Ползая

      Алекс устало оперся локтями о стол, обхватывая голову руками. Он посмотрел на стопки незаполненных документов и судорожно вздохнул, закрывая глаза. В последние дни его завалили работой: документы требовали подписания, бланки заполнения, проекты доработки, а отчеты просмотрения. И должен был он сдать утром в пятницу, а на языке Шлэтт вечером в среду.       Напряжения сдавило его горло, а в глазах защипало. Он не мог. Даже имея свой кабинет позволить себе плакать на работе он не мог. Но глаза застлала пелена, а воздуха стало не хватать и поэтому он задержал дыхание и пытался успокоится.       Один легкий вдох мог сломать его сейчас.       Все что от него требовалось — это закончить работу, но когда количество бумаг словно не уменьшалось, а дедлайны поджимали он не мог не начать хандрить и паниковать. Он не хотел быть здесь.       Не хотел сидеть на этом твердом стуле, в этом до ужаса тихом кабинете, за этим несчастным безвкусным столом с этими бесполезными, но нужными бумажками, что словно дикие звери окружили его. Он хотел уже наконец закончить со всем этим. Он хотел домой.       Его руки опустились, перекрещиваясь и ложась на стол. С отчаянным вздохом он положил на них свою голову, скрывая от взора этот жестокий и несправедливый мир. Пытаясь собраться с мыслями он начал медленно вдыхать и выдыхать, успокаивая нервы. Просто… легкая передышка, ладно?       — Кх, черт, — нервно выдохнув, он поднялся. Он начал массировать подушечками кончиков пальцев нижние веки, пытаясь собрать оставшуюся энергию воедино. Он не хотел снова встречать взглядом со всей… обстановкой кабинета, так эффективно выжимающей из него все соки, поэтому не намеревался открывать глаза…       И даже тогда, когда услышал щелчок ручки и скрип петель его входной двери, потому что скорее всего это был…       — Карл, я сейчас в не настроении для кофе, давай позже-       Зря он решил открыть глаза.       — Ой…       Это не был Карл.       — Карл? Какого черта он должен был прийти в твой офис? — о да, этот знакомый гневный рык.       — Он мой друг, — коротко и ясно (со скрытой надеждой, что его не попытаются сломать снова (или что он хотя бы выдержит)), — так что, конечно, он приходит навестить меня иногда.       На периферии он видел, как Шлэтт садится на единственный свободный стул в его кабинете — напротив него через стол. Он скрестил свои руки, откинувшись на спинку стула, и тяжело, агрессивно и словно обвиняюще выдыхая. Неужели он был зол на Карла из-за того, что тот просто был хорошим другом? Хах.       — И он заботится обо мне, в отличии от некоторых. — он пробормотал это, но знал, что Шлэтт все равно услышал. Это было рискованно. И Алекс был в идеальном настроении для этого.       — Не смей мне такое говорить, — Шлэтт поерзал на стуле, внимательно наблюдая за прописывающей данные в план нового проекта рукой Алекса и за его четким и непоколебимым взглядом, уделяющем внимание только информации на бумаге.       — Я, блять, сказал, что сказал, Шлэтт. Не тебе решать, что мне думать и говорить. — все еще уделяющей внимание только информации на бумаге.       — Кем, думаешь, ты являешься? — Шлэтт резко встал, вместе с этим повысив тон. В ответ он получил только удивленный смешок и горько-ядовитые слова.       — Меня зовут — Алекс или Квакити. — и его лицо снова быстро приняло пассивно-агрессивное выражение, — но, знаешь, частенько это меняется. И в некоторые дни я просто становлюсь бесполезной шлюхой для теб-        Громкий агрессивный хлопок разрезал напряженную атмосферу кабинета, когда чужие грубые ладони столкнулись с гладкой поверхностью стола. Алекс подпрыгнул, а лицо быстро переменилось с агрессивного и насмешливого на испуганное. Он смотрел прямо в глаза Шлэтту.       — Что за шмель, жравший токсичные отходы, тебя укусил? — опять этот рык.       Снова он здесь. Молчит. Ему внезапно стало страшно что-либо говорить.       — Воспользуйся блядскими словами, сука! — Шлэтт подавил его своей тенью, когда наклонился к нему через весь стол. Он был в ярости. Все в его поведении кричало об этом: брови сдвинуты, щеки подняты, переносица сморщена, а уголки верхней губы подняты в оскале. А глаза… глаза просто горели яростным огнем.       — Э-это… п-просто было много работы… — дрожащий выдох и полный животного страха голос, -- с-слишком много, я-я не успеваю к-       — Ты, блять- ты бесполезен! — Шлэтт больше устало проворчал, чем агрессивно кричал, — Тут, буквально, нет ничего сложного!       Шлэтт резко выпрямился, убирая ладони с чужого стола. Он раздраженно начал массировать пальцами переносицу, хватаясь другой рукой за свой локоть в успокаивающем себя жесте.       — Это ОБЫЧНАЯ работа, Алекс! У тебя стресс из-за этого?! — он устало посмотрел на стол Алекса и на него самого, — Это жалко.       