Закрой глаза, когда начнут стрелять

Рыжий жалеет о том, что дал придуркам свой номер, практически сразу. В тот самый момент, когда его телефон глухо жужжит в руке ранним солнечным утром, пока он чистит зубы, лениво листая ленту без конца и края. Ему приходит возмутительное формальное сообщение. Телефон говорит, мол, вас, уважаемый Мо Гуань Шань, добавили в чат «два килограмма орехов». Рыжий пытается это сморгнуть. Телефон жужжит сообщениями. Рыжий едва не кидает его в стену. Неизвестный номер [1]: ВСЕМ ПРИВЕТ Неизвестный номер [1]: ДАМЫ И ГОСПЛДА Неизвестный номер [1]: ГОСПОДЖ Неизвестный номер [1]: Да и хер с вами Неизвестный номер [1]: В ОБЩЕМ Неизвестный номер [1]: Я знаю прекрсно что вы сейчас поставите этот чат на беззвук и если вы это сделаете я создам новыцй и буду создаавать новые и новые бесконечно пока вы все не поймете что друзьям нужен чат общий чтобы общаться Неизвестный номер [1]: так что не тратьте свое время Неизвестный номер [2]: Мы можем просто заблокировать тебя, знаешь? Неизвестный номер [1]: ХАХА ХРЕН ТЕБЕ Неизвестный номер [1]: ты думаешь я не смогу купить новых симок Неизвестный номер [1]: ты ошибаешься. Неизвестный номер [3]: О Боже. Неизвестный номер [2]: Согласен Неизвестный номер [1]: рыжичек открой форточку пожалуйста, тут эти двое надушнили Рыжий вряд ли в форточку пролезет. Это будет долгий и неловкий выход из окна. Он почему-то абсолютно уверен, что Цзянь — кто ж еще — абсолютно серьезно будет покупать новые сим-карты до бесконечности, пока не высосет из них всех душу. Он уверен в этом на сто сраных процентов. Телефон жужжит в его руках, и Рыжий, шипя, выключает вибрацию, следя за бегущими — по лезвию — сообщениям. В какой-то момент различать их становится сложно, и — ну, ему приходится. И его невероятно злит, что он безошибочно может определить, где чей номер. Он тыкает на самый очевидный контакт. В графе «имя» пишет «Суслик». Добавляет. Тыкает в еще один. Пишет «Чжань». Добавляет. Над последним контактом его палец зависает и слегка подрагивает. Рыжий сглатывает и всматривается в бессистемный набор цифр, как будто пытается найти в них ответ на загадку. Он хочет подписать этот блядский контакт его именем, но это вдруг кажется слишком интимным. Рыжий чувствует себя дураком. Пишет «Мудень». Добавляет. В чате «два килограмма орехов» Мудень печатает. Это просто пиздос. Мудень: Назови мне хоть одну причину существования этого чата Суслик: МЫ ДРУЗЬЯ Суслик: ЭТОго недостаточно для тебя Суслик: ??? Мудень: Нет Чжань: Для меня тоже. Вы: и для меня Рыжий шикает себе под нос. Ну твою ж мать. Планировал же игнорировать. Суслик: ООО РЫЖИЧЕК ПРИВЕТ Суслик: ШАНЕЖКА Суслик: ну нееееееееееееееет Суслик: ты был моей единмтвенной надеждой не щзадлохнуться в этой духоте Суслик: задохнуться Суслик: КОРОЧЕ ВЫ МЕНЯ ЗАЕБАЛИ Суслик: У этогт чата есть правила Суслик: вам всем нужно с ними ознакомиться Суслик: ща ван сек В чате все ждут. Рыжий тоже ждет, хмуро глядя в экран. Это п-и-з-д-о-с. Суслик: 1) ПРАВИЛО ПЕРВОЕ. Данный чат, созданный Цзянем И, включающий в себя Чжаня Сиси Чжэнси, Хэ-в-жопу-иди-Тяня и Шанежку, создан ДЛЯ ДРУЗЕЙ. 2) ПРАВИЛО ВТОРОЕ. В данном чате разрешено обсуждать ТОЛЬКО ДРУЖЕСКИЕ ТЕМЫ. В дружеские темы НЕ ВХОДЯТ: Психушка, работа, ситуация и все, что связано с Хэ Тянем. 3) ПРАВИЛО ТРЕТЬЕ. Данный чат СТРОГО ЗАПРЕЩЕНО ставить на беззвучный режим. 4) ПРАВИЛО ЧЕТВЕРТОЕ. Нарушение ЛЮБОГО из правил ГРОЗИТ выебыванием ВЕКНИКОМ. Суслик: во Суслик: к завтрашнему дню чтоб выучили наизусть Чжань: Ты же это написал заранее в заметках, а сейчас просто скопировал и прислал? Мудень: Теперь я жду, когда ты сам нарушишь какое-нибудь правило, у меня есть веник Вы: на кой ебаный хуй ты пронумеровал правила и цифрами, и словами Суслик: ЧТОБЫ БЫЛО УБЕДИТЕЛЬНЕЕ Рыжий стыдливо замечает, что все это время сидел на краю закрытого унитаза с зубной щеткой во рту, и тут же остервенело откладывает телефон на стиралку, сплевывает превратившуюся в пену зубную пасту. Это какой-то сюрреализм. Холодная вода отрезвляюще сталкивается с кожей, и Рыжий вслепую давит на дозатор геля для умывания. Он действительно задается вопросом, на кой хер Цзянь пронумеровал правила дважды. — Привет, милый, — улыбается Юи, когда он заходит на кухню. — Утра, — лениво кивает он, садясь за стол и кладя телефон экраном вниз. — Как спалось? — Да вроде норм. А тебе? — Я всегда хорошо сплю. Потому что пью этот мятный чай! Когда ты уже его попробуешь? — Ма-а-м, — искусственно хмурится Рыжий. — Ты же знаешь, что я не пью чай. — Но он правда успокаивает! — Да, и на вкус как жижа из болота. — Хорошо успокаивающая жижа из болота! Рыжий коротко усмехается и немного сонно потирает глаза. Во рту приятный привкус зубной пасты, кожу лица немного стягивает после умывания без крема, и его мозг автоматически просчитывает, сколько у него есть времени на завтрак, прежде чем придется ехать в Психушку. Только вот ему не надо ехать в Психушку. Он там больше не работает. Он там больше, мать его, никогда не появится. — Чем планируешь сегодня заниматься? — мягко спрашивает Юи, ставя перед ним чашку. — Я… не знаю. Он правда не знает. Его привычная жизнь раздолбана в хламину, рутина переломана по швам и гайкам. Прямо сейчас он должен наскоро позавтракать, потом пойти на остановку. Сесть в автобус. Костяшками пальцев прощупать грудную клетку. Вдыхать теплый утренний воздух, пока дорога ведет его к стенам Психушки, и раствориться в ее бетонном скелете на весь оставшийся день. Потом, вечером, он должен вернуться домой абсолютно выжатым и критически пустым. Но ему не надо в Психушку. Ему, на самом деле, никуда не надо. Потому что он несколько дней назад сказал Юну, что увольняется. Одним днем, никаких отработок. Его вечно улыбающееся собачье лицо вдруг стало очень хмурым, и румяные щеки потянулись вниз вместе с исчезающей улыбкой. Юн просто спросил: и ты тоже, да? И теперь ему никуда не надо. Это «никуда» загоняет его в угол. — Сходи прогуляйся. Свежий воздух, знаешь ли, тоже успокаивает, раз уж ты не хочешь пить мой болотный чай, — она подмигивает, и Рыжий фыркает в чашку кофе. — Ты вчера с Тоу вечером гулял? Я уже почти заснула, когда ты пришел, не стала выходить. — Я… — сглатывает Рыжий. — Не, не с Тоу. — А с кем? — щурясь, спрашивает Юи, вчитываясь в его лицо. Вот на кой хер он это сказал? Легко же было сказать, что с Лысым. Это для нее привычно и не вызывает вопросов. Она поразительно хорошо к нему относится, несмотря на то, что они с Лысым вместе спутались с улицей, вместе дрались и вместе бегали. Наверное, ей просто хочется, чтобы у Рыжего был хоть какой-то друг — или она действительно считает Лысого хорошим парнем, потому что сердце ее больше, чем вся гребаная планета. Но Рыжему почему-то не хочется врать. Он не скажет всего, он просто не может, но полуправда все еще лучше, чем ложь. Слова тяжело собираются у основания глотки, и вкус кофе становится неприятно горьким. Черный, без сахара, немного молока. Все как он любит. — Со знакомыми. Мы недавно сошлись. Сидели вчера дома у одного. — Здорово! Расскажи. Они все мальчики? Блять, мам, если б ты только знала. — Ага. — Как их зовут? Блять, мам. — И, Тянь и Чжэнси. Мы с ними… — осекается. — В компании познакомились. — Понятно. А Тоу с вами не было? — Не. Он с ними незнаком. Юи кивает, поглядывая то на его лицо, то на телевизор, то на свою же кружку кофе. Две ложки сахара и много-много сливок. Она улыбается тепло и мягко, и Рыжий готов убить абсолютно весь мир, чтобы видеть эту улыбку чаще. Чтобы видеть ее каждый день. — Понятно, — кивает она. — Знаешь, Шань. Я очень рада, что ты уволился. — Почему? — сглатывает. Она на секунду перестает контролировать лицо, и брови ее коротко ломаются в какой-то тяжелой глубокой тоске. Рыжий знает. Она всегда, все время с самого начала, не хотела, чтобы он работал в Психушке. Теперь Рыжий знает, что неправильно понимал причину. Она пожимает плечами, улыбается: — Мне просто кажется, что это нехорошее место.

