он мне это рассказывал. Я предпочитаю об этом не думать. Почему-то они говорят о том, как быстро кончает Тянь и как Цзянь кончает в трусы, а уши вспыхивают у Рыжего. Он тяжело сглатывает, когда дверь звонко, все еще без малейшего скрипа, закрывается, обрывая бесконечный поток цзяневского бреда, и они остаются одни. Втроем. Тянь, Рыжий и его банка теплого уже негазированного пива. — Меня тошнит от него, — говорит Рыжий. — Ты про пиво или про Цзяня? — Про Цзяня. — Жаль. Потому что другое пиво я тебе могу дать, а этот придурок, увы или к счастью, пока что в единственном экземпляре, — Тянь усмехается одной стороной рта, клонит голову, чтобы смотреть глубже и под правильным углом. Рыжий неосознанно сжимает пальцы на банке, и та палевно — сучка — хрустит под подушечками. Тянь усмехается. Вскидывает руку и медленно, медленно, медленно тянет ее к Рыжему, все еще опасаясь, что собака внезапно взбесится и откусит ему кисть. Его ладонь, теплая и с длинной линией жизни, мягко ложится Рыжему на затылок, близко к шее. Поза выглядит глупо — Тянь практически на расстоянии вытянутой руки. Рыжий почти говорит ему что-то вроде «подвинься». Придвинься. Стань ближе. Он пальцев на собственном затылке позвоночник бьет мурашками. — Я рад, что ты здесь, — говорит Тянь и добавляет: — Солнце. — Харэ меня так называть, — буркает Рыжий в ответ, стараясь просто, блять, не трястись. Пальцы Тяня на пробу поглаживают черепной бугорок на его затылке, и Рыжий просто молча пытается вспомнить молитву, хоть какую-нибудь, надеясь, что это поможет. Сухой глоток выходит тяжелым и с неприятным вкусом дорогого пива. Язык проходится по внутренней стороне передних зубов, и молчание между ними такое плотное, что, если его ударить кастетом, тот беспощадно погнется на костяшках. Они молчат неприлично — почти невежливо — долго. — Я уволился, кстати, — вдруг говорит Рыжий, удивляя сам себя. Рука Тяня останавливается на секунду, застывает, едва касаясь поверхности шеи. — Правда? — спрашивает. Голос у него подхрипший и бархатный. И в нем столько, сука… столько всего. Всего. Этого. Рыжий слышит в его голосе, в одном-единственном вопросе, столько нежности, и гордости, и радости, и собачьей привязанности. Я собака, ты собака, вдруг думает он. Вместе мы почти упряжка. Почти что маленькая стая. — Да. Сегодня. Рыжий роняет пиво, когда Тянь быстро приближается, сталкивает их лбы вместе, тяжело дышит ему в лицо. Банка практически бесшумно падает на охренительно мягкий черный ковер, и короткое бульк-бульк-бульк выливающегося пива звенит у Рыжего в ушах, когда он пытается вспомнить, что такое дышать. — Пиво разлил, — констатирует Рыжий. — Я заметил. Тело Тяня близко, он сам близко, он сжимает пальцы его затылке, и Рыжий понятия не имеет, куда деть собственные руки и как ими вообще управлять, за неимением лучшего слабо хватая чужие предплечья. Его мозг забывает методички по дыханию, управлению органами и конечностями, и он просто перенапраженно обмякает под жаром чужого тела, поглощает его порами кожи, не в состоянии сглотнуть в то ли слишком сухое, то ли слишком переполненное слюной горло. Тянь его не целует. Он просто сжимает их лбы вместе. И дышит. Его дыхание горячее и почему-то влажное. — Спасибо, — говорит он нечитаемым тоном, сжимая руку за затылке Рыжего. — За что, — без интонации, не полувдохе. Тянь смеется — хрипло и коротко, с закрытыми глазами, прямо ему в лицо. Рыжему хочется взвыть, но он не помнит, как это делается, и нерабочее сердце вдруг начинает колотиться, и кислорода в крови слишком-слишком-слишком много, и ему, кажется, почти что физически плохо. Это плохо на границе с «плохо» и хорошо на границе с «хорошо». Ему хочется зацементироваться в этом моменте. — Глупый вопрос, глупыш, — смехом выдыхает Тянь ему в лицо. Рыжий почти тянется. Сука, опять. Да что ж с ним не так? Он почти успевает злостно спросить: ну и чего же ты ждешь, мудило? Но дверь без скрипа открывается, и Рыжий даже сквозь шум в ушах слышит массивный хруст перекатывания орехов в большом пакете, и Тянь отдаляется не слишком быстро и не слишком медленно, как отдалился бы любой тактичный человек, который не хочет смущать своих друзей лобзаниями со своей второй — нет, нет, нет — половинкой. Цзянь трясет орехами, как маракасами. Рыжему почти хочется поцеловать придурка в лоб в знак благодарности. За отсрочку. За фору. За то, что останавливает. За то, что в следующий ебаный раз Тянь должен будет действовать первым.