Ползая

      Он проснулся в два пятьдесят семь ночью от громкого звонка прямо под ухом — телефона на прикроватной тумбочке. Рычащие, раздраженные стоны также разнеслись по комнате. Пытаясь заглушить желание кинуть телефон в стену, он все-таки кое-как взял его, раздражаясь еще больше от того, что ослепил себя экраном с самой низкой яркостью. Шлэтт. Заглушать желание пришлось намного сильнее. Он потратил свою негативную энергию на громкий гневный стон и закатывание глаз прежде, чем резко (слава богу с первого раза, а то бы он действительно бы не сдержался) сбросить входящий. Словами не выразить, как он хотел вернуться в свой спокойный мирок без этого мужчины.       И он сбросил снова, когда ему позвонили во второй раз.       На третий он уже искренне недоумевал и пытался составить теории всех возможных причин, почему ему вдруг звонит он. Почти все из них приносили лишь негативные эмоциональные реакции.       — Какого хера…       И как всегда он в конце все равно выбрал плохое — принять звонок.       — А теперь объясни мне — почему ты сбросил все мои звонки? Что с тобой, блять, не так? — рык четко различался в конце вопроса.       — Что не так со мной? Шлэтт, сейчас три часа ночи! Вообще, почему ты не спишь? — он потер свой глаз свободной от телефона рукой.       — Вообще, почему ты спишь? — послышалось хриплое хихиканье, когда Шлэтт уклонился от ответа. Затем он услышал звуки глотков и стук стеклянного стакан о стол. Теперь он понял.       — Ты… пьешь? — Алекс ненавидел и эту ситуацию, и то как его голос стал слабее и тише.       Тишина все подтвердила.       — Ой, смотри-ка! Мне завтра рано вставать на мою любимую работу, поэтому мне нужен здоровый крепкий сон для этого! К тому же, я никогда не вставал в три часа ночи в будний день, — он старался, чтобы обвинение сочилось из каждого его слова, пока не добавил — если, конечно, у тебя не случилось чего-то серьезного, потому что в ином случае я недоступен.       — Что является серьезным для тебя? — речь Шлэтта стала еще более медленной и непонятной. Ну все, ему хватило.       — Хотя знаешь что, пока!       — Стой, Алекс, я не вешаю трубку! — и он бы повесил, если бы не нуждающийся тон в этом крике. Он вздохнул.       — Серьезным для меня является важный рабочий проект, которому необходимо решение и направление прямо сейчас. Но если не по работе, то либо ты должен быть в опасности, либо тебя нужно отвезти домой.       Несколько секунд молчания в ответ разозлили его до того, что гневные мысли заполнили его голову. Именно Шлэтт был тем человеком, который сказал ему придти на работу завтра (получается, уже сегодня) рано утром и теперь этот же человек собирается стать причиной его недосыпа или опоздания. Если Шлэтт знал (а он знал), что им обоим нужно будет рано вставать, то почему это вдруг он решил бухать в три часа ночи? Это было частью какого-то его тупого плана, чтобы залезть ему в штаны и при этом не давать премию? Или… что-то действительно случилось?       — Мог бы ты приехать? Это важно, клянусь, сахарок, — в конце послышался хриплый, даже какой-то задумчиво-грустный смешок.       Алекс сдерживался, прежде чем мягко, но вынужденно и устало положить тыльную сторону своей ладони на лоб, чтобы затем дрожаще вздохнуть. Как же он ненавидел… отказывать Шлэтту, когда он его просил, особенно с такой нуждой и зависимостью в голосе. И ему… нравилось, когда он его называл «сахарком». Отказ все сложнее подступал к его горлу, скапливаясь в тяжелый комок.       — Алекс… прошу… ты мне нужен~ — это скуление в конце на пару с мягким просящим тоном во всем предложении убивало его. А затем послышалось брюзжание пряжки ремня и последующее рычание собачки железной молнии. Его пробило электрическое понимание. Кровать заныла от того, как резко он поднялся, а лоб напрягся от его раскрывшихся на полную глаз.       — Т-ты пьян. Я- нет, я мне нужно спать. Я не могу. Не сейчас-       — Разве ты не хочешь меня? — слышать ядовитую и пьяную уверенную ухмылку в этих словах было пыткой.       Тишина дала силу его мозгу, чтобы поднять маленький ураган, вытаскивая давние переживания и мысли.       — Шлэтт…       — Хм?       — Тебе точно нужен именно я?       