*

Сообщения в «два килограмма орехов» превышают весь допустимый лимит. Суслик: Я ПРЕДЛАНГАЮ нам всем СОБРАТЬСЯ СЕГОДНЯ у тяня Суслик: я принеу пиццы Суслик: но только если с ананасами Чжань: Ни в коем случае. Мудень: Я не хочу пиццы Вы: я не приду Суслик: ДА ВЫ Надо мной ИЗДЕВАЕТЕСЬ ЧТО ЛИ Вы: ты можешь, блять, не использовать капс? невозможно читать Суслик: ЭтО мОй СтИлЬ Суслик: ладно, если вы не хотите пиццы, то я приготовлю вам че-нить Чжань: Нет. Мудень: Нет Суслик: Илите нахуй Суслик: из вас никто не умеет готовить, у меня хоть какой-то шанс есть Суслик: нас всех не отравить Вы: говори за себя Суслик: шо Суслик: ТЫ ШО Суслик: Шанежка, ты умеешь готовить? Вы: я, блять, взрослый человек. любой нормальный взрослый человек должен уметь готовить. это база Суслик: О ХУЕТЬ Суслик: ПАЦАНЫ РЕБЯТА БРАТАНЫ Суслик: ШАНЕЖКА УМЕЕТ ГОТОВИТЬ Мудень: Я хочу лазанью Чжань: Лазанья — норм. Суслик: ЛАЗАНЬЯ ЭТО ЧТО Я НЕ ПОМНЮ Чжань: Скажи, что ты шутишь. Суслик: СЕК Суслик: Я погуглю Суслик: я погуглил Суслик: Я ТОЖЕ ХОЧУ ЛАЗАНЬЮ Вы: идите нахуй

*

Он готовит блядскую лазанью. Кухня у Тяня просторная и удобная, с четко выверенной планировкой. На ней удобно маневрировать, места на столешницах хватает с лихвой, но Рыжий чувствует себя неуютно. Неуютно без вытянутой статуэтки кота где-то на верхней полке, без заботливо подписанных баночек со специями, пестрых полотенец, одно из которых неизменно перекинуто через плечо. Кухня Тяня выглядит как экспонат в Икее, и Рыжий ее ненавидит. — А че ты сейчас делаешь? — жужжит над ухом Цзянь. — Соус, — через зубы выжимает Рыжий, постепенно вливая молоко в кастрюлю. — Какой? — Бешамель. Тебе это, блять, говорит о чем-то? — Не, — невозмутимо отвечает Цзянь. — Просто выглядит так, будто кашу варишь, а мы все хотели лазанью. — Ты не знал, что такое лазанья, пока не погуглил. — Я знал! Я просто не помнил. — Ага. Свали уже. Рыжий слышит хриплую усмешку Тяня из-за спины. Ему везет, что эта беспонтовая кухня реально огромная. Если бы Цзянь не шароебился постоянно где-то за спиной, он бы вполне мог готовить в иллюзии полного одиночества. Тянь с Чжанем сидят за барной стойкой, у каждого в руке по холодной банке едва отпитого пива, и солнце, нагло лезущее в квартиру через окно, кусает Рыжему затылок. Он хочет есть, но не пытается готовить быстрее, потому что готовка — это процесс, это искусство, дающее ему четкий путь и конечную цель, но не задающее временных промежутков. Это успокаивает и разгружает голову: томатный запах говядины, молочная пленка бешамеля, хрустящие листы лазаньи. Рыжий, может быть, нихрена не понимает в живописи, классической музыке или арт-хаусном кино, но процесс готовки чувствует больше, чем кто-либо может себе вообразить. Листы, соус, говядина, пармезан. Снова, снова, снова, пока ингредиенты не кончаются. Жар разогретой духовки. Он знает, что это будет вкусно. Без задней мысли сгружает грязную посуду в раковину, выливает на губку моющее и включает воду, когда вдруг пальцы — его длинные и цепкие пальцы — перехватывают запястье. Рыжий испуганно дергается, потому что совсем не слышал, как Тянь подошел, и хмуро на него смотрит. — Че? — Я помою, — говорит Тянь. — Будет честно, нет? Будет. Но это — тоже часть процесса. — Не надо, я сам. — Тебе что, нравится мыть посуду? Рыжий прикусывает нижнюю губу, слегка ее жует. Конечно, мажористый мудак не может себе представить, каково это: мыть посуду, полы, протирать пыль. У него сто процентов — сто, блин, сорок — есть домработница, это даже не обсуждается, и он просто понятия не имеет, насколько магическое действие может оказывать рутинная работа по дому. Как сильно разгружается башка, пока пальцы сжимают губку и вжимают ее в тарелку. — Не нравится, — рыкает Рыжий. — Но это расслабляет. Хотя откуда тебе знать. — Ты и вправду моя прекрасная золушка, ты? Где же твоя туфелька? Рыжий бьет его локтем в область живота, куда-то в печень. Это выходит совершенно не больно, и Тянь смеется ему в спину. Рыжий краем уха, едва различая слова из-за плеска воды, слышит бесконечный цзяневский бубнеж — и трет, трет, трет кастрюлю, в которой варил соус, абсолютно благодарный, что тот успел подсохнуть и едко впитался в плотные стенки. Это — это все — кажется ему невыносимо нормальным. Тяневская кухня, бессвязный поток разговоров за спиной. Лазанья в духовке. То, что он чувствует его взгляд своим затылком. Рыжему неправильно спокойно. Ему не должно быть спокойно. Он должен быть настороже, на привычном перманентном шухере, ожидая лезвия меж лопаток и удара железного прута о затылок. Но это не так, и он безрассудно не ждет замаха руки, пока до блеска моет кастрюлю, пока разговоры за его спиной смешиваются с приятным журчанием теплой воды. Рыжему хорошо. Просто так. Они пьют пиво — темное и вязкое, но почему-то легкое — и говорят о какой-то фигне. Точнее, Цзянь говорит о какой-то фигне, а они все его кидают едкие комментарии. Они не говорят о Психушке, хотя это правило не распространялось на реальность за пределами «двух килограммов орехов», и Рыжий не знает, что по этому поводу чувствовать. Ему казалось, что их жизнь должна быть закручена вокруг этого. Что они должны бесконечно работать, что это их магнум опус, в котором каждый находится по глотку, по самый срез кадыка. Возможно, это действительно так. Оказывается, что эта цель невообразимой важности может не становиться центром вселенной. Оказывается, что люди могут ставить себя на первое место. Они — все три гребаных говноеда — оказываются ненормально живыми. Цзянь рассказывает о их с Чжанем учебе в меде, и как тот ночами заставлял его учиться, и как однажды они напились на студенческой вечеринке, и как в общаге у них была местная кошка, которая почему-то любила Чжаня больше, чем его самого, и это было очень обидно. Чжань говорит мало, но четко и с невообразимым теплом. О том, как однажды они все втроем отправились в поход, попали под адский дождь, заблудились где-то в лесу, и Хуа Би — тот самый сраный мудак, который беспощадно вжимал Рыжего в стену психушечного туалета — застрял на своем внедорожнике в грязи, когда ехал их вызволять. Они с Цзянем цепляются и беззлобно спорят о том, кто из них по итогу нашел дорогу до милой старушки, пригревшей их у себя, пока дождь не закончился. И Тянь говорит. Тянь говорит и смотрит. Почему-то Рыжему тяжело запомнить, о чем его слова. Он слушает звук его голоса. — Это. Просто. Охуенно, — стонет Цзянь с полным ртом лазаньи. — Согласен, — кивает Чжань. — Это реально очень вкусно. Где ты так научился? — Да хз, — смущенно жмет плечами Рыжий. — У нас… ресторан был. У родителей. — Серьезно? — Цзянь подпрыгивает на месте, и Рыжий не представляет, как он только что не выплюнул всю лазанью на стол или кому-то в лицо. — Прям ресторан-ресторан? — Был? — спрашивает Тянь и смотрит в глаза. Голос его неприятным молотком бьет по барабанным перепонкам. Рыжий поднимает на него взгляд, смотрит в знакомое нечитаемое лицо. И осознает, насколько же они ничего друг о друге не знают и при этом знают непозволительно много и непозволительно личное. Рыжий не в курсе, чем занимается его отец, но знает, как выглядит тяневское «хорошо», «нормально», «слабо» и «отвратительно». Не знает, какой была — Тянь однажды вскользь упоминает, что ее больше нет — его мама, но может описать каждый оттенок тоски и боли в бесконечных бликах темнющих глаз и движении губ. Рыжий не в курсе ключевых событий его жизни, формирующих личность, но может назвать каждую бестолковую мелочь, из которых эта личность состоит. Тянь не знает, что отец Рыжего сидит. Что мама, пусть давно уже не плачет, все еще носит под сердцем что-то тяжелое и беспросветное. Не знает, что Рыжий с тринадцати лет не читает книжек, потому что постоянно бегает и рвет глотки. Тянь ничего о нем не знает. Тянь просто видит — насквозь, навылет. И этого достаточно до смешного. — Да, — сжато отвечает Рыжий. — Был. Тянь смотрит. Коротко кивает. Его глаза видят насквозь. Говорит: — У Чэна есть ресторан. «Пантера». — Ты про этот блядушник? — морщится Цзянь. — Он был блядушником, — парирует тот. — Чэн отдал его на время под управление Би, и тот превратил его в какой-то бордель. Сейчас все изменилось. Это почти что приличное место. — Почти что? — фыркает Рыжий. — Да, — жмет плечами Тянь. — Неприлично дорогое. — Как будто бы, блять, это новость. — Ну, когда там за барной стойкой можно было снять проститутку, цены были ниже. — Родной мой, — морщится Цзянь. — Место, которое буквально называется «Пантерой», просто не может быть приличным. Даже почти что приличным. Оно обречено. Его уже не спасти. — Я предлагал Чэну его переименовать, — жмет плечами. — Твой брат такая же упрямая скотина, как и ты, так что я не удивлен, что ничего не вышло. Чжань фыркает в свою банку пива и качает головой. Телефон Рыжего коротко жужжит в заднем кармане, и он берет его в руки, неосознанно отворачивая экран от сидящего рядом Тяня. Мама: Ну что ты там? Вы: норм, а ты? Мама: Пью болотный чай >_< Рыжий мягко усмехается, поглаживая угол телефона большим пальцем. Мама: И уже, между прочим, чувствую, как успокаиваюсь Вы: смотри не растекись лужей Мама: Ха-ха Мама: Ты с кем? Рыжий задумывается, с кем он. Ему хочется ответить что-то вроде «с теми парнями, про которых утром говорил». Или «с И, Чжанем и Тянем». Или откатиться на сто шагов назад и соврать, ответив «с Тоу». Он тяжело сглатывает, бросает короткий взгляд на светлую просторную комнату, на лазанью посреди стола, на медленно теплеющие банки пива. На Цзяня, который похож на чучело с неряшливо завязанными в хвост волосами, соусом на подбородке и свежим пятном на серой безразмерной футболке. На Чжаня, мягко закатывающего глаза, когда Тянь что-то тому говорит. На Тяня. На его расслабленные плечи, острые скулы. Полуприкрытые глаза, и ресницы его откидывают тень на линию щек. Рыжий чувствует себя другом. Частью. Здесь. Вы: с друзьями Вы: не волнуйся Мама: Выпиваете? Вы: просто пиво, мам. мы дома. я сделал лазанью Мама: Ты сделал лазанью ??? О_о Вы: ага Мама: Передавай друзьям привет и скажи, что они счастливчики Рыжий улыбается. Вы: передам — Тебе никто не говорил, что невежливо сидеть в телефоне в компании? — скалится Тянь, пытаясь подглядеть в его экран, и Рыжий моментально блокирует телефон. — Это мама, дебил, — буркает Рыжий. — Передает вам, уебкам, привет. — Твоя мама передает нам привет?! — взрывается Цзянь, и Рыжий морщится от громкого голоса. — Я, бля, тоже считаю, что вы этого недостойны, но передам ей твое восхищение. — Сиси, мама Рыжика передала нам привет! — он счастливый, как собака, и Рыжему практически больно. — Передай ей тоже от всех нас! — Ни в коем сраном случае. Он ждет минуту, две, три, когда бесконечный разговор перескакивает на очередную тему. Косо поглядывает на Тяня, убеждаясь, что тот слишком сильно увлечен подъебываем Цзяня, и берет телефон в руки. Вы: тебе тоже от них всех привет Мама: <33333333333333333333333333333 Вы: такими смайликами уже никто не пользуется, мам Мама: А я слишком спокойна от своего болотного чая, чтобы об этом думать! Рыжий кривовато улыбается и прикрывает глаза. Краешком зрения замечает, как Тянь смотрит на него и видит его насквозь.

*

Рыжему хочется сбежать вместе с Цзянем и Чжанем, когда те собираются уходить, но Тянь в самом буквальном смысле слова удерживает его. За предплечье. Не то чтобы Рыжий старается вырваться — так, для виду, чтоб совсем уж репутацию не терять. — Нам завтра нужно будет пройтись по твоим данным, — говорит Чжань, разминая шею. — Половина твоих отчетов написаны через жопу. — Извини меня, дорогой, половину из них я писал под таблетками. — Вторая тоже не лучше. — Ты просто не способен воспринять мой авторский стиль. Чжань закатывает глаза, дергая Цзяня за шиворот, чтобы тот встал с кровати. Придурок клюет носом последние полчаса, неуклюже сгорбившись на диване, и неряшливый пучок на его башке давно превратился в полный хаос. Даже птицы, строящие гнезда буквально из говна и палок, поморщились бы от этого зрелища. — Сиси, я сплю тут, отстань, — сонно тянет Цзянь, вставая на ноги. — Не дай бог, — фыркает Тянь, вставая, чтобы их проводить. — А, да, извиняюсь, — салютует. — Я забыл, что в твоей квартире есть ты. — Жалею, что когда-то дал тебе ключи. — Я их просрал, — отмахивается Цзянь и широко зевает. — Пока, мальчишки. Завтра спишемся, снюхаемся. — Боже упаси, — рыкает Рыжий, тоже зачем-то вставая и подходя ближе к окну. — На бога надейся, а сам не плошай! Рыжий слушает, как их шаги отдаляются в прихожую, как Цзянь сонно о чем-то ноет, пока Чжань на него не шикает. Звук дребезжащей о стену обувной лопатки. Звук шуршащей одежды. Звук открывающейся без единого скрипа двери. Голос Чжаня: — Я серьезно. Выспись нормально. Завтра нужно будет все проверить и структурировать. — Сэр, есть, сэр. Звук уже закрывающейся. Шаги за собственной спиной. Щелчок выключателя. Рыжий пару раз моргает, стараясь привыкнуть к внезапному полумраку комнаты, разрезаемому светом города из окна. Отсюда действительно красивый вид — рядом стоящие высотки-клоны, бесконечные огни, смазанные, как будто на длинной выдержке, линии движения машин. Стоит отдать мудаку должное — видок и вправду супер. — Ты че свет вырубил? — спрашивает Рыжий, оборачиваясь через плечо. — Подумал, что без света тебе будет лучше видно, — кивает на окно. Рыжий фыркает. Так действительно лучше. Здесь, в тишине, с Тянем на расстоянии вытянутой руки и бесконечно светлым живым городом за окном, Рыжий вдруг чувствует себя потерянным. Голос Чжаня в голове повторяет: все проверить и структурировать. Говорит: твои данные, твои отчеты. Реальность происходящего накатывает на него тяжелым одеялом. За всей этой лазаньей, пивом, разговорами о кошках и ресторанах. За всем этим все еще стоит Психушка. Дышит в спины. В загривки. Волосы от ее горячего дыхания встают дыбом. Его сознание кликает мышкой по кнопке «воспроизвести снова». Файл без начала и конца, весом сотни терабайт, повинуется и играет по кругу. И Рыжий снова оказывается где-то посреди воды, озера, океана. Не видит берегов. Не знает, что делать дальше, что будет дальше и куда ему, брошенному, стоит плыть. Он чувствует, что Тянь на него смотрит. И знает, что это неизбежно. Наизусть и навылет. — Шань, — произносит Тянь. — Скажи мне. Разрешает, совсем как собаке. Я собака, я собака, я собака, думает Рыжий. Признает эту простую истину. Не так уж это и страшно. Главное, чтоб преданная и не кусалась. Чтобы не пришлось усыплять и хоронить. Это доставит много проблем, а Рыжий, честное слово, больше не хочет быть чьей-то проблемой. Голосовые связки натягиваются и лопаются. Он сипло спрашивает: — Что, если нихрена не получится? Тянь выдерживает долгую говорящую паузу. Рыжий в одном шаге от того, чтобы схватить его за плечи, вытрясти из него заветное бессмысленное «все будет хорошо», даже если нихрена хорошего не будет. Даже если это ложь. Нет ничего важнее честности, Рыжий по своему примеру знает. По своему примеру знает, как ложь разрушительна — изнутри и снаружи, для себя и для самых-самых. Но в данный момент, здесь, у панорамных окон, Рыжему хочется, чтобы Тянь сорвал. Это маленькая ложь, крохотная. Она даже не тянет на грех. — Мир не меняется за один рывок, солнце, — мягко, словно говорит с ребенком, отвечает Тянь. — Это всегда огромное количество шагов. Если на одном из них мы оступимся, то просто встанем заново. В конце концов, перед взрывом бомбы нужно потратить много времени, чтобы ее собрать. Да, думает Рыжий. Я на этой бомбе сейчас сижу задницей. Он щетинится: — Во-первых, бомбу, блять, можно просто купить. Во-вторых, твой сраный диплом журналиста не дает тебе права разбрасываться пафосными метафорами, которые, сука, ни на один вопрос не отвечают. Тянь хмыкает, и Рыжий чувствует, как шестеренки в его башке натужно крутятся, пытаясь придумать очередной невероятно остроумный ответ, еще одну кошмарную шутку в копилочку, но