Убеждение насилием

Argumentum baculinum (лог. «довод палкой», убеждение насилием)

Солдат молчит. Один из агентов протирает ему лицо влажной салфеткой, потом сухой. Другой закрепляет очищенную маску. Третья — девочка снайпер — с хирургической аккуратностью вычесывает из волос чужие мозги, бетонную крошку и что похуже. Куратор монотонно матерится, сидя рядом. На его ноге свежая повязка, сквозь которую уже начинает проступать алое пятно. Солдат переводит взгляд на собственную ногу. Дыра в штанах, потеки крови. Чешется и дергает почти полностью зажившая плоть. Кураторы хрупкие. Он понимает, почему их защита всегда приоритет.  — Слава, сука, яйцам, что с нами хотя бы не было этого самоубийственного мудака! — шипит куратор, и агенты, окружающие солдата, фыркают и смеются.  — Цель: самоубийственный мудак? — невозмутимо уточняет солдат. Агенты смеются громче.  — Сука, солдат, блядь! — куратор давится слюной на вдохе и долго кашляет. Солдат не смеется. Ему не приказывали.  — Миссия: солдат — блядь? — уточняет он еще более невозмутимо. Его давно не обнуляли. Ему хочется шутить. Он не умеет, но агенты и куратор все же смеются.  — Миссия: солдат — отдыхать, солдат — заживать и солдат — не пиздеть, — говорит куратор наконец и с благодарным кивком принимает бутылку с водой от одного из агентов. — А самоубийственный мудак, солдат, это один подобный тебе большой парень, который не умеет выполнять приказы.  — Тупой, — понимающе кивает солдат напоследок и улыбается в маску. Все смеются. Мысленно солдат смеется тоже и закрывает глаза. Он открывает глаза и смотрит в потолок. Кровать под ним мягкая до отвращения, и это по-своему очаровательно. Не похоже на Ваканду — там он спал на земле. Не похоже на Нью-Йорк. Он дышит, глубоко и ровно. Воздух насыщен бензином и химикатами, он оставил окно открытым и в комнату прокрались нотки нижнего города: сладковатый — алкоголя и блевотины, металлический — крови, густой и горький — танцев, секса, спермы. Он думает, что скучал по этому запаху в Европе. Он встает, закрывает окно и включает сплит-систему, позволяя фильтрам лишить воздух запаха и вкуса. Он идет в ванную. У отражения спокойные глаза. Он промокает лицо полотенцем еще более роскошным, чем осталось в Америке. Оно мягкое, шелковистое и впитывает все до капли.  — Порядок приходит через боль, — говорит он отражению, губы которого шевелятся. Отражение смотрит на него в ответ. Отражение улыбается, и — он знает — это улыбается он. Так выглядит, когда Зимний Солдат улыбается без маски. Он запоминает. Он зачесывает волосы влажными пальцами, натягивает кофту, перчатки, пальто и уходит. Он не проверяет, сколько времени — Мадрипур никогда не спит, а у него полно дел. Да. Он пьет кофе с виски, заедая это чем-то очень китайским и очень индийским одновременно, он договаривается с посредником на новые миссии, он связывается напрямую с несколькими заказчиками, чтобы подтвердить оплаты, покупает AUG, продает MK-17, покупает AWM. Он соглашается на доставку и не смеется, даже представляя себе курьера. Он просит добавить к доставке пиццу и пару упаковок пива. Собеседник смотрит в его ничего не выражающее лицо и кивает. Мысленно он гомерически хохочет.  — Пепперони, — уточняет он. — Двойной сыр. Собеседник кивает снова. Он думает, именно поэтому Гидра вытирала его с потрясающей регулярностью. Он думает, они просто не знали, каким потрясающим оружием может быть Зимний Солдат, когда становится куратором сам себе. Он думает, возможно, они знали. Возможно, именно так развалился Советский Союз. Он не помнит. Он представляет КГБшников, выпекающих пепперони с двойным сыром, и откашливается, чтобы скрыть смех. Он ищет парня из бара. Он трахает его в маленькой комнатушке, проебывает им матрас, пока стены не перестают сходиться, и его кровь — его сыворотка — не расщепляет на молекулы занимательный коктейль наркоты. Он кидает пару сотен на подушку рядом с полубесчувственным телом и обещает зайти, когда будет свободнее.  — Баки, — скулит парень. Он дергает уголком губ и уходит. Парень похож на Стива. Он не знает, как его зовут. Он не хочет знать. Он ищет, ищет, ищет, ищет. «Нам надо поговорить», — пишет Сэм. Он не отвечает. «Нам действительно надо поговорить», — пишет Сэм на следующий день. Он обрабатывает огнестрел, зажимая один из концов бинта зубами и сосредоточенно морща лоб. Он затягивает узел, осторожно ведет плечом, прогибает спину, убеждаясь, что повязка не мешает двигаться. Он закрывает клиент с сообщениями. «Я не знаю, что произошло, Баки, но, если ты читаешь это, нам действительно надо поговорить», — пробует Сэм снова. И снова. И снова. Он стреляет и дерется, он следует тенью за объектами охраны и объектами слежки, он трахает парня в крошечной комнатушке, пьет неприлично много кофе и запивает его тем, что горит. Он колется, нюхает и глотает таблетки. Он устраивает разгрузочную неделю здорового образа жизни — посредник некультурно ржет, когда он ест белковый омлет на завтрак и запивает зеленым смузи — и начинает все сначала. «Здравствуй, — гласит сообщение. — Это Стив. Бак, нам надо обсудить то, что там произошло. Нам надо многое обсудить. Пожалуйста, перезвони мне.» Он смотрит в экран. Он удаляет клон номера и клиент. Он достает клон телефона. Он в пыль давит его подошвой. Он трахает парня в комнатушке над баром, трахает, пока тот не теряет сознание, а потом стреляет в затылок. Он не переворачивает тело, чтобы увидеть выходное отверстие. Он не готов видеть мертвым даже похожее лицо. Он все еще не может его простить. *** Ответ находится случайно, и ему бы стоило к этому привыкнуть, но ответы всегда находятся случайно, а он всегда удивляется этому, как в самый первый раз. Это даже не ответ, скорее зацепка. Он слышит имя Батрока и обращается в слух. Девочка глупая и юная, у девочки хорошие сиськи, крепкая попка и полторы извилины между ушей. Если бы она была умнее, она бы молчала. Если бы она была умнее, Батрок бы ее не трахал. Она говорит, Жорж собирается в Штаты. Она говорит, по личной просьбе Пауерброкера. Она не говорит ничего про Крушителей Флагов и Карли, но паззл все равно складывается. Он заказывает самолет в США. Он, ведомый каким-то шестым чувством, проверяет по всем каналам, кто летит в Штаты из Мадрипура примерно одновременно с ним. Он получает имя Шерон Картер вместо ответа, в качестве ответа, и очень долго думает. Этого не может быть, думает он. Не так ли? Он ищет. Он ищет еще и снова, он поднимает сети своих и чужих контактов, копается в файлах, которые Романоф выкинула в сеть во время «Озарения». Он читает. Он звонит посреднику и требует виски. Он покупает бар. Он пьет. На сцене певичка в духе гангстерского Чикаго, люди покачиваются у столов, кружат на танцполе. Он понимает, почему бар продавался — слишком несовременно, слишком не в духе Мадрипура. Ему подходит. Он пишет посреднику, чтобы все переделали после его отъезда. После — не до. Он пьет еще. Он думает, кому принадлежала идея. Какая сука решила, что медсестра из инфекционного — хорошее прикрытие для наблюдения и контакта за человеком, чья мать была медсестрой и умерла от туберкулеза? Он думает, что это жестоко. Он думает, что, если автор операции — автор прикрытия — жив, он покажет ему, что такое боль. Он думает, этот человек будет умирать медленно. Очень медленно и очень долго. Он жалеет, что уничтожил телефон. Он хочет позвонить Стиву. Он хочет сказать, что это говорит виски, не он, но сыворотка не позволяет ему пьянеть. И это он. И это Стив. И он не может перестать думать об этом, думать о нем. Он просто не может его простить. Он благодарит посредника и идет искать дальше. Дело в том, что Шерон Картер закрытая карта. Он не знает о ней ничего, он не может найти ни семьи, ни детей. Он не может найти даже связь с Маргарет Картер. Он знает, что они родственники только с чужих слов. Он знает, что у Шерон Картер есть живые родственники только со слов Шерон Картер. Он не верит Шерон Картер. Он думает, но закрытая карта в его сознании поблескивает рубашкой таинственно и гордо. Карта не хочет открываться, а он не уверен, что хочет знать. Он вспоминает Европу, Шерон, Стива, ее помощь и их поцелуй. Он открывает глаза и долго смотрит в потолок. Дело в том, что он хочет ее убить. Дело в том, что он хотел убить ее еще тогда, но теперь — он не хочет останавливаться. *** Он прилетает слишком поздно и как раз вовремя. Он почти спит в самолете — грезит с открытыми глазами и видит кураторов и агентов, видит техников и почти чувствует, как запястья и грудь сковывают полосы металла, чувствует холод крио и болезненную пустоту в груди. Стюард осторожно окликает его перед посадкой, солдат дарит ему холодный долгий взгляд и поправляет маску. Он успел. Он опоздал. Он дома. Он думает, что дом там, где люди, которые его создают. Он думает, что остался — оказывается — только один человек. Он думает, что не осталось никого. Порядок приходит через боль. Если он принесет достаточно боли этому миру, достаточно боли себе — может быть он получит еще один шанс. Он достает оружие и исчезает с борта раньше, чем стюард приходит за ним во второй раз. Он не ищет черный ход в здание Всемирного совета по восстановлению, он создает его для себя. Перед — солдат долго смотрит на оцепление и представляет, как он мог бы