Он поерзал в своей постели наконец чувствуя себя… особенным? Шлэтт мог позвать кого-нибудь другого для этого, но именно он нужен был ему и Шлэтт добивался его внимания. Упорно и долго, пока все-таки он ему не ответил. Есть ли шанс, что он для Шлэтта что-то больше работника и шлюхи на день?       Внезапная искра надежды зажгла пламя внутри него. Пламя, которое нужно было потушить еще несколько месяцев назад. Пламя горящее надеждой, что Шлэтт принадлежал ему. Только вот он был просто спичечным огоньком. Шлэтт же был бензином, который отказывался разливаться.       — Да, Квакити, именно ты, — Шлэтт зарычал, — тащи свою задницу сюда. Как можно скорее.       И только он все-таки решился вырваться из болота, в которое его так успешно и умело затаскивали, открыв рот в протесте, как разнеслось:       — И приоденься для меня, котенок~ — и тут же тот бросил трубку, не дав и шанса смыть с себя липкое ощущение неправильности.       Но он почувствовал, как его щеки загорелись от воспоминаний, как его назвал Шлэтт. Это было в новинку. И еще… какого черта он должен был как-то прихорашиваться для него в три часа гребаного утра? Так что он просто заменил свою пижаму на совсем не выделяющиеся джинсы и синюю толстовку. Убедившись в том, что взял ключи и телефон, он сел в машину, готовясь к встрече со Шлэттом и думая о нем.       Это была ужасная идея. Как он вообще согласился? Он знал, что не должен был. Но он не хотел оставлять Шлэтта в таком состоянии. Шлэтту нужен был кто-то, и он чувствовал, что должен быть этим «кем-то».       Включив радио так, чтобы просто не было тихо, но почти ничего не менялось, он подбирал скорости. Ему нужно было оказаться со Шлэттом как можно скорей. Он чувствовал, как его телефон завибрировал в кармане джинс, но это скорее всего был Шлэтт, поэтому он не позволял себя отвлекаться от его цели. Наконец доехав, он быстро подбежал к двери, слегка запыхавшись от волнения, и постучал, нервно ожидая, когда перед ним появится Шлэтт.       И вот он, чуть не споткнувшийся о порог, развязный и без ремня в штанах. Но зато с застегнутыми пуговицей и ширинкой. Но это ненадолго его успокоило, когда его резко и уверенно схватили за запястье, буквально втаскивая внутрь и направляя к дивану. Он покраснел, когда его бесцеремонно усадили на чужие колени и задрожал, когда грубые руки начали быстро, почти как если бы Шлэтт был в ломке, сжимать и растирать его бока сверху вниз.       — Шлэтт, я только приехал, я-       — Шшш, это то, что мне нужно… — ненароком Алекс отметил, что риторика другого стала чище и четче, хотя тот все еще был сильно пьян, но уже не так сильно… Это дало ему надежду, когда он аккуратно, но напористо оттащил от себя чужие руки и начал сползать с колен. Но… он ошибся. В ответ на это послышалось разочарованное и по-настоящему гневное рычание и он чуть не вскрикнул, когда его бедра жестоко и грубо схватили, резко возращая на место на чужих коленях, при этом придвигая к паху еще ближе.       Но когда Алекс посмотрел в чужие глаза он осознал, что что-то в этом есть. В каком-то извращенном смысле, он… любил это. Любил чувствовать, что его принуждали быть здесь, сидеть на коленях его босса и ощущать, как в него упирается чужой стояк. Он был напуган минуту назад, но сейчас… ему нравилось это. И почти на периферии он заметил, как его мозг переключился на режим преданной покорности. Режим, которого не существует, пока он не остается наедине со Шлэттом.       Шлэтт быстро заметил смену поведения и ее направление (как всегда), довольно и всезнающе ухмыльнувшись ему прямо в лицо.       Шлэтт сразу начал агрессивно — нуждающе, если вы спросите Алекса — тереться выпуклостью в своих штанах, двигая бедрами вверх и вниз, о него, отчаянно нуждаясь в трении. Оба чувствовали себя превосходно, что спровоцировало его и теперь они вдвоем имели стояк. Это почти сразу же заметил Шлэтт.       Но Шлэтт остановил наслаждение, сделав своей главной задачей снятие штанов с него. Все его тело заныло, а он сам заскулил, чувствуя режущий его дискомфорт от отсутствия словно дающих жизнь прикосновений. Но его проигнорировали.       Когда наконец Алекса освободили от удушающей тесноты нижней одежды он почти сразу начал снимать ее с другого. И среди шуршания одежды послышался смешок.       — Кто-то сильно во мне нуждается, а? — но Алекс не приостановил своих движений и даже не посмотрел вверх на другого, вызвав еще более громкий смешок, — Мне это нравится.       И тогда он остановился, вскидывая голову на Шлэтта, не пытаясь скрыть свое смущение, разлитое малиновой лужей на лице. Его губы приоткрылись, но задрожали, когда он не мог ничего из них вымолвить. В ответ дерзкий смех и покачивание головы.       Алекс решил не думать об этом и слегка потянул за край чужого свитера. Шлэтт кивнул, все еще ухмыляясь. Он снял с него свитер, и Шлэтт последовательно не остался в стороне, стягивая толстовку с него.       То ли от алкоголя, то ли от простого похуизма Шлэтт полностью забыл о прелюдиях, приподнимая его за бедра, ожидая пока он начнет доставлять удовольствие. И Алекс пытался сосредоточиться на низком и удовлетворенном стоне мужчины, пока слезы переступили веки его глаз, а жгучая боль электрическим разрядом прошибла его.       Он обычно ненавидел, когда другой не волновался о подготовке, но сейчас он мог согласится на это. Потому что он нуждался в Шлэтте настолько, что его больше волновало не отсутствие прелюдии, а время, которое ему придется потратить, чтобы полностью другого принять и привыкнуть.       И Шлэтт ненавидел смотреть на его страдания так долго, так что просто схватил его за волосы на затылке, притянув для глубоко поцелуя. И он не мог не ответить. Пусть и продолжал хныкать в чужой рот, зато намного тише и почти не обращая внимание на постепенно затихающую боль.       И вот Алекс чувствует, как опирается на чужой таз, тяжело выдыхая и слегка покрутив бедрами. Он отстранился от чужих губ буквально на пару сантиметров, ощущая послевкусие спирта и наслаждаясь, как жар между ними словно поджигает его следы. И он не двигался, с трепетом ожидая пока другой начнет ломаться.       — Котенок, прошу… — холодный табун мурашек пробежал по всему периметру его тела. Даже с таким тихим требованием и раздражением, но все же так же нуждающе и просяще, что он растаял. И, конечно же, ему очень понравилось это обращение к нему.       Алекс начал медленно двигаться вверх и вниз, выпуская легкие стоны и дрожащие вздохи от напирающего удовольствия. Шлэтт облегченно выдохнул, откидывая голову на спинку дивана в кайфе, нежно обхватывая его за талию.       И Алекс ускорился, отмечая ровный ритм хлопками кожи о кожу и их совместными стонами. Он не мог удержаться от виляния его бедер, когда он физически ощутил пульсацию своего члена, нуждающегося в прикосновении с каждым разом все сильнее, когда набирал темп или когда ощущал другого все глубже в себе.       И вот Шлэтт издает рычащие удовлетворенные стоны, а он начинает мягко стонать и с каждым новым движением хныкать.       — Угх… Кто мой хороший мальчик, а? — хриплый голос Шлэтта ласкал его ухо, когда его ближе прижали к груди. Сладкие волны дрожи пробили его.       — Мхх, я… Я, сэр~ — дрожаще высокий тон пробился сквозь непрекращающиеся стоны.       Бомба удовольствия взорвалась внутри Шлэтта в тот самый момент, когда «сэр» вылетело с красных от покусываний и блестящих от слюны губ. Он сам глубоко простонал с дрожащим выдохом.       — В-верный ответ, сахарок~       Больше Шлэтт ничего не смог сказать, когда Алекс, спустившись с тормозов, начал набирать скорость и силу, заполняя кабинет их совместными, играющими на грани их голосовых связок, стонами.       Он позволил своему телу опереться на чужую грудь, кладя свою голову на напряженное и подрагивающее плечо. Алекс все еще был виден Шлэтту, который замечал расслабление и напряжение его мускулов при каждом движении на члене, который доставлял ему сейчас немыслимое количество удовольствия. Одна его рука хваталась за плечо, а другая обхватывала одну руку Шлэтта. Тот, решив что-то в своей голове, аккуратно убрал руку с талии, перемещая ее легким движением на подрагивающий и заметно покрасневший от нужды член. И не пожалел, когда протяжный стон-полухныканье потряс кабинет.       