тот внезапно как будто бросает эту идею, медленно выдыхает, глядя прямо в глаза. Заткнись. Лучше молчи. Соври. — Шань, — выдыхает Тянь и тянется к его руке своей. Рыжий позволяет. Пальцы Тяня едва-едва теплые, как будто он остывает, и Рыжий аккуратно их сжимает в своей горячей ладони. Придурок зачем-то держит расстояние между ними, и это выглядит как на сраной обложке мелодрамы. Ракурс со спины. Темная квартира, ослепляющий свет живого города-небоскреба из панорамного окна без штор. И они. Стоят, блять, в метре друг от друга, держатся за руки. — Что, — выжимает Рыжий, — если нихрена не изменится? А ты… ты… — Что я? — голос его низкий. Низкий настолько, что Рыжий ежится и крепче сжимает его руку. Рукопожатие интимное, интимнее поцелуя, укуса и секса, и Рыжий вкладывает в него всю свою немую просьбу. Он хочет, чтобы Тянь понял. Хочет, чтобы Тянь сказал это. — Ты — это, бля, ты. — Звучит философски, — хмыкает Тянь. — Заткнись. Ответь на вопрос. — Я не знаю, — отвечает Тянь слишком быстро. Рыжий на него злится практически до истерики. Он больше всего в жизни ценит честность, кристаллическое отсутствие лжи. Его слишком много в жизни наебывали. Тянь слишком много его наебывал, за что все еще не получил заслуженное в морду, и сейчас, когда он просит, молит, выжимает из него еще хоть капельку безобидной лжи, тот внезапно говорит чистую правду, кристальную честность, и Рыжего это злит, и злость иголками вспарывает глотку. Он скалится, вырывает руку, и Тянь пытается схватить его другой. — Шань, — говорит он. Заткнись, сука. Заткнись, заткнись, заткнись, пожалуйста. — Нет, блять, нет, нихуя, — шипит Рыжий, снова вырывая руку и отступая на три шага назад, напрягает плечи. — Ни-ху-я. Хватит. С меня, сука, хватит. Ты меня, блять, втянул в… в это. Рыжий лукавит. Он сам шагнул. Он самостоятельный взрослый мальчик. — У меня, знаешь, все было нормально. Рыжий врет. Они оба это понимают. — У меня все было заебись, а потом появился ты, и… Верхние зубы ездят по нижним. Боковые резцы кусают губу изнутри. — Ты, блять, появился, и теперь говоришь мне свое ебаное «не знаю», нет. Так, блять, не работает. Ты у нас да, ебать герой, супергерой, сраный Супермэн. Братик твой подсуетится, все нормально будет, и, блять, если нихрена не получится, то ты спокойно выкроишь себе блядское время для отношений с девкой, и все у тебя будет заебись. Каждое слово бьет Тяню куда-то в лицо. Не обляпайся, мудило. Это тебе обещанное за весь пиздеж. Часть Рыжего не верит, что он действительно собирается это сказать. Часть, которая годами закатывала его эмоции в асфальт, месяцами-неделями-днями тащила его только на жалком инстинкте выживания, часами травила его головной болью, минутами затыкала пасть и секундами обрывала каждый жадный крик. Часть, которая все время говорила ему, что всем насрать, и ему должно быть насрать, и что у него в этой жизни одна задача — выжить, не объясняя причин и мотивов, и что жить — это для педиков, для мажорчиков, для лентяев. Часть, которая ему повторяет: ты рожден выживать, выживать, выживать. Часть, которая ни разу в жизни не ставила его на первое место в своей собственной жизни, и часть эта досталась ему от нее, от матери, по крови и генетике, он выжрал кусок этого пиздеца в утробе. И отец — отец был якорем, способным их двоих сдерживать от этой бесконтрольной отчаянной жертвенности, но отца нет давно, и они выстроили обоюдно удобную и идеально поломанную систему: он ради нее, она ради него, где никто и никогда не находится в центре. Он, сука, эту часть ненавидит. Он из-за нее проебал столько времени. Он из-за нее вляпался в Психушку, потому что оказался в иерархии ниже выживания. Потому что его блядская несчастная жизнь в выживание превратилась. — Что буду делать я? Если нихрена не получится, что будет, блять, со мной? Эта часть внутри него заходится криком и резко замолкает. Он не слышит даже эха, раньше всегда кошмарно рикошетившего от стенок черепа. Желание жить — жить, жить, жить — центрирует само себя в грудине и начинает расти, впиваясь голодными корнями, и легкие пресыщаются кислородом, и он вдыхает глубоко, жадно до жизни. Он голоднее стаи уличных собак. Тянь непроницаемо смотрит ему в горячее лицо и говорит: — Мой отец был в ярости, когда «спалил» меня. Мне казалось, что он выблюет свое сердце от крика. Я никогда его таким не видел. Хотя я его до этой ситуации не видел несколько лет. И я не смог удержаться. В моих планах было просто выслушать его триаду и молча отправиться в Психушку, но мне было слишком интересно посмотреть на его реакцию. Реакцию, которая при иных обстоятельствах могла бы решить мою судьбу. Это было рискованно, но я все равно сделал. Постарался до него достучаться. Глаза у Тяня грустные. Не тоскливые, не злобные. Они просто грустные, и Рыжему физически тяжело на это смотреть, но он смотрит и ненавидит каждую секунду. Обожает каждую секунду. Потому что может. Может все еще в них смотреть несмотря ни на что. Тянь все еще рядом, и его грусть — честная и искренняя, и она делает его безразмерно живым. Рыжий падает в эти глаза снова, и снова, и снова. Когда там уже ебаная земля? — Я попытался надавить на жалость. Спросил, что мне делать, если отправят в Колонию, посадят на стул, будут накачивать таблетками. Что мне делать? И он ответил. Верхняя губа Тяня неприятно дергается. Рыжий хочет его поцеловать. — Он сказал мне: закрой глаза, когда начнут стрелять. Рыжий хочет. Его. Всего. Это больно в такой же степени, в какой приятно. — И, как бы я его ни ненавидел, он прав. Прости меня за это, солнце. Рыжий не собака. У него нет хвоста, ошейника. Он не ест из миски, стоящей у холодильника. Он не будет слепо брести за хозяином, потому что у него нет никакого хозяина. Просто внезапно хочется быть преданным. Идти следом, потому что так ведут ноги. Реагировать на искусственно знакомые фразы, которые всю жизнь хотел услышать. Рыжий не собака. Рыжий чувствует себя человеком больше, чем способно вместить его тело. Но вместе они все равно почти упряжка. — Это не тот ответ, который я, бля, хотел услышать, — беззлобно и тихо говорит он. — А я этого тебе и не говорил. Гордо вздергивает подбородок, обводит лицо Тяня глазами жадно и медленно. Рыжий заебался. Бояться и бегать, выживать и молчать. Искать спасения в одних, смелость в других, энергию в третьих. Рыжему наконец-то хочется быть целым. Одним целым с самим собой, не тратя годы и годы на попытки собрать уродливого трансформера из груды бракованных деталей. Рыжий свой. Рыжий живой. Рыжий здесь. А все остальное пусть идет нахуй. — Ну и чего ты ждешь, мудило? — говорит он смело и низко. Его беспардонно красивые глаза расширяются, а потом сужаются, и он совершенно не улыбается, даже по-скотски. Рыжий слышит рваное подобие выдоха с расстояния в один метр и не сдвигается ни на секунду, впитывая его, впитывая каждое полусекундное движение челюстью — и как у Тяня поднимается и оседает кадык, когда он сглатывает. Я тебя так сильно ненавижу, думает Рыжий. Тянь делает один шаг, всего один шаг, и Рыжий больше не может контролировать свое тело, стоять на своем и кусаться, даже если челюсти клацают со всей силы. Еще два рваных бессознательных шага, и Рыжий чувствует спиной через футболку холод оконного стекла, этого блядского кича от потолка до самого пола, и холодные руки, впивающиеся пальцами по обе стороны его талии. Что уже никогда не забуду. И это пиздец. Бесповоротный и без поворотников, и Рыжий в этом пиздеце свой до одури, идеально вписывающийся, принимающий, понимающий. Он погружает пальцы в этот пиздец по третью фалангу, сжимает изнутри, и волосы Тяня пахнут чем-то вроде охрененно дорогого шампуня с орхидеей и мятой, но любой этот искусственный запах перебивается хвоей, и как же приятно не бежать и не получать ветками по лицу, не стирать ноги о корни. Тянь мокро ведет губы по линии его шеи, кусаясь больно и голодно, как будто и в самом деле хочет его сожрать, и Рыжий, мать его, не