Тон Шлэтта был мягким. И это приносило столько боли.       Он скрестил руки на своей груди, оглядывая Алекса с ног до головы. Пока второй не находил ничего интереснее и познавательнее, чем собственные колени.       Каждый раз, как только Шлэтт начинал говорить, он знал, что его ждет боль. И с каждым новым разом это пересекало все новую черту, с каждым разом отодвигаемую его мозгом. Он чувствовал, что… Шлэтт был прав. Возможно, он и вправду все то, чем Шлэтт его считает. Может он действительно не заслуживал лучшего.       Он просто кивнул, то ли словам Шлэтта, то ли своим мыслям. А может обоим. Его глаза снова защипало и тут он понял, что просто не дышать не выйдет. Он закусил губу со всей ненавистью к себе.       Но он должен был попытаться хоть что-то сделать. Хоть бы чтобы потом себя оправдать.       — В-все люди разные, Ш-Шлэтт, — всхлипнув, он поднял голову, — по какой-то причине… это м-может быть для меня трудно-       — Агрх, заткнись. Это было бы легко для всех. Только ты здесь такой особенный! — Шлэтт едко усмехнулся.       Алекс в ответ повертел головой, устремляя свой взгляд в сторону.       — П-почему ты просто… — он резко перенаправил свой взор прямо на Шлэтта, — Почему для тебя так сложно просто послушать меня?!       И если вы хотели когда-нибудь услышать грусть в чистом виде, то она явно сочилась из голоса Алекса сейчас. И Шлэтт видел это. Эту боль. Но проигнорировал так, словно само ее существование или сам Алекс были неважными.       — Боже, ты делаешь все таким сложным, когда оно не должно быть таким!       И теперь его голос был даже выше и ломанее, чем раньше. Такое с ним случалось только при эмоциональных срывах и панических атаках.       Шлэтт сделал шаг вперед, а его лицо приобрело аккуратную безэмоциональность с проявляющимися нотками гнева. Алекс только что понял, что ломается. Прямо перед ним. И он был почти полностью уверен, что Шлэтту все равно. Но теперь он хотя бы мог быть откровенным в этой своей стороне. И пусть Шлэтт думает об этом, что хочет.       — Все, что ты делаешь — это заставляешь меня страдать! Все твои слова, действия, голос, выражения лица, тело! Это абсолютно твоя вина, что я стрессую, нервничаю и чувствую себя ненужным все время! — к концу он начал тарахтеть, показывая единственному человеку в кабинете насколько он страдает. Шлэтт сделал еще один шаг вперед, сжимая от злости кулаки.       — Ты не знаешь, что делаешь со мной! Ты, блять, даже не задумываешься! Чем больше ты меня используешь, тем меньше ты даже изображаешь, что заботишься и волнуешься обо мне! И когда мне нужна поддержка больше всего, ты просто называешь меня сукой и говоришь, какой я бесполезный и жалкий?! Почему так сложно просто послу-       Громкий и резкий хлопок прервал буквально все, что происходило в кабинете. Время, панический срыв, агрессию, попытку открыться, попытку объяснить. Все. Ладонь Шлэтта жгло, пока его дыхание было глубоким и тяжелым. Щека Алекса горела, в ушах звенело, а собственное дыхание еле таковое напоминало — больше похоже было на то, что его душат, а он пытается это скрыть.       Тишина было тем, что знаменовало их встречи либо редкими минутами комфортного забвения, либо секундами только прогремевшей катастрофы. Но что-то второе начало случаться чаще.       И Алекс даже не пытался больше сдержаться. Слезы разжигали пожар на его щеке еще сильнее, но с чувством наконец хоть как-то выпущенного морального страдания увеличение физического казалось уже неважным. Он взглянул прямо в глаза Шлэтта. Чужие глаза светились беспокойством, а само лицо сильно смягчилось.       — Я-Я хочу домой, — он пытался не вздрогнуть от звука того, насколько сильно его голос сломался, дрожал и хрипел.       И теперь, после содеянного, Шлэтт почувствовал, как липкое и противное щупальце вины обвивает его желудок и горло. Его сердце снова начало биться по-человечески и он смог ощутить боль другого. Боль, что он причинил несколькими путями. Снова.       Он сел на корточки на полу перед Алексом, сидящем на стуле, и раскинул руки. Алекс мгновенно, словно он мог не успеть, провалился в чужое личное пространство, утыкаясь носом в широкое, идеальное, чтобы класть свою голову, плечо, всхлипывая в него. Он, как напуганный подкроватным монстром ребенок, свернулся калачиком на чужих коленях, подтягивая свои к груди и пряча за ними руки. Он полностью отдался комфорту чужого тела и присутствия.       