И о боже, Шлэтт бы никогда не подумал, что это маленькое действие может заставить кого-то так сильно ускорится. Звуки хлопков и совместных стонов стали непрекращающейся симфонией их совместного исполнения. И Шлэтт изо всех сил пытался не утонуть в этом, чтобы продолжать и пытаться сопоставлять движение своей руки с чужими бедрами. Мышцы на его руке начали ныть. И тут он услышал прекраснейшее хныканье, перемешанное с нуждающимся протяжным стоном.       — Т-Так близко… Я- я- так, уф, близко, Шлэтт! Прошу, мх, ах, позволь мне кончить, хха…       Шлэтт не мог и не хотел сдерживать возбужденное рычание.       — Д-давай, малыш… Грх, для меня, сделай это для меня, сахарок~ — бабочки в его животе озверели, устраивая в нем настоящий смерч, когда в его ушные раковины влился в лучшем смысле этого слова самый агрессивный и страстный тон, который только был возможен.       У Шлэтта кружилась голова от все сильнее нагревающегося вулкана, которым он стал, почти готового к финальному аккорду. И он не мог не утонуть в этом чувстве, вдыхая смог его предстоящего взрыва, так же как и не мог не увеличить накал и попытаться ускорить его приход, резко вбиваясь в тело на нем разрушающими толчками, под аккомпанемент высоких сводящих с ума стонов, всхлипов и вскриков при этом хватаясь за чужие медовые бедра, ощущая сопротивление мышц от его хватки.       И вот когда чужое тело начало чуть ли не вырываться из его хватки из-за силы воспроизводимой им дрожи, а грудью он начал чувствовать, насколько резко и быстро чужое дыхание — вот тогда он понял, что сейчас произойдет. И чувствуя тоже самое, Шлэтт собрал последние силы, чтобы углубить и усилить толчки, напоминая теперь не отбойный молоток, а скорее кувалду. И это сработало, как нельзя лучше.       По помещению разнесся высокий стон, больше походимый на настоящий крик, выпускающий все накопившееся напряжение огромным взрывным потоком, прорвавшим дамбу. Спина Алекса выгнулась, как у делавшей утреннюю зарядку кошки, пока его глаза закатились, затененные пеленой бездумного всепоглощающего удовольствия. Бедра сотрясались в чужих сильных и приятно грубых руках, а его открытый от наслаждения рот испустил последний дрожащий вздох, когда его поток удовольствия начал утихать. И тогда в сопровождении громкого рычания и воя в него влился горячий и тягучий символ чужого экстаза, от которого он вздрогнул и дрожаще выдохнул. И ему было радостно услышать последующее довольное, как у кота, наевшегося сметаны, тихое рычание переходившее в чуть ли мурлыканье. Они застыли.       В атмосфере, в воздухе, в их запахе и чувствах все говорило и кричало о сексе. И только дыхание Алекса нормализовалось, и он попытался отстранится от другого, как его резко перевернули на спину, опрокидывая на диван. Шлэтт при этом не вышел, а только навалился сверху, хватая чужие запястья одной рукой и сводя их над головой, пока другая его рука гладила живот, ловя кончиками пальцев заметную дрожь. А затем ринулся бедрами назад, давая меньше миллисекунды на обработку информации перед тем, как вернуться в мокрое тепло снова. И снова. И снова.       Поза Алекса стала такой же, как и при его оргазме: выгнутая спина, открытый рот, закатившиеся глаза. Его напряженные пальцы рук схватились за ткань подушки, находившуюся прямо над его головой и он сглотнул перед тем, как выпустить очередной стон. И тогда он понял, чего ему не хватало.       Он заскулил, возвращая свой взгляд к Шлэтту, не обращая внимание на тонкие пряди собственных волос, раздражающие его взор движением и оставляющие мокрые дорожки, словно кисти, где вместо краски был его пот. И когда их взгляды встретились он сглотнул еще раз, напрягая горло и в ответ ему была дана щекочущая все струны его души ухмылка. К его счастливому всхлипу, его горло обхватила напряженная, полная силы от возбуждения всего тела, рука. И его стоны стали громче, но задавленней, когда поток кислорода уменьшился, и он смог рассмотреть взбухшие вены на кисти. Он чувствовал эйфорию. И ее почувствовал Шлэтт, наблюдая за Алексом.       И он прижал его к дивану за горло сильнее, когда ускорил свои толчки, вбивая другого в диван. И теперь Алекс не мог описать свои чувства. Точнее, единственное, что он мог — это просто чувствовать. Все возможные мысли просто испарились, как и их отношения босса и подчиненного. Просто выкинуты в мусорку за ненадобностью и бесполезностью.       