против. Прямо сейчас он готов вложить все свои навыки готовки, чтобы красиво себя сервировать. Он сжимает собственную челюсть в такт сжимающимся на своей же коже зубам Тяня, чтобы генерирующийся в горле стон не вылетел, потому что слишком много, блять, чести для этого уебка. А потом Тянь его целует, вдавливая в окно, и это тоже летит в пизду. Он мычит ему в рот, цепляясь одной рукой за плечо, а другой где-то в районе шеи, и внезапно кажется, что Тянь вдавит его в стеклопакет окончательно, что тот не выдержит и они через полсекунды кричащего треска окажутся в свободном падении. Окно стоит столбом, немного поскрипывая от контакта с одеждой и кожей, не лопается и трескается — так какого же хрена Рыжий чувствует, что он падает? — Блять, — полурыком выдыхает Тянь ему в рот. — Я сейчас с ума сойду, — смеется. Он звучит почти изумленно, как будто сам не верит, и это что-то выгибает в Рыжем, заставляет позвоночник искривиться навстречу чужому горячему телу. Движение это короткое и неуклюжее, потому что спина его прижата к окну, а между его торсом и телом Тяня расстояние с трудом измеряется в атомах. — А тебе нравится, когда я разговариваю, да? — прямо, сука, в ухо. — Херню несешь, — кусается Рыжий, но его сука-спина снова выгибается, и Тянь знает. Конечно же. Конечно, знает. — Мне нравится, что ты не хочешь это признавать, солнце, — шепчет Тянь ему прямо в ухо отвратительно низким голосом, и Рыжий готов поклясться, что он падает. Он жмурит глаза, закрывает рот плотно на всевозможные замки, но стон все равно вырывается каким-то глубоким гортанным звуком, выходит вместе с воздухом через нос, это, блять, похоже на всхлип, и Тянь знает, он знает, он продолжает, сука, и Рыжий готов убить его, убить себя, убить весь гребаный мир. — Ну же, признайся. Признайся, что тебе нравится. Рыжий хочет послать его нахуй, но Тянь подается бедрами вперед, вжимая его тазом ближе к себе и ближе к пропасти, и Рыжий шипит, как кот, которому наступили на хвост, едва не переходя на выкрик. В его глотке не остается ресурсов, мозг забывает половину алфавита и абсолютно все цифры, и вместо привычного и теплого «пошел нахуй» из его рта куда-то Тяню в шею вырывается скулящее: — Ах, бля… Он думал, что выкрутить максимум на еще больший уровень невозможно. Это логическая ошибка. Но в Тяне нет логики, абсолютно никакой, в нем есть только природа, которую человек не может подчинить. Его срывает еще больше — до невообразимого. Он больно вжимается в Рыжего — до невообразимого. Он рычит ему в шею — невообразимо громко. Он горячий, как ад. Рыжий плавится, как в аду. За все свои грехи. — Хочу тебя, — бормочет Тянь ровно в ухо. — Хочу тебя, хочу тебя. Воздух застревает в глотке, и Рыжий почти давится. Ему хочется кашлять, но он не помнит, как это делать, и по итогу просто давится высоковольтным электричеством, жаром, своим дыханием. — Я хочу тебя, — говорит Тянь. Рыжий не знает, откуда в нем вдруг берется столько смелости. Вспышка озаряет абсолютную темень его сознания, и он шипит яростно и громко: — Если хочешь, то хватит, сука, ныть. Бери, блять. Тянь берет, не оставляя ничего взамен и на сдачу. Рыжий через какое-то сверхскоростное движение находит себя вжатым в кожаную поверхность дивана, чувствуя скользящие пальцы по собственному торсу, как на несколько секунд становится абсолютно темно, когда Тянь стягивает с него футболку. Голую шею щекочет мягкий плюшевый плед, смятый где-то на краю дивана. Он лежит на спине, и обе руки Тяня — с двух сторон от его головы. Тянь нависает над ним, практически сидя сверху, и волосы покачиваются в слабом сквозняке комнаты. Заебал. Нытик ебаный. Рыжий впивается пальцами ему в бока, больно и до шипения, и тянет на себя, впечатывает себе в торс, тело Тяня тяжелое, как еб твою мать, и удар груди о грудь практически выбивает из него воздух. — Блять, — хрипит Тянь. Рыжий кусает его в шею, повинуясь абсолютно животным инстинктам поглощать и рвать, и Тянь, сука, стонет ему в ухо. Стон хриплый, глухой, протяжный. На грани боли, на границе абсолюта. От этого стона все перекручивает внутри живота, его кишки подступают к горлу, обвивают сердце, и Рыжий ничего в жизни сейчас не хочет так сильно, как снова услышать этот блядский звук. И он кусает еще. И Тянь снова стонет, матерится ему в шею. Рыжему хочется кричать ему в лицо. — Шань, — хрипит. — Скажи мне, чего ты хочешь. Рыжий рефлекторно фыркает на эту глупость, потому что он не знает, понятия не имеет, чего именно хочет. Он хочет его. Полностью. Внутри, под кожей, за плоскими пластинками ногтей. Рыжему хочется прощупывать его в выпуклостях собственных вен, в движении собственного кадыка. Ему, честно, наплевать как. Ему все равно. Похуй. Абсолютно. Он на грани абсолютного принятия. Тянь подается бедрами вперед, и их члены соприкасаются через одежду, и Рыжий его сука, ненавидит. — Похуй, — рычит он ему в шею. — Похуй, блять, мне похуй. — Нет, — бодает Тянь его голову. — Так не работает. Скажи, чего ты хочешь. Рыжему смешно, но не до смеха. — Ты конченый? — рычит он. — Мне похуй, блять, говорю. — Шань. Тянь снова упирает руки по обе стороны от его головы, делает слабое отжимание, и Рыжий чувствует себя пусто, когда чужой крепкий корпус отрывается от его собственного. Мудак, кстати, все еще в футболке. Хрень полная. Рыжий упрямо тянет руку к краю черной ткани, чтобы стянуть эту беспонтово дорогую тряпку, но Тянь перехватывает его руку. — Я серьезно, — говорит он. — Я, не поверишь, тоже. — Мы не продолжим, пока ты не скажешь. Сука, сука, сука. Скотина. Рыжему хочется завыть, и он практически это делает, успевая захлопнуть пасть в последний момент. Бедра его инстинктивно подаются вперед, и движение выходит смазанным и бесполезным, потому что Тянь сжимает его своими ногами, и Рыжему как никогда хочется вмазать ему по морде. Этот мудак хочет, чтобы он сказал это. Произнес вслух. Через рот сказал то, чего не может при всем желании произнести в своей же башке. Но сопротивления в Рыжем — полтора процента из ста, а в глазах Тяня все упрямство сраного мира. Он его ненавидит. Как же он его ненавидит. Как же он его, мать твою, хочет, и у Рыжего оскаленно дергается верхняя губа, и он выжимает шепотом-рыком: — Тебя. — Это довольно очевидно, — кивает он с мудацкой усмешкой. — Конкретика, солнце. Да Рыжий не знает. Он абсолютно не в курсе. Он абсолютно в ахуе, что на данный момент уже пережил знакомые ему поцелуи-много-мало-языка. Он знает принцип. Не настолько тупой. Прекрасно понимает, как все работает. С распирающим чувством осознает, что хочет. Этого. Чего-то. Чего-то, сука, конкретного. Уебок просит у него конкретики. Рыжий просто не может сказать это. На полсекунды он вылетает из реальности. На полсекунды возвращается страх, боль и тревожность — они все втроем виляют хвостами, встречая хозяина, который оставил их одних в закрытом пустом доме. На миллисекунду у Рыжего трясется губа, и он ничего не видит. Страх, боль и тревожность принюхиваются, скалят голодные пасти. Они не узнают запах хозяина. Он перемешан с чем-то чужим. Еще на полсекунды Рыжему становится смешно. Смех застревает в глотке. Ему не суждено выбраться на поверхность. Ему хочется вжать ладони в лицо, указательные пальцы — в глазные яблоки, и тереть, тереть, тереть до бензиновых пятен. Надо же. Вот как. Вот так. Два месяца. Два месяца — и все с ебаных ног на блядскую голову. Два месяца назад — ладно, уже чуть больше, но это не оправдание — он ехал в Психушку на автобусе, костяшками пальцев прощупывая область солнечного сплетения, чтобы потрогать пальцами привычное чувство тревоги. Настроение у него было нормальное. Не без говна, но нормальное, хорошее даже. Два месяца назад тупоголовый Ксинг сказал, что ему нужно будет убираться в ВИП-ке, пока Мэй в отпуске. Сейчас, два месяца спустя, Рыжий хочет, чтобы Хэ Тянь его трахнул. Финальный босс. Пошла ты нахуй, Мэй. Какого хуя ее отпуск вообще длился так долго? Рыжий краснеет до кончиков ушей, его лицо