Шлэтт никогда не умел понимать себя. Никогда не мог правильно оценить свои чувства. Боялся их. А еще он боялся потерять контроль. И он чувствовал, что теряет его вместе с ощущением тех чувств, которых не понимает. А когда он чего-то не понимает, он боится, а когда он боится, он начинает раздражаться. Злится. Ненавидеть. Поэтому сейчас… Он не хотел делать даже попытки понимания. Так что он сделал то, что кричало ему все его существо за пониманием сознания. Отбросил всего того напуганного монстра и просто… прижал дрожащее тело на нем ближе. Обернул свои руки вокруг крепко, но нежно. Заботливо. Боясь сломать и в то же время отпустить. И его он почувствовал вибрацию, проходящую волной от его плеча и услышал приглушенные, запутанные слова.       — Я-, я-… мф, п-прости меня… — боль и вина сочились сквозь его тон, — я все с-сделаю, — всхлип, — всю работу, я-, я об-бещаю, — легкое скуление, — не злись, х-хорошо? Ты был прав… это обычная, л-легкая работа… — и этот поток дрожащих и приглушенных извинений и обещаний продолжился.       Обычный Шлэтт бы заткнул его. Испуганный Шлэтт бы закричал. Но сейчас он… застыл. В его личном опыте, во всем жизненном пути навык и понимание, как успокаивать кого-то был бесполезен и был бы только проблемой, поэтому у него его и не было. И сейчас он пересматривал всю свою жизнь. Как он должен вылечить душевную рану этого маленького хрустального человека на нем, когда, казалось, любое неровное дуновение в его сторону могло расколоть его еще больше? Он не представлял.       И он сказал первое, что пришло в голову.       — Тебе нужен отдых… прошу, просто… Поезжай домой, хорошо? Прими горячую ванну и поспи…       Его рука сама потянулась к чужой голове, мягко похлопывая, прежде чем аккуратно схватить двумя своими грубыми пальцами чужой подбородок, приподнимая голову. Он услышал легкий прерывистый вздох, когда его губы, как шелк по телу, ласково целовали всю обожженную его ладонью нежную поверхность лица.       Чувство вины сжирало его изнутри. Прогрызало органы, и высасывало всю кровь. Копалось в кишках, разбивало его голову о стену дрожи страха, всхлипов боли и прерывистых извинений другого.       Его сердце рвалось на куски. Но продолжало биться в наказание. Боль застлала его взор.       Почему это так мучительно? Это убивало его.       Он любил Алекса. Он понял сейчас — сидя на полу, прижимая его к себе — что не мог без него.       Шлэтт только что полностью это осознал. И это заставило его застыть. Уткнуться в рандомную точку пространства и просто утонуть в своих мыслях.       Алекс даже не осознал явный дискомфорт, растущий во всем его языке тела.       Он хотел… плакать?       — Мне так… так жаль…       Шлэтт поднялся, провожая Алекса из здания. Алекс не хотел садиться в свою машину один и вообще не хотел оставаться в одиночестве.       Он сел на водительское сидение, пока Шлэтт стоял снаружи у его открытого окна. Он сжал руль.       — Почему ты не можешь поехать со мной?.. — его голос был мягким, находясь на гране слез. Так же, как и Шлэтт.       — Я просто… — Шлэтт потер свой лоб, — не могу. Не могу, хорошо?       — Я не хочу оставаться в одиночестве, я просто-       — Я не хочу быть один тоже, Алекс!       Его прерывающий тон был… встревоженным? Шлэтт нервничал или?.. был испуган?       — Я не хочу оставаться в одиночестве тоже, но это лучше, чем… — он сглотнул и промямлил, — чем чувствовать то, что ты заставляешь меня, блять, чувствовать, — он потер ладонью свои веки, — я не могу… сделать это сейчас, Алекс.       И Шлэтт ушел.       Оставил его одного.       Сгорбившись, Шлэтт прошел внутрь здания.       Алекс оставался один. В машине. Смотря на здание.       Позволил себе потеряться в клубке мыслей. Потеряться, зная, что не найдет пути назад.       Его голова упала на его руки, сжимавшие руль. Он позволил себе закрыть глаза. Глубокое дыхание и мысленный кнут выполняли сейчас свою работу — удерживали его эмоции внутри.       Он закрыл окно.       Подключил свой телефон и включил радио.       На полную мощь.       Его машина сдвинулась с места.       Всю дорогу играла лишь одна песня на повторе, пока слезы заслоняли его обзор, но он не позволял. Не позволял им пролиться.       Эта песня всегда помогала ему дать волю своим эмоциям, не заставляя его плакать в одиночестве, когда он был в машине. Он просто двигал своими губами в безмолвном подпевании, позволяя аккордам гитары заполнить его кровоточащую рану.       Он принял душ, когда вернулся.       Сел в ванну в абсолютной тишине. Только звук воды, бьющейся о его спину и пол. Он подтянул колени к груди, пряча в них лицо, и обвивая их руками. Он тихо шептал, буквально, думая вслух.       Он думал о значении тех слов, сказанных Шлэттом о его чувствах. Он думал о том, почему… почему Шлэтт просто не мог любить его.       Мог ли вообще Шлэтт любить? Был ли Шлэтт слишком хорош для какого-то вроде него? Или его сердце было слишком каменным, слишком твердым для Алекса? Понимал ли он это или верил этому, так же как и он?       Возможно, Алекс — и только он сам — считал себя не достойным любви.