В него вдалбливались, как никогда прежде — прижатый за горло к дивану, вся сила толчков была направлена исключительно в него, а не бросала какую-то часть этого на тряску его тела вперед и назад; пальцы сжимали его шею идеально (не было ни больно, ни слабо), а отсутствие нужной дозы кислорода так блаженно туманило мозг, что заставляло его тело проходится волнами глубокой дрожи всякий раз, когда находило хоть малейший повод. И он только из-за повышенной чувствительности кожи смог заметить, как из его рта начала дорожками катиться слюна, пока из него словно хотели выдолбить душу. Так атмосфера кабинета снова наполнилась стонами, рычанием, всхлипами, воем и безумными хлопками кожи о кожу.       Им не нужны были слова, чтобы понять, что они оба уже у пика.       Шлэтт с ухмылкой на лице слизал все мокрые, скатывающиеся с губ на подбородок, дорожки, прежде чем втянуться в грязный и животный поцелуй, не стесняясь кусаться и «съедать» всхлипы и скуление вылетавших из горла Алекса, при том издавая доминантный, но довольный рык. Толчки перестали иметь определенный ритм, когда дыхание Шлэтта сбилось, а сам он нахмурился, что громче и яснее любых слов говорило Алексу о подходивших к концу силах его пьяного босса, что из последних сил доводил их до красной ленты их маленького марафона. Алекс взял на себя обязанность лучшего и быстрого окончания, подмахивая тазом на встречу нескоординированным толчкам и громче стоня с ответными жаркими укусами. И оба из них разделили момент полного резонанса звуков и чувств, когда они пересекли черту финиша. Алекс закатил глаза, но уже не вздрогнул от чувства тягучей наполненности, при этом ощущая, как собственные остатки удовольствия разрисовали их животы. Пара секунд на восстановление дыхания и прихода в реальность и Шлэтт отстранился от Алекса, разделяя их тела, заставляя того захныкать и вздрогнуть. Тот сразу почувствовал укус этой самой реальности в его сонную артерию, когда холод пробился через исчезающую дымку их соития. На секунду его мысли не слушали изможденное тело, подбрасывая гнилые дрова в истлевающий костер, чтобы он вернул этого человека в себя, сливая их снова, пытаясь вернуть этот сладкий вакуум только для них обоих. Но по ухмылке Шлэтта он понял, что того это желание покинуло полностью.       — Многовато для того, чтобы проснуться завтра рано, ха?       Теперь и он топнул ногой в этот костер, наконец полностью его туша. Алекс закатил глаза уже по причине пришедшего во главу стола разума и слегка поерзал, чтобы ощутить величину, а точнее количество объема работы. Сразу же он ощутил, как портит чехол дивана, попутно точно решая не садится. Шлэтт уловил напряженность и сосредоточенность Алекса, сразу отыскивая причину. Он быстро находит мочалку и в том же темпе помогает очистится сначала Алексу, а затем и себе. И все молча. Позволяя очистившейся от них атмосфере кабинета наполнить их разум тишиной, характер которой они обдумывать не решались.       Шлэтт помог Алексу сесть, затем суетясь, когда собирал их одежду. Он вежливо протянул Алексу его комплект, начиная одеваться в свой. Когда Алекс надел свою одежду, он секунду молчал, закапывая и ненавидя мысль о том, что ему почти некомфортно находится в ней наедине и в такой близости со Шлэттом.       — Мне… идти завтра на работу?       Шлэтт взглянул на него, вздыхая.       — Думаю, что нет. В конце концов, у тебя была долгая ночь, да? — он усмехнулся и игриво хихикнул.       Алекс с таким же настроением фыркнул и сел на диване так, будто был собакой, которую сейчас вышвырнет хозяин. Плечи ссутулились, а голова со взглядом указывали в ковер под ногами. Он ожидал, пока ему скажут убираться. Он знал, что сейчас это случится. Всегда случалось, как бы сильно он не хотел обратного. Это жалкая, почти ненавистная ему надежда на то, что между ними возможно что-то мягкое, долгое и искреннее. Он должен принять, что ничего не будет и этот раз не станет особенным. Но встать и уйти самому он не мог себе позволить. Ему нужно было услышать, как его больше здесь не хотят, чтобы разбить эту надежду еще раз.       Но вдруг Шлэтт просто молча садится рядом с ним. Спокойно. Мягко. Доброжелательно. Он не мог понять, что сейчас происходит.       — Что? — Шлэтт недоуменно спросил, — Почему ты смотришь на меня так?       — Ты… не собираешься меня выгнать? — почти с тем же тоном, но тише спросил Алекс.       Взгляд Шлэтта изменился, но Алекс не мог понять в какую сторону. Первый повертел головой.       — Я… слишком устал, чтобы выгонять тебя, — улыбка Шлэтта говорила о том, насколько его слова являются жалким оправданием. Он знал, что одного его «уходи» было достаточно для Алекса, но он просто хотел… побыть с ним чуть дольше?       Алекс улыбнулся в ответ, пока его мысли, на удивление, оставались спокойными. Он полностью поменял позу, расслабляясь и мягко пристраиваясь к боку Шлэтта. Он почти закрыл глаза, когда услышал хлопки ладони Шлэтта по своим коленям. Слегка плавая в расслабленной прострации Алекс, не задумываясь приподнял бровь и недоуменно спросил:       — Что?..       Шлэтт только усмехнулся, шутя:       — Не притворяйся тупым, Алекс.       На этот раз слово «тупой» не было в контексте реального оскорбления или попыткой его обидеть. Алекс улыбнулся игривому и доброму тону.       — Иди сюда, пока я не передумал.       Улыбка стала шире, как только он привстал, мягко присаживаясь на чужие колени и прижимаясь к спокойно двигающейся в такт дыхания груди. Шлэтт без слов взял откуда-то пульт, включая телевизор. Мрачная обстановка кабинета наполнилась неоновым светом и звуками на фоне их сознания. Шлэтт словно невзначай оборачивает свои руки вокруг тела Алекса, создавая приятный и комфортный кокон. Согревающий, приятный и комфортный кокон.       — Я и не думал, что ты ухаживающий тип, — пошутил Алекс, слыша над собой и чувствуя чужой грудью, как Шлэтт мягко хихикнул, заставляя его нежно усмехнуться.       Настало время комфортной тишины.       Время идеальное для чувственных и глубоких вопросов.       Алекс не мог упустить этот шанс, как бы ни хотел утопить себя в атмосфере воздушного райского облака.       — Ты… действительно волнуешься и заботишься обо мне? Хоть в каком-то из смыслов?       Шлэтт покачал головой, открывая рот, будто скрывая смех.       — Хороший вопрос. — никаких эмоций за этим не стояло. И Алекс закатил глаза. Его раздражало, когда Шлэтт переводил важные темы в глупые шутки.       — Без шуток. Я серьезно, Шлэтт, — голос тал твердым и вместе с этим более громким и требовательным.       — Ох! Посмотри-ка на время, ха-ха!       Ну уж нет. Не сейчас.       — Давай без этого, Шлэтт.       — Это… Кхм, уже довольно поздно, Квакити. Ты должен идти домой.       Это звучало… печально? Будто ему что-то нужно было скрывать. Будто, есть что-то, о чем он не хочет думать или боялся ощутить.       — С-сейчас? — теперь и в его голосе саднила грусть. Но уж по другой причине. Преимущественно из-за разочарования и еще из-за ответа Шлэтта на его вопрос.       — Сейчас.       Его сбросили с колен. Шлэтт встал. И указал на дверь.       Алекс смотрел в глаза Шлэтту. Каждый из них молчал, пытаясь подобрать верные, способные помочь в данной ситуации слова. Но этих слов не существовало.       Алекс обернулся, без слов, лишних выражений лица и движений тела разрывая когда-то спасительный зрительный контакт. И вышел за дверь.       Его машина мчалась по дороге, а мозг на периферии напоминал ему не нарушать правил дорожного движения и не сильно превышать ограничения скорости.       Оказавшись под одеялом, он, словно будучи маленьким и беззащитным эмбрионом, свернулся калачиком, утыкаясь лицом в подушку и ложась на живот.       Он знал. Понимал, что ничего между ними не возможно только из-за него. Знал и понимал, что проблема точно была в нем. Он не был милым. Особенно для Шлэтта. И никогда не будет. Всегда привязываясь к ложной надежде, как к огромному валуну, он шел на дно каждый раз. И вес этого валуна увеличивался с каждой новой утешительной мыслью, что когда-то, когда-нибудь Шлэтт покажет, что ему не все равно на него. Но валун был весом уже с айсберг, о который разбился Титаник. И также как и пароход их возможные отношения затонули даже не приблизившись к нужной отметке.       Или Алексу было удобно себя в этом убеждать.       Но все же ненавидел разъедающее его душу чувство или даже факт того, что именно он был проблемой.