горит, как будто в голову только что прилетела ракетница. Ему хочется, хочется, хочется, и это катастрофически тяжело признавать, а произнести вслух — шансы стремительно рвутся к нулю. Сраная безвыходная ситуация, и Рыжий глотает жалостливый компрометирующий всхлип, смотрит Тяню в лицо. Он рассеянно думает, что можно — боже — ограничиться руками. Можно — боже, господи, блять — заткнуть наконец-то свой грязный рот абсолютно новым способом. Можно… здесь фантазии-альтернативы заканчиваются. Суть одна: варианты у Рыжего есть. Но это не то, что ему надо. Это вдруг — совершенно внезапной вспышкой — кажется ему не совсем полноценным. А он целостный. Он собранный. Он склеенный. Ситуевина — пиздец. Уебок реально не двинется, пока он не скажет. Он реально. Всерьез. Это два соразмерных зла: сказать и остановиться. Рыжий уже выбрал. Просто старается прикинуть, как это сформулировать, чтобы не звучать как в дешевой порнухе. — Скажи это, — голос Тяня падает куда-то за грани хрипа. — Скажи это, Шань. Сука. С-у-к-а. — Скажи это, и я сделаю. Я сделаю все. Все, что угодно. Завтра ему будет стыдно. Но это проблемы завтрашнего Рыжего. — Говори. Господи, прости. — Завали свое тупое ебало, — яростно рычит Рыжий, — и, блять, трахни меня уже. Это ровно так же, как в любом плачевно дешевом порно, но, видимо, Тянь только такое и смотрит. Потому что он снова рядом, близко, грудина к грудине, и его мокрый язык хаотично облизывает зубы, и он горячий как лава, соленый от пота, хвойный от леса, и — господи, Рыжий не успевает захлопнуть пасть. Челюсть заклинивает, она не слушается. Он хрипло стонет в пустоту наэлектризованной комнаты, и несправедливо сильные бедра Тяня вжимаются в него, и эти его блядские брюки сраного черного цвета — бесполезная трата дорогущей ткани, и они, мать его, мешают. — Ты такой красивый, — выдыхает Тянь ему в шею. — Идеально красивый. Рыжий запрокидывает голову и беззвучно скулит себе же в глотку. Почему кажется, будто его уже выебали? Так и должно быть? — Такой красивый, — повторяет Тянь как мантру. Его длинные пальцы тянутся вниз, царапают кожу, и Рыжий выгибается. Каждый. Гребаный. Раз. Это, наверное, нормально — абсолютно вменяемая физиологическая реакция, противодействие действию, но Рыжий чувствует себя кристально обдолбанным, как под солями, травой и мефедроном, перемолотыми и синтезированными в одну таблетку, и пальцы Тяня поддевают шлевки джинсов, пальцы Тяня расстегивают пуговицу и тянут вниз язычок молнии, и каким-то образом — через щелчок и движение бедер — Рыжий оказывается в одних боксерах, таких же черных, как сраный кожаный диван или тяневские глаза. Тянь опускается ниже, целует его в районе груди смазанно и мокро, с зубами. Собственное тело Рыжего пугает. Он этот страх глотает вместе со стоном. — Бля, — выдыхает он и откидывает голову, жмурит глаза. — Подожди. Рыжий не успевает открыть глаза, как Тянь слезает с дивана, исчезает где-то в разрезанной светом города темноте квартиры. Рыжий радуется передышке, возможности собрать мысли в кучу и тело в мясо, но или он теряется в пространстве и времени, или Тяню действительно хватает пары секунд, чтобы вернуться назад, оказаться у его ног. Тот сжимает что-то в руках. Рыжему вдруг кажется, что это палка. — Полагаю, — хищно скалится этот мудак, — что спрашивать тебя о том, занимался ли ты этим раньше, бессмыс… — Заткнись, — рычит Рыжий и откидывает голову, взгляд вязко мажет по потолку. — Эй. К лицу прикасается теплая ладонь, и Рыжий приподнимает голову, чтобы посмотреть на Тяня. У него красивые глаза. На самом деле, самые обычные на свете. В разрезе, в срезе, в цвете радужки и диаметре раздолбанного зрачка. Но они самые-самые красивые из всех, что Рыжий видел в своей жизни, а Рыжий — из тех гребаных сентименталистов, которые всегда замечают глаза любого встречающегося человека. Пусть и всегда избегает зрительного контакта. — Расслабься, — говорит Тянь, наклоняясь ниже, нависая сверху, целуя мимо скулы. Тело Рыжего упрямо напрягается в ответ, когда рука Тяня стягивает его боксеры, и собственная нагота ощущается кричащей и громкой, но Тянь что-то шепчет ему в ухо, и Рыжий двигает ногами, скидывая боксеры куда-то к чертям собачьим с дивана, и оказывается абсолютно обнаженным, и придурок пихает ему под поясницу какую-то подушку, значения которой придавать не хочется. Тянь полулежит сбоку, упирая острие носа в нежное местечко под ухом Рыжего, и ведет пальцами по его торсу издевательски медленно и нежно. Он без футболки — видимо, потерял ее где-то в промежутке. Он, блять, без штанов, и вот этого Рыжий уже конкретно не помнит. Кожа у него бледная, нетронутая солнцем, с красными пятнами у основания шеи, и Рыжий жрет его взглядом, не чувствуя вкуса. — Закрой глаза, — говорит. — Закрой глаза. Рыжий закрывает. Ожидает выстрела. Он не наступает. Чувствует только пальцы Тяня, которые скользят по его выпирающим тазовым косточкам, вдоль бока, мажут в районе лобка, и член Рыжего дергается вместе с электрошоковым движением бедер. Какой-то щелчок и звук давления на пластик. Рыжий не видит, что происходит, только чувствует, как рука Тяня пропадает с его тела. — Расслабься, солнце, — шепчет Тянь ему в ухо. — Я, бля, не напрягаюсь. — Значит, не напрягайся еще больше. Рыжий недовольно фыркает, крепче жмурит глаза до белых расплывающихся точек — и вдруг снова чувствует пальцы Тяня, только теперь мокрые, холодные и липкие. Только теперь они между его ягодиц, подушечки не ощущаются под липким коконом смазки, и тело Рыжего напрягается как перед ударом, которого не поступает, уже в который раз не поступает. — Расслабься, Шань, — шепчет. — Это всего лишь я. Всего лишь. Этот придурок всерьез говорит про себя так — всего лишь. Рыжий чувствует давление, непривычное и неприятное, и гребаные длинные и тонкие тяневские пальцы в контексте его собственной задницы кажутся совсем не такими тонкими, но все еще такими же длинными. Давление усиливается, оно ощутимое, но терпимое, и Рыжий захлебывается куда-то в самого себя же, выдыхает рвано и жадно, жмурит глаза. — Да, вот так, — хрипит Тянь в висок, или в щеку, или в шею. — Вот так. Давление крепчает все больше и больше, и Рыжий старается не думать, что сейчас пальцы Тяня — один по крайней мере — буквально внутри него, потому что это мысль слишком. Слишком. Она за гранью. Его возможностей мыслить, за гранью его возбуждения. Это внезапно охренеть как горячо, и Рыжий на безусловном рефлексе двигает бедрами вниз, и давление увеличивается резко и жадно, как его собственный рычащий выдох. Боже, какой же ты пидор, Шань, думает Рыжий совершенно искренне. Сам ты пидор, Шань, отвечает ему внутренний голос. Внутренний диалог окончен. — Тише, — шепот в щеку, скулу. — Хотя мне, честно говоря, даже лестно. — Иди, — задыхаясь, — нахуй. Тянь хмыкает, этот звук приятно вибрирует в районе лобной доли, и Рыжий упрямо и экспериментально двигает бедрами еще и еще, понимая резко и четко, одним взрывом гранаты, что дискомфорт терпимый, что он постепенно сменяется чем-то еще, непохожим на удовольствие, но не связанным с болью. Тянь двигается в нем быстрее, и от второго пальца натяжение вдруг становится слишком сильным, и Рыжий сжимает зубы, заставляя тело подчиниться и расслабиться. Оно — совершенно внезапно — его слушается, и это чувство, это блядское непонятное чувство без имени и названия усиливается, нарастает, скручивает что-то, тело становится мягким, ебаный в рот, что с ним происходит? — Ты такой красивый, солнце. Красивее солнца. Рыжий упускает момент, когда движения Тяня становятся ритмичными, в по прямой нарастающем темпе, и он уже не в курсе, сколько в нем фаланг, просто знает, что прямо сейчас, прямо здесь, спустя два месяца погони, Хэ Тянь трахает его своими длинными пальцами, и это самое неопределенное чувство на планете, что-то между криком и воем. Мэй, реально — иди в пизду. Это продолжается долго, секунды-минуты-часы-недели, и в какой-то момент его мозг не может