Убеждение насилием

Argumentum ad hominem (лог. «аргумент к человеку»; переход на личности)

Это больно. Каждое слово отдается судорогами во всем теле, каждое слово вонзает в мозг острые, острые иглы, каждое слово дарит покой.  — Желание, — читает куратор. — Ржавый. Семнадцать. Рассвет. Печь. Девять. Добросердечный. Возвращение на родину. Один. Грузовой вагон. Боль проходит. Его сознание кристально ясное и кристально чистое.  — Я готов отвечать, — говорит солдат. Баки Барнс открывает глаза и долго глубоко дышит. ***  — Я пойду один, — говорит Баки и не принимает возражений, не сегодня. — Он был одержим Гидрой. У нас есть общая история, я разберусь. Сэм не выглядит согласным и не выглядит довольным, но это последнее, что его волнует. Он уходит. Белые коридоры наполняют мозг образами, воспоминаниями. Это — клетка, в которую он не попал. Клетка, от которой его отделяют Сэм и Рейнор, улыбки и фильтр между мозгом и ртом. Баки хорош в умении молчать. Баки не очень хорош в разговорах, но людей, которые могут это заметить, увидеть разницу между ним сейчас и Баки Барнсом из прошлого — уже не осталось. Он улыбается. Он не Зимний Солдат. Он Джеймс Барнс. Он — Джеймс Барнс.  — Желание. Он видит камеру, похожую на палату. Серые стены, серый свет, серый человек с шевелящимися губами. Он слышит слово, плечи привычно каменеют, а горло сжимается.  — Ржавый. Он знал, что Земо попытается. Он бы попытался. Он готов, он свободен, он остается собой, и слова не призывают Зимнего — больше нет — но поднимают на поверхность воспоминания. Он чувствует металл на запястьях, чувствует боль, иглами прошивающую виски. Чувствует боль.  — Семнадцать, — голос спотыкается на слове, но в его голове это слово звучит не одним — десятком голосов. Без акцента. С акцентом. Едва понятных и совершенно четких, шепотом и криком. Он помнит каждый раз, каждое слово, все слова.  — Те дни давно прошли, — говорит он Земо и своей памяти.  — Я знаю, — откликается Земо почти мягко, подходит ближе, смотрит на него и заглядывает в глаза даже сквозь стекло. — Я хотел увидеть, как новый ты отреагируешь на старые слова, — Земо смотрит, пристально, изучающе. — Что-то еще там, — констатирует он, и Баки старается не вздрогнуть. — Неважно, что они сделают, ты никогда не исцелишься. Не до конца. Проблема в том, что Баки с ним согласен. Проблема в том, что он не уверен, что хочет. До конца. Исцелиться и искупить. Он хочет забыть, иногда. Он не хочет никогда забывать, ничего больше. Он слишком долго собирал свою память и себя самого по частям. Проблема в том, что ему не нравится результат.  — Что ты читаешь? — спрашивает он, прежде чем начать творить самую большую глупость в своей новой жизни, и ответ Земо заставляет его вздрогнуть. Макиавелли. Народ, привыкший жить под властью государя и благодаря случаю ставший свободным, с трудом сохраняет свободу, вспоминает он. Он улыбается. *** Сэм кричит. Сэм злится. Сэм соглашается. Цель оправдывает средства, вспоминает он. Он улыбается снова, он думает перечитать Макиавелли самому. Он думает, что может быть, сможет понять людей после. Он думает, что Макиавелли старше него на годы, на века. Он думает, что Макиавелли более реален. Эзник приносит Земо шампанское. Баки закрывает глаза. Он украдкой щипает себя, и боль расходится по телу горячей волной, растворяется с шипением пузырьков, спадает. Это не сон.  — Вы не знаете, каково быть запертыми в камере, — тянет Земо задумчиво и улыбается, когда Баки опускает взгляд. — О, верно. Ты знаешь. Сэм пытается перевести тему. Сэм пытается, и в этот момент Баки ему почти благодарен, но потом Земо достает блокнот, и ярость накрывает с головой. Металлические пальцы смыкаются на чужом горле, и это знакомо, это привычно, это хорошо. Он чувствует мрачное удовлетворение. Он почти жалеет, что Земо отпускает блокнот так легко. Он хочет почувствовать замедляющуюся пульсацию чужой жизни на кончиках пальцев.  — Я видел этот блокнот, — голос Сэма разрывает закольцованность его мыслей. — Он был у Стива, когда его разморозили. Я рассказал ему о Trouble Man, и он записал в этом блокноте! — Сэм взволнованно улыбается, Баки мрачно дергает уголком губ. Он знает. Он знает точно, он прочитал этот блядский блокнот по меньшей мере сотню раз, он пересматривал и пересматривал списки, ради их содержания, ради почерка Стива, ради того, чтобы увидеть, чтобы представить его лицо, его пальцы, сомкнутые на ручке, осторожно выводящие букву за буквой, тщательно контролируя силу нажима, чтобы как наяву увидеть вертикальную морщинку между бровей и растерянность в глубине глаз. Он был растерян, Баки уверен, он чувствовал себя потерянным, он чувствовал себя лишним, не мог не чувствовать. А Баки оказался недостаточно Баки, чтобы ему помочь. И Стива больше не было.  — Стив обожал Марвина Гэя, — говорит Сэм, и Баки вздрагивает, Баки хочет заткнуть ему рот, хочет кричать. Как он смеет говорить о Стиве. Как он смеет говорить так, словно знал его лучше. Или знал?  — Ты должно быть равнялся на Стива, — медленно говорит Земо, и Баки молчит, Баки не кричит лишь потому, что ему не приказывали говорить. — Но я кое-что понял, когда встретил его. Опасность с такими людьми, как он, американскими суперсолдатами, заключается в том, что мы ставим их на пьедестал.  — Следи за словами, Земо, — предупреждает Сэм.  — Они становятся символами. Иконами, — Земо даже не смотрит на Сэма, он смотрит прямо в глаза, уверенно и спокойно. Бесстрашно. — И тогда мы начинаем забывать об их недостатках. И тогда взлетают на воздух города, гибнут невинные, ведутся войны, — он поглаживает бокал, рассеянно, нежно. — Ты ведь помнишь это? Молодой солдат, отправленный в Германию, чтобы остановить свихнувшуюся икону. Хотим ли мы жить в миру, полном подобных Красному Черепу? — взгляд Земо обращается вглубь себя, он качает головой. — Вот почему мы летим в Мадрипур.  — Что не так с Мадрипуром? Вы, парни, говорите об этом так, будто это остров Черепа.  — Это островное государство в индонезийском архипелаге, — отвечает Баки Сэму, стараясь не думать о войне, не вспоминать ее. Молодой солдат, отправленный в Германию, умер еще в окопах, когда разлетались головы его товарищей, когда мальчишки, такие же, как он сам, кричали от боли и умирали. Кто выжил? Кого Стив вытащил из Крайшберга? Кто притворялся его другом и не смог им быть? — Оно было пиратским убежищем в восемнадцатом веке.  — Им же и осталось, — Земо улыбается, Земо смотрит. Оценивающе, заинтересовано, с раздражающим любопытством естествоиспытателя. Люди, которые смотрели на него так, вгоняли иглы под ногти и резали его плоть, наблюдая скорость восстановления и записывая результаты в толстые в твердых обложках журналы. — Но мы не можем пойти туда, будучи собой. Тебе, Джеймс, придется стать тем, кого ты считаешь ушедшим. Лучше бы это были иглы. Он молчит. Он не улыбается. Солдат не умеет улыбаться. ***  — Gotov otvechat’, zimnii soldat? — спрашивает Земо на ходу, Баки не отвечает. Мерцает свет. Разноцветные огни и музыка, люди, много людей. Они близко, они касаются его, касаются металла, вздрагивают. Они шепчут его имя, они повторяют: «Не смотри». Они смотрят. Он не замечает их взглядов. Бармен говорит с Земо и Сэмом, не с ним. Его это устраивает. Он оружие. Он несет порядок. Ха… Ха.  — Пауерброкер, серьезно? — говорит он, когда угрожавший Земо бородач отходит. Барон кривится, что-то отвечает. Он не вслушивается, он смотрит в толпу. Он узнает угрозу, когда видит ее.  — Zimnii soldat, — Земо не смотрит на него. Земо не надо смотреть, а ему не нужен приказ, но никто кроме кураторов не знает этого. — Vpered, v ataku. Бородач тянется к плечу барона, он перехватывает руку, выворачивает, тянет. Он не чувствует сопротивления, он не чувствует ничего. Он толкает мужчину, бросает на землю у своих ног. Они думают это слабость. Он думает — это демонстрация. Он умеет проводить демонстрации. Он бьет. Чье-то горло, чья-то грудь. Ему не нужно оружие — он сам оружие. Он не видит противников — он видит цели. Он слышит хруст ломающихся костей, он блокирует удары и бьет сам. Его снимают, он знает это, и это логично. Демонстрация. Не бой. Демонстрация. Он сдерживает себя сам. Земо подталкивает к нему больше целей, и он послушно поражает каждую. Он мог бы делать это весь день. Он слышит каждый взведенный курок и передернутый затвор. Он останавливается. Его пальцы снова на чьей-то шее, холодный беспощадный металл и податливая живая плоть. Он хочет их сжать. Он хочет закончить это.  — Оставайся в образе, или весь бар обернется против нас, — шепчет Земо, который понятия не имеет, с чем он борется. Или имеет? — Otlichno, soldat, — добавляет барон по-русски. Он сдерживает дрожь. Он чувствует гордость. Он чувствует счастье. Он сделал хорошо. Земо хлопает его по плечу, и он разжимает пальцы, позволяя цели уйти. Демонстрация. Не миссия. Не бой. Демонстрация. Бармен смотрит на него, и он узнает этот страх.  — Ты в порядке? — спрашивает чернокожий мужчина в модном костюме. Он не узнает мужчину. Он не понимает вопрос. Он вспоминает правильный ответ. Он кивает. Он сделал хорошо. *** Он видит ее и приходит в себя. Он помнит это лицо, помнит, как Стив целовал ее, помнит, как она улыбалась, как улыбался Стив. Он помнит, и эта память поднимает Барнса со дна, заставляет его шагнуть вперед не для того, чтобы напасть. Какая-то часть его разума еще обрабатывает случившееся, какая-то вспоминает, какая-то слушает Шерон и Сэма, Шерон и Земо.  — Нам нужна помощь, — говорит он Шерон. — Нам нужна помощь, пожалуйста. Он идет за ней, когда она зовет. Он подчиняется. Шелби умерла до того, как он сдвинулся с места. Земо не стрелял. Шелби умерла до того, как он сдвинулся с места. Он еще не понимает, что это значит, но запоминает, откладывает на будущее. Он идет за ними, с ними, и вспоминает. Шелби — не старая, но в возрасте. Комната — была бы безопасной, но слишком много окон. Предложение, от которого Шелби бы не отказалась, если бы не звонок сестры Сэма. Никто не отказывался от Зимнего Солдата. Послушного Зимнего Солдата. Он был бы хорош для нее? Он говорит про подделки в Лувре, глядя на оригиналы и думая, что Стиву бы понравилось. В Ваканде он думал, что у них будет время. Что он сможет показать Стиву что-то прекрасное. Что-то кроме войны. Он думал, у них будет все время мира. Узнавание. Приказ. Выстрел. Тонкий звон стекла.  — Намного лучше, — говорит Шерон, и он вырывается из плена воспоминаний. Он почти хочет свою форму обратно, но есть вещи, которых ему нельзя хотеть, нет, если он хочет остаться свободным. Таких вещей много. Выстрел и звон стекла. Звон стекла и выстрел. Кто? Он не знает ответ.  — Кстати говоря, как там новый кэп? — спрашивает Шерон, и он кривится, глядя в пустоту. Он не может на нее смотреть. Он видит Стива. Он видит прошлое, которое никогда не станет будущим. Он не чувствует боли — только злость.  — О, даже не начинай, — говорит он.  — Пожалуйста! — Шерон усмехается, он слышит это в ее голосе, горькое веселье и издевку. — Ты любишь всю эту херню со звездами и полосами! До того, как ты стал его ручным психопатом, — она указывает на Земо, — ты был Мистером Америка! Лучший друг Кэпа! Она улыбается. Ее глаза холодные.  — Вау, — говорит он всем и никому. — Сейчас она типа ужасна. Он не хочет отвечать на это. Он не готов. Он никогда не будет готов. Дело в том, что Кэп. Стив. Кэп. Кэп был не только звездами и полосами, не только героем, не только другом даже. Он был всем. Он был. А теперь его не было. Он не может об этом говорить. Еще. Никогда.  — Карли Моргентау и еще как минимум семь человек приняли сыворотку, — переводит тему Сэм, и Баки искренне ему благодарен. Благодарен вдвойне, когда они так к этому и не возвращаются. Он не может об этом говорить. Он не хочет об этом говорить. Он не будет.  — Они, — говорит Сэм, пытаясь убедить Шерон помочь им, как будто им действительно нужна ее помощь, пытаясь убедить ее в том, что может очистить ее имя, выбить помилование, позволить вернуться в США, — помиловали бионическую машину со взглядом убийцы, а он убил почти всех, кого встречал.  — Я слышал это, — рефлекторно откликается Баки. Это не задевает. В целом, он согласен почти с каждым словом. Он немного жалеет, что не убил и двоих, присутствующих в этой комнате. Земо молчит, и ярость отчего-то обходит его стороной. Он должен ненавидеть барона. За ООН и короля Ваканды, за себя и Стива, за все. Он не ненавидит. Не его. Шерон просит их держаться подальше от неприятностей. Он думает — слишком поздно. *** Я был богом. Он слышит эти слова в машине, они бьются в голове, отражаются и дробятся даже в самолете, даже когда он чистит металл вибраниевой руки живой, силясь избавиться от пепла и грязи и от ощущения рукояти пистолета, сжатой в пальцах. Правда в том, что он скучает по этому ощущению. Я был богом.  — Ты в порядке? — спрашивает он Сэма, чтобы отвлечься, но Сэм говорит о Шерон, о Исайе и, в конечном итоге о щите, как будто щит в чем-то виноват, как будто есть зло и есть боль, которую причиняют не люди.  — Может быть я совершил ошибку, — заканчивает Сэм. — Может быть мне не стоило отдавать его в музей. Может быть я должен был его уничтожить.  — Этот щит олицетворяет множество вещей, Сэм, — устало говорит он, почти радуясь, что Земо достаточно далеко, что Земо не лезет. Он не уверен, что сможет удержаться на грани. Он не уверен, что сможет остаться собой. Он думает о щите, он думает о Стиве, он видит Стива. — Для множества людей, включая меня, — особенно для него. Особенно. Но Стива больше нет и… — Мир перевернулся, — говорит он, наклонившись к Сэму, глядя на него, пытаясь разглядеть в нем то, что увидел Стив, должен был увидеть, ведь что-то должно было быть? — Нам нужен новый кэп, и это не должен быть Уокер. Так что перед тем, как ты его уничтожишь, я заберу его сам. Его — спасает звонок телефона и Земо с двумя тарелками закусок. И после, глядя в пустоту, Баки даже не может сказать, кого именно.