Убеждение насилием

Argumentum ambiguum (communis) (лог. обоюдоострый довод)

Куратор смотрит на него внимательно, щурит глаза, обходит кругом. Он не поворачивает голову, не следит за ним взглядом. Бокового зрения достаточно. Он знает куда бить, знает, что успеет. Он не бьет. Нет приказа.  — Хорош, — куратор цокает языком. — Какое оружие?  — Любое, агент Рамлоу, сэр, — откровенно лебезит техник, подсовывает куратору планшет, тот отмахивается. — Дальнобойные винтовки, автоматы, полуавтоматы, длинноствольное и короткоствольное, огнестрельное и холодное оружие, тяжелое вооружение. Он сам оружие. Говорит на многих языках…  — Он еще и разговаривает? — куратор смеется, подходит ближе. — Ты разговариваешь, солдат?  — Da, — отвечает он. Куратор морщится:  — По-английски.  — Да, — повторяет он. Ровно, без интонации.  — Ты умеешь причинять боль, солдат? — спрашивает куратор и улыбается, когда он отвечает утвердительно. — Хорошо. Через боль приходит порядок. Запомнил?  — Да.  — Повтори.  — Порядок через боль, — говорит он. Куратор смеется густым, богатым смехом. Техник подобострастно подхихикивает.  — Ха. Ха. Ха, — говорит солдат, подумав. Куратор смеется громче. Баки Барнс открывает глаза. Он думает, что предпочел бы кошмары, думает, что лучше бы снова убивал сына Йори. Он думает, что хочет помнить чужие смерти, неаппетитные и кровавые подробности операций, но не это. Не это. Он умывается, промокает лицо полотенцем и долго смотрит на капли, стекающие с челки на лоб, чертящие по щекам мокрые дорожки. Это похоже на слезы, но это просто вода. Только вода.  — Я не Зимний Солдат, — говорит он, но что-то в глубине глаз сверкает металлом и холодом криокамеры. — Я не Зимний Солдат, — повторяет он и улыбается.  — Ха. Ха. Ха, — мрачно выплевывает он, прежде чем повесить полотенце на сушилку и выйти из ванной. Смех звучит более правдиво. ***  — Ты не должен был отказываться от щита, — говорит он Сэму, а тот не слушает. Сэм выглядит почти обиженным, Сэм звучит обиженно, и Баки вспоминает все сообщения, на которые не ответил. Наверное, у Сэма есть право обижаться, но. Ему все равно.  — Это неправильно, — повторяет Баки. Это неправильно, этого не должно было случиться, никогда не должно было, и Стив не хотел этого, и Стив знал, что делал, даже если это был не тот Стив и не тот щит, даже если…  — Ты знал? — спрашивает Баки. — Ты знал, что так будет?  — Конечно, нет, — Сэм возмущен, но какое право он имеет на возмущение? — Ты думаешь, мое сердце не разбилось, когда они вышли и назвали его Капитаном Америка? «Не так сильно, как мое», — хочет сказать Баки, но не говорит.  — Стив этого не хотел, — произносит он вместо.  — Боже, что ты хочешь, чтобы я сделал? Позвонил и сказал, что передумал? — Сэм фыркает. — Да, конечно. Он хлопает Баки по спине, он прощается. Он все еще звучит обиженно, он все еще выглядит слишком спокойным для виновника всего. Баки его почти ненавидит.  — У тебя не было права отказываться от щита, Сэм, — повторяет он снова. Он хочет спорить, он хочет драки. Драку и получает, не ту, правда, на которую надеялся, и не с тем. Ему больно — и это хорошо. Ему больно еще с падения. С самолета, с поезда — он не уверен, какой ответ правильный. Он умеет справляться с физической болью. Он функционален. На самом деле, боль проясняет ему мозги, приводит его в порядок. Когда больно, он может не думать, что Сэм зовет его Баки. Когда больно, он может не думать, как легко Сэм произносит имя Стива. Когда больно, он может не думать. Он дерется, и это хорошо, это почти свобода. Он ловит щит, и это почти, как тогда. Почти. Это не тот щит и не тот человек. Баки усмехается. Баки теряет равновесие и падает вниз. Баки всегда падает. Просто больше нет Стива, чтобы это заметить. Он цепляется за собственную боль и позволяет себе не думать.  — Это суперсолдаты, Сэм, — говорит он после, и боль тяжелой волной расходится по спине и груди, пульсирует с каждым шагом, каждым вдохом. Заживающие повреждения чешутся неимоверно, но он не позволяет себе еще и этой слабости. Он слаб достаточно.  — Я знаю, — откликается Сэм. Он знает. Баки все еще думает об этом в машине рядом с фальшивым-кэпом и его напарником, пропускает половину мимо ушей, сосредотачиваясь на боли и дыхании, потому что он не Зимний Солдат, не Зимний Солдат, не Зимний Солдат. Ему нельзя убивать. Ему нельзя нести такой порядок.  — У этой сыворотки не очень хорошая репутация, — вставляет пацан-Уокер. — Без обид. Баки не обижается, Баки просто думает, что этому звездно-полосатому мудаку пошли бы семьдесят лет пыток и промывания мозгов. Он думает, что куратор, возможно, даже сделал бы из него человека. Он думает, что с удовольствием бы поучаствовал в процессе. Ха.  — Он всегда так смотрит? — спрашивает Уокер. Баки не отводит взгляд. Ему противно их слушать. Ему противны они. Он требует остановить машину и уходит, на это его свободы хватит. Ха.  — Послушай, — говорит Уокер позже, отвратительно явно пытаясь протянуть оливковую ветвь. — Я понимаю, да. Ты не ожидал увидеть этот щит. Я понимаю, Баки. Боль проходит. Он не отвечает и идет дальше. Он остро не хочет быть Баки Барнсом в этот самый момент. Ха. Ха. Ха. ***  — Ты в порядке? — спрашивает его Сэм, консультант, который перестал быть консультантом и не смог перестать им быть.  — Давай заберем щит, Сэм, — предлагает он вместо ответа, единственное, о чем он может думать, единственное, о чем он может говорить. — Давай заберем щит и сделаем это сами.  — Мы не можем просто напасть на них, избить и забрать его. Он молчит. Он может. Он может даже просто забрать, и Уокер никогда не узнает, что произошло. Он может убить Уокера, и это будет не первая кровь на его руках, не первая смерть. Он больше не Зимний Солдат. Нет? Сэм что-то говорит, а он что-то отвечает. Он слушает, он не спорит, он вспоминает. Суперсолдаты. Память цепляется, память зовет, память распутывает клубок до влажных джунглей и неожиданно праведного лица. До адской, заслуженной боли. До еще одной строчки в его блокноте.  — Есть кое-кто, с кем ты должен встретиться, — говорит он и ведет Сэма к единственному живому суперсолдату. Он не считает себя. Его нельзя считать. Он только оружие в чужих руках.  — Мы здесь, чтобы увидеть Исайю, — говорит Баки мальчишке и не принимает отказа. Исайя смотрит на него внимательно и знакомо, он знает этот взгляд, он знает эту ненависть, он знает это ожидание смерти. На него так смотрели больше раз, чем он может сосчитать. Он никогда об этом не задумывался, не задумывается и сейчас, но это — почти оскорбляет. Он ушел. Его спасли. Он больше не Гидра, в его руках нет оружия и… Он сам оружие.  — Я больше не убийца, — говорит Баки более твердо, чем ощущает, но Исайя усмехается в ответ.  — Ты думаешь, можешь проснуться однажды и решить, кем хочешь быть? Нет, не думает. Но это не то, о чем ему позволено говорить. *** На самом деле, это ожидаемо, что разговор заканчивается ничем. Это ожидаемо, что Сэм в ярости, что Сэм почти кричит на него. Сэма задевают тайны, задевает сам факт. Это то, что Баки не может понять, это то братство, ощущение родства не совсем по крови и не совсем по духу, которое прошло мимо него, потому что он — он помнит терапевтов и помнит книги — слишком белый, слишком привилегированный, слишком… Он посвятил своих «адаптаторов в новый век» не во все нюансы. Их предположения были обоснованы, хоть и не становились от этого правдой. Он не говорит об этом Сэму. Он не извиняется. Дело не в лучших намерениях, не в попытках что-то скрыть — это просто его. Его список, его прошлое, его история. Он ведь имеет право на что-то свое? Имеет? Он все еще остается слишком белым и слишком привилегированным для мира, для Сэма, для этого района, но наручники защелкиваются именно на его — не Сэма — запястьях. Потому что он — хуже, чем черный. Потому что он — монстр из тех, что живут под кроватью. Потому что он пропустил терапию, а у его помилования, его свободы, так много условий. Его закрывают ненадолго. Кто-то ждет его, когда ему позволяют уйти, и он на миг, на бесконечно долгий миг верит — надеется — что это Стив. Он знает, что это нереально. Кому, как ни ему, знать. В комнате трое, и на не менее бесконечно долгий миг он хочет убить всех троих, почувствовать вкус и запах их крови, снова оказаться в клетке, но уже за дело. Он думает, что не будет сожалеть об этом, думает, что, возможно, именно эти смерти примирят его с самим собой.  — Он слишком ценный актив, — говорит Уокер. Он вспоминает куратора. Он вспоминает Пирса. Он вспоминает Стива Роджерса и Шури. Он заставляет себя дышать. Он улыбается мысленно, потому что Баки Барнс улыбается, потому что Актив не мог улыбаться, а он — может. Он вспоминает, что мысленно улыбался Актив. Солдат. «Порядок приходит через боль, Солдат». «Ты не делал этого, Бак, это был не ты».  — Джеймс, — голос Рейнор перекрывает другие в его голове, — условие твоего освобождения: сессия. Сейчас. Он идет за ней. Он умеет выполнять приказы. Комната серая. Комната освещена так тускло, что он вспоминает каждую базу Гидры, вспоминает каждую клетку, где его запирали, и все они сливаются в одну, и все они трансформируются в эту комнату в его сознании. Он ждет Слов. Он ждет приказа.  — Итак, кто хочет начать? — солдат молчит, Рейнор вздыхает. — Нет добровольцев? Вау, удивительно. Хорошо, мы попробуем упражнение. Я использую это с парами, когда они пытаются понять, какую жизнь хотят построить вместе. Он не смеется, потому что солдат не умеет смеяться. Ха. Ха. Ха.  — Хорошо, — говорит Рейнор. — Предположим, пока вы спите, происходит чудо. Когда вы просыпаетесь, что бы вы хотели увидеть, чтобы ваша жизнь стала лучше. Стива. Куратора. Стива. Разумеется, он говорит не это. Разумеется, ни Сэм, ни Рейнор не подозревают, что он хотел бы сказать.  — Вы, парни, не оставляете мне выбора, — Рейнор вздыхает и смотрит на них устало, он подавляет в себе желание встать и опуститься на колени. Он хочет наказания. Он заслужил наказания. Он заслужил Кресла. Он — Баки Барнс. Он гребаный Баки Барнс, он не Зимний Солдат. Не так ли? Он смотрит Сэму в глаза и не видит ничего.  — Почему ты отдал щит? — спрашивает он, когда Рейнор позволяет ему говорить. Солдат парит на поверхности, болезненно близко. Солдат говорит, что прямого приказа не было, солдат ждет миссии, солдат ждет куратора, солдат ждет боли. Баки Барнсу больно и так.  — Почему ты цепляешься к тому, что тебя не касается? — отвечает Сэм воинственно, и Баки ломается. Кровь стучит в висках, и он слышит ее ритм, и он слышит смех в ее ритме. Чужой смех, свой смех. Он слышит голоса и видит улыбки. Нежную и почти виноватую — Стива. Жесткую и самоуверенную — куратора. Веселую и заботливую — Шури. Стив и Шури, Шури и Стив. Они верили в него. Верили в Баки Барнса, они говорили — он сможет. Говорили, все это не его вина. Говорили, он заслуживает второго шанса, заслуживает жить, заслуживает дышать. Они говорили, он заслужил свободу.  — Стив в тебя верил, — говорит он, и смех стучит в висках, смех пузырится и рвется с губ. Стив верил в него, Стив верил в Сэма, Стив ушел. — Он доверял тебе, он отдал тебе этот щит не просто так. Этот щит… — война и грязь, улыбки Коммандос, тонкая черта между бровей Стива, что становится только глубже. — Это все, во что он верил, это его наследие. Он передал тебе щит, а ты выбросил его, будто это ничто. Так может, он ошибся в тебе? Смех. Боль. Порядок. Стив и Шури, Шури и Стив. Танос. Вереница смертей. Куратор. Лицо в перекрестье прицела, так много лиц.  — И если он ошибся в тебе, — говорит Баки, и солдат шепотом повторяет эти слова в его голове, — если он ошибся в тебе, может быть, он ошибся и во мне тоже?  — Может это то, чего ни ты, ни Стив никогда не поймете? Может ты примешь то, что я сделал то, что считал правильным? — бросает Сэм почти зло, но Баки молчит. Это Сэм не понимает. А он — не может объяснить.  — Какое там было второе правило? — спрашивает он, уже уходя, когда она окликает его.  — Не причинять никому боль, — отвечает Рейнор. Он смотрит на нее. Перед глазами стоит лицо Стива, на берегу Потомака. Кровоподтеки, приоткрытые губы, стекающая струйка воды.  — Прощай, док, — говорит он. Он хорош в следовании приказам — не правилам. Правил не существует. Правила устанавливает он. Он — кулак Гидры. Он формирует век. Он — Джеймс Баки Барнс, и все это — часть его попыток искупить вину. Перед кем? Он не убивает Сэма. Он не убивает Уокера. Он не убивает друга Уокера. Он никого не убивает, и Баки думает, что это можно считать успехом. Возможно, он удержится в этих рамках, возможно, он сохранит свою свободу, возможно Земо даст им все ответы, и Сэм спасет мир, и щит вернется к правильному владельцу, а он сможет спать без снов. Возможно, он может быть Баки Барнсом. Возможно. Ха.