зафиксировать ни одного по-настоящему болевого сигнала, только чувство неадекватной наполненности, которую его тело принимает, забирает. — Шань, — полувдох-полустон. Полунормальный. — Давай, — собственный голос отчаянно тонет в хрипе. Тянь резко оказывается сверху, между его ног, и Рыжий слышит шуршащий звук разрываемой маленькой упаковки, и запах соли смешивается с синтетическим запахом смазки. Тянь сверху, сидит у него на бедрах, и тело его соприкасается с телом Рыжего абсолютно гармонично, как влитое. Чуть выше лобковой кости возбуждение скатывается в плотный тугой комок, когда Тянь шире раздвигает — блять — его ноги, пристраивается между и снова опускается, нависая сверху, дыша в лицо. У Рыжего скручивает живот, как будто желудок обращается в спираль. — Это всего лишь я, — говорит Тянь, и Рыжий чувствует мокрое аккуратное прикосновение между ягодиц. — Ты — это нихрена не всего лишь. Это больно. Это больно как ебаный пиздец. Ноги Рыжего сжимаются где-то в районе талии Тяня, и вдоль позвоночника идет импульс прямиком в пульсирующее тело тройничного нерва. Он сжимает зубы, сжимает руки на чужой широкой спине, шипит и рычит сквозь зубы. Двигает бедрами в попытках убежать от ощущения, но только глубже толкает Тяня в себя. Это ебануться как больно, медленный толчок ощущается разрывом, и звуки, которые он издает, слишком сильно похожи на хныканье. — Тебе нужно расслабиться. Я не двигаюсь. Нужно просто привыкнуть. — Больно, — открыто хнычет Рыжий, — просто пиздец. — Это я, Шань. Я. Я не сделаю тебе больно. Ты уже делаешь, мудак, прямо сейчас, думает Рыжий. Но люди же этим действительно занимаются — санитары в Психушке то и дело описывали в подозрительных подробностях, как эти «говномесы ебутся в очко» и в каких позах. Рыжий чувствует тяжелый укус внутри грудины, который ощущается как крик: ты слабый, слабый, слабый. Он пытается, искренне пытается расслабиться, но тело сопротивляется, сжимает мышцы, и это наполовину похоже на позыв в туалет, а наполовину на ебаный пиздец, и с каждой секундой медленного движения Тяня внутрь него становится только больнее, и от этой боли возбуждение теряется, смазывается, стирается, в этом нет абсолютно ничего приятного. — Блять, ах, сука, — рычит Рыжий, до крови закусывая щеку изнутри. Он прекрасно знает: если что-то невыносимо сильно болит в самый неподходящий момент, нужно ебнуть в любое другое место. Так, чтобы от боль от удара была яркой, но быстрой. Мозг глупее, чем хочет казаться. Мозг зарегистрирует и приоритезирует новую вспышку, заглушая ощущения старой на время, необходимое ровно для того, чтобы слинять в безопасное место. — Открой глаза, — говорит Тянь спокойно и ровно. Это звучит, как то самое «ебнуть». — Да иди ты на... — не успевает договорить, и Тянь его отрезает, кладя ладонь на щеку: — Открой глаза, Шань. Посмотри на меня. Я хочу тебя видеть. Рыжий сопротивляется долгих несколько секунд, потому что на сто сорок пять процентов уверен, что реальность встретит его выстрелом. И она встречает. Выстрелом его глаз-стрел, глаз-абсолютов, глаз-аксиом. Выстрелом его зрачков, которые похожи на снайперские точки, направленные точно в центр лба. Брови Рыжего ломаются так резко и громко, что он практически может это услышать. — Смотри на меня, Шань. Только на меня. И Рыжий смотрит. И Тянь медленно двигается. И Рыжий не закрывает глаза, даже когда от тянущей безразмерной боли зрение начинает подтекать и лицо его — самое-самое — становится нечетким. Когда хочется захныкать и сжаться, убежать — он не закрывает глаза. Он смотрит. Он, кажется, даже видит. Тянь смотрит в ответ, двигает бедрами настолько плавно, что его движения лишь едва колышут воздух. — Только на меня. Рыжему хочется сказать: да. Но слова — бестолковая хрень, если они не изо рта Тяня, поэтому он молчит, закусывая внутреннюю сторону щеки. На какой-то долгий — столетний, как война — момент он теряется и не чувствует ничего, ничего, кроме глаз, не видит. На какой-то момент ему нихрена в жизни больше не надо. Этот момент ощущается как счастье. Он как счастье на вкус и запах. Но момент проходит, и Рыжий встречает ощущения своего тела с каким-то гортанным звуком, не понимая, сколько прошло времени, стараясь понять, где именно он чувствует боль. Она где-то есть, тупая и ноющая, лишенная всяких острых углов — и она действительно просто есть, терпимая и выносимая, вполне себе адекватная, и, кажется, возбуждение абсолютно ненормальным образом постепенно возвращается, скручивает и сдавливает. Рыжему на секунду становится страшно, что что-то идет не так. Пока он не замечает, что Тянь двигается увереннее и совсем чуть-чуть быстрее. Мозг фиксирует движение беспорядочно и глюками. Вместе с беззубой болью и адским давлением, безразмерной наполненностью, странным ложным позывом там есть что-то еще. Что-то. Что-то скомканное внизу живота. Что-то, ползущее вверх по позвоночнику. Ладонь Тяня перемещается с его щеки, пальцы теряются в отросших волосах, мягко тянут, и чувство это — что-то — становится еще сильнее. Оно чужеродное, но очень и очень знакомое. Идеально чужое и неидеально свое. — Смотри на меня, — говорит Тянь, и Рыжий понимает, что куда-то увел взгляд. Рыжий смотрит. Из-под зубов вырывается что-то, похожее на стон. — Только на меня. Он пропускает какой-то особенно резкий и острый толчок, и первая реакция — выматериться на Тяня, укусить его куда угодно, сжаться вокруг него болезненно и клейко, но от этого толчка что-то внизу живота разливается тянуще-приятно-неприятным чувством. И вот это — это абсолютное новое, Рыжий никогда подобного не испытывал, он понятия не имеет, как это описать и назвать. Что-то на грани наполненной боли, болезненной наполненности. Что-то. — Вот так, вот так, — шепчет Тянь. — Смотри, смотри, смотри. Сердце заходится отчаянным кашлем-воем. Рыжий выгибает спину, и это меняет положение его тела тем самым невыносимым образом, когда еще один толчок снова куда-то бьет, и Рыжий захлебывается, задыхается, выжигает у себя в теменной зоне, запоминает эту неадекватную смесь ноющей боли, давления и этого. Этого. Его. — Я хочу тебя, — сбито хрипит Тянь. — Хочу тебя. Больше. Полностью. Всего. — Бери, блять, — и добавляет совершенно искренне: — Пожалуйста. Тянь берет. Ублюдка дважды просить не надо. Он берет его оглушающе ярко и ослепительно громко. Рыжий не в курсе, как именно он это делает — как умудряется балансировать между резкостью и плавностью, болью и не-болью. Как у него получается это, сука, делать — трахать его с нарастающим темпом, на грани высокой скорости, при этом не делая больнее, чем Рыжий может вытерпеть. Он не знает, не знает. Ему похуй. Похуй. Это становится невыносимым в самом катастрофическом смысле этого слова. Рыжий даже не пытается контролировать свой рот — из него сами по себе уже не вырываются настоящие стоны, только хрипы-пародии, собачий скулеж. Что-то между. Между «еще, еще, еще» и «я больше не могу, не могу, не могу». — Ты такой красивый, — в ухо. — Ты просто такой потрясающий. Весь. — Блять, Тянь… Узел внизу его живота разрастается, как опухоль. Рыжий практически может почувствовать метастазы где-то в почках и кишках, в обход печени. Ему практически до истерики хочется больше, или чтобы это никогда не кончалось, или чтобы это закончилось прямо сейчас и самым феерическим способом. Это больно, но только на физическом уровне. А на любой физический уровень Рыжему насрать. Он не боится боли. Он вообще нихрена не боится. — Давай, скажи это еще раз, — голос Тяня низкий и темный. — Скажи мое имя. — Сначала, блять, заслужи. Глаза Тяня расширяются в абсолютно очаровательном шоке. Через секунду этот шок полностью застилается вязким густым туманом. Еще через одну — он улыбается, и улыбка эта похожа на волчий оскал. Ровно через три зубы впиваются в шею мокро и мягко, и Рыжий больше не может держать глаза открытыми, потому что они беспощадно закатываются под веки, и Тянь, кусая уже куда-то под ухом, втрахивает его в кожаную обивку дивана — господи, может, через год, или два, или на смертном одре Рыжий все-таки наберется смелости и спросит, как вообще возможно миксовать скорость и плавность, страсть и нежность, не заходить за полосу его возможностей, при этом делая все абсолютно невозможным. Когда-нибудь Рыжий спросит. Просто потому, что мудак ни в коем случае не должен унести эту тайну с собой в могилу. Она должна стать ебаным достоянием человеческого рода. — Ну что, заслужил? — шипит Тянь ему в ухо. Рыжий думает: да. Единственная проблема в том, что он больше, кажется, не умеет говорить. — Давай, солнце, — пальцы с затылка Рыжего перемещаются на горло, легко давят. Он замедляет темп. Сжимает пальцы на горле. Ебаная скотина. Я тебя ненавижу, ненавижу, ненавижу. — Сука, блять, Тянь, Тянь, Тянь, — это больше похоже на мольбу, чем Отче Наш. Господи, прости его. Пожалуйста. Ради всего святого. Тянь скалится, его зубы непозволительно белые и неострые, но Рыжий знает, как больно они могут впиваться куда-то в яремную. Темп нарастает, но недостаточно, и Рыжий шипит от злости, стараясь самостоятельно двинуть бедрами, потому что внезапно — охренеть — ему становится недостаточно, ему хочется больше, еще и еще. Этой боли, давления и чего-то. Сука, его. — Тянь, — жмет он через зубы. — Сука, прекращай. Он останавливается. Блять. — Сука, — рычит Рыжий. — Не в этом смысле. Блять. Тянь. Темп возвращается к последней стадии, мучительно недостаточной. Рыжий практически готов взвыть в голос, подражая крику раненого оленя. — Тянь, — чуть быстрее. — Тянь, — еще. — Тянь, — голос становится мокрым и вязким. Это невыносимо. Это действительно больше, чем Рыжий может вынести. Лысый рассказывал ему про свой первый раз (с девушкой, конечно же). Говорил, что все было угловато, но приемлемо, только вот девчонка потом вела себя как-то расстроенно. Что ж, Лысый, извиняй. Надо было ебаться с Хэ-ебаным-Тянем. Потому что уебок абсолютно точно наслаждается собой. Процессом. Рыжим. Рыжий бы засмеялся, правда, честно и в голос, впервые за долгое время, если бы его голосовые связки смогли сгенерировать что-то, кроме рычащих стонов. — Тянь, — скулит Рыжий. — Пожалуйста. Сука, пожалуйста, блять. Пальцы с его горла куда-то пропадают, мажут по ключице, и спустя какое-то непонятное дерганное движение Рыжий задыхается, он больше не может дышать, потому что Тянь обхватывает его член, мажет большим пальцем по головке, ладонь внезапно почти морозная, и задохнувшаяся от первоначальной боли эрекция постепенно возвращается, когда Тянь начинает ритмично двигать рукой. Чувства ложатся друг на друга внахлест, высыхают, отрываются кусками и комьями, и Рыжий рычит в абсолютном, безотчетном бессознательном: — Тянь, блять. Тянь, Тянь, Тянь. Это работает. Это срабатывает как часы — точно и ровно в полночь. Движения бедер Тяня становятся хаотичными и отрывистыми, он толкается в Рыжего с каким-то безразмерным отчаянием — и стонет, стонет, сука, прямо Рыжему в ухо, хрипло и низко, стон его рычащий и зубастый, болючий и иссиня-черный. Рыжий куском мозга осознает, что член снова стоит, что снова приятно, что все еще невыносимо, и уже не может отличить, что именно вызывает эти ощущения, почему чувства — боль, наполненность, удовольствие, он — растут и расширяются. Тело его, крохотное и сконцентрированное, неспособно их вместить. Тянь двигает рукой ровно так, как нужно, и какая-то бесстыдная гадюка внутри черепной коробки Рыжего даже хочет спросить: какого хера ты видишь мой член впервые в жизни и уже дрочишь мне лучше, чем я сам, который знаком с ним двадцать один сраный год? Рыжий стонет сквозь губы, впитывая Тяня на всех уровнях: осязательном, зрительном, обонятельном. Слуховом — стоном в шею, хриплым и мокрым. Осознает, что дело не в сексе. Это все еще не то чтобы охренеть как приятно, все еще не совсем стоит боли. Но дело не в этом. Не в теле, не в физиологии. Дело в нем. В том, как он хрипло стонет в ухо Рыжего, шепчет что-то бессвязное и бессмысленное. Как он Рыжего хочет на всех уровнях. Живой и абсолютный. Узел в животе Рыжего взрывается аневризмой. Он кончает с задержанным дыханием себе на живот и Тяню на руку. Его внутренности сжимаются. Сердце пропускает удар, кровь сворачивается в венах. Рыжий смотрит куда-то в потолок. Все вокруг останавливается. Он не знает, сколько времени проходит, когда чувствует движение, когда-то что-то со структурой влажной салфетки проходится у него по животу долгим размашистым движением, когда Тянь вдруг садится рядом с ним на кровати, разминая шею, взглядом ведя по выебистым панорамным окнам. Рыжего как будто прошибает. — Эй, а ты… — М? — поворачивается через плечо, вздергивает бровь. — Ну. В смысле. Тянь хмурится пару секунд. Рыжий пару секунд безмозгло моргает. — Солнце, ты что, пропустил момент, когда я кончил? Рыжий пропустил. Беспардонно проебал. Пардоньте, хули. — Нет, — хмуро отвечает он. Трехнедельный младенец соврал бы убедительнее. — О боже, — мудило смеется, и Рыжий вжимает лицо в диван. — Извини, солнце, но теперь я просто обязан рассказать Цзяню, что буквально. Выебал. Тебя. В. Мозг. Понятно. Ублюдок матерится только во время секса и сразу после. — Завались, придурок. Рыжий неряшливо накидывает на себя плед, потому что нет сил встать и напялить хоть что-то из своей одежды, и ложится на живот, свешивая голову с края дивана лицом в пол, чтобы Тянь не пялился ему в глаза. Послевкусие ощущается неприятной пустотой и тянущей оглушенной болью, неприятным холодным жжением. Господи. Ты, Мо Гуань Шань, реально, кажется, пидор. И завтра ему наверняка будет больно ходить. Наверное. Вероятно. Откуда ему, блять, знать? Он прикрывает глаза и тяжело вздыхает, свешиваясь головой с края кожаного липкого дивана. Ему в нос бьет знакомый запах, едва-едва уловимый, ускользающий, как мышка, прячущаяся от голодного кота. Рыжий хмурится. Опускает лицо ниже. Застывает в неудобной позе, и кровь наводнением приливает к голове. По количеству пыли видно, что полы мылись дня три назад, поэтому запах совсем слабый. Полы в квартире Тяня пахнут хвоей. — Ты останешься? — доносится у него из-за спины, и Рыжий заставляет себя подняться. — Что? — Останешься на ночь? Рыжий сглатывает. Возвращается в реальность. Вспоминает, что он не у себя дома. Что он здесь, в реальности, творит прямо сейчас абсолютно нелегальную херню, за которую — теперь уже по факту — может оказаться в Психушке. Это будет даже честно. Из уборщика в пациента — это не понижение, а переквалификация. — Хз, — хмурится Рыжий и неопределенно ведет плечами. — Хочешь, отпрошу тебя у твоей мамы? Тянь улыбается. Несвойственно робко. Как будто боится, что Рыжий уйдет. Рыжий помнит, как бежит по коридорам Психушки после того, как ставит Тяню сечку-метку на скуле. Ту самую, что навсегда их сцепляет вместе, повязывает и связывает. Это был тот самый день, когда он бежит по коридору Женского, потому что там находится кабинет главврача, подсознательно желая завернуть в седьмую палату. В тот день он сталкивается в коридоре с Цзянем. Цзянь тогда говорит ему, что ее лечение сочли неэффективным. Глаза у него стеклянные и грустные. Цзянь говорит ему: плохо, очень плохо. Рыжий чувствует себя так же, пусть пока еще и не понимает почему. Цзянь говорит, что ему пора идти к Чжаню, и напоследок спрашивает, куда Рыжий бежал. А Рыжий думает: никуда я уже нахрен не побегу. Думает: добегался. И он действительно добегался. Вся гонка его жизни-выживания по итогу привела его сюда. В эту стерильную квартиру с выебистыми окнами от потолка до пола, смятым плюшевым пледом на собственном обнаженном теле, мокрой от пота и смазки поверхностью кожаного дивана и его бледной шеей, на которую слабо ложится уличный свет. Добегался. Его карьера стайера завершена. Пора выходить на пенсию. — Я скорее сдохну, чем позволю тебе написать моей маме, — беззлобно шипит Рыжий, молчит пять секунд, добавляет: — Ща сам напишу. Тянь улыбается. Его улыбка похожа на освобождение.