прийти сюда Баки Барнсом, как они приветствовали бы его, как они бы его пропустили. Он не верит в собственные фантазии. Он криво улыбается под маской, потому что сержант Барнс умер в Альпах, а Баки Барнс еще до того. Но он все еще улыбается, потому что может улыбаться. Потому что он человек. Несмотря ни на что. Благодаря всему. Есть вещи, которые он умеет делать. Есть вещи, которые должны быть сделаны. *** Солдат не промахивается. Не сегодня. Он снимает коммуникатор с тела одного из Крушителей, слышит ее голос и улыбается снова. Интонация, или акцент, или что-то неописуемое напоминает ему совсем о другой женщине, о женщине, что стояла перед ним с гордостью и восторгом в холодных глазах, о женщине, что приказывала ему сформировать век и нести волю Гидры в мир. Он думает, что Гидра не могла не пережить Стива. Он думает, что стоит найти новые головы, он только не знает, что с ними делать. Подчиниться или уничтожить.  — Ты не устал биться за неправильную сторону, мистер Барнс? — спрашивает Карли, статический треск помех лишает ее голос страсти. Он не исправляет ее. Правда в том, что ему все равно, как его называют.  — Я уже проходил это, малыш, — почти устало говорит он, слыша больше собственное дыхание, чем собственный голос. — Я знаю, как это заканчивается. Всегда одинаково. Высокие цели и попытки донести их до мира всегда заканчиваются одинаково. Он видел падение Гитлера и первой Гидры. Видел падение Союза и Красной комнаты. Видел крах СНР и Гидру в Щите, что пришел СНР на смену. Он видел смерть Таноса. Он думает, что когда-нибудь увидит смерть Бога. Он думает, что не удивится. Он вздыхает.  — Это не имеет значения, если я не переживу это, — горячо говорит Карли. Девочка горит своей правдой, девочка готова сжечь в ней весь мир, и Земо прав, Земо опять был прав. — То, за что я сражаюсь, намного больше чем я сама, — солдат почти видит пылающие города и тела тех, кто не поверил в ее идеалы. — Можешь ли ты сказать то же самое со всеми трупами, что ты собрал за спиной? Он может. Он хочет? Нет.  — Ты думаешь, я никогда не сражался за что-то большее чем я сам? — спрашивает он в ответ и по изменению статики знает, что она близко. — Я только это и пытался сделать, — добавляет он предельно честно, — и дважды провалился. Он помнит: горящего праведным гневом и стремлением изменить мир Стива. Он знал, что это не закончится хорошо, он знал, что не вернется с той войны, всегда знал. Он падает с поезда в снег, снова, снова, снова — и в мире нет ничего кроме свиста ветра и ожидания смерти. Потом приходит боль. Он помнит: армию Таноса, усталость и страх. Он помнит Стива, за которым пошел снова, потому что жизнь не учит его ничему, потому что никакое время и никакая боль не может излечить его от болезни по имени Роджерс. Он вспоминает оставшиеся без ответа сообщения. Он растирает коммуникатор в пыль металлическими пальцами. Он идет к Карли, потому что он не может остановить Стива, не может остановить себя, но ее — может. *** Их трое, и он смотрит на них и не хочет слышать то, что Стив мог бы ему сказать, но все равно слышит тоненьким голоском где-то в подсознании. Стив говорит о честной драке и идеалах, Стив говорит так много слов, которые сказал бы настоящий Стив, но настоящего Стива здесь нет, и Сэма нет, тут нет даже его сучьего терапевта. Батрок. Шерон. Карли. И Зимний Солдат. Расклад не в пользу большинства, говоря откровенно. Правило номер два — не причинять никому боль — можно трактовать очень и очень по-разному, миз Рейнор. Он стреляет в Батрока от дверей: удивленный застывший взгляд и аккуратная точка между бровей. Исключительно быстро и безболезненно. Он улыбается под маской. Один. Карли прыгает. Он уворачивается — и инерция впечатывает ее в стену. Он сжимает металлическими пальцами затылок и разбивает ее лицо об эту стену, бьет, бьет и бьет, пока она не перестанет дышать, а потом — контрольный в голову. Дважды — он помнит про сыворотку. Солдат смотрит на почти обезглавленное тело после, и думает, что до всех этих новомодных анализов ДНК и слепков зубов, ее бы не смогли опознать. Два. Шерон сидит на полу, демонстративно слабая, безобидная. Очень жертва. Он думает, что нахер в это не верит. Он идет к ней. Она кричит. Три. *** Он сидит на полу, положив руки на колени, и с металлической капает кровь, а плотскую — тянет к земле тяжесть Зиг Зауера. Пахнет порохом, металлом и смертью, и даже маска не может отфильтровать это полностью. Он жалеет, что постригся и волосы больше не падают на лицо, отсекая реальность щитом. Щит. Он слышит свист взрезанного воздуха. Он ловит щит металлическими пальцами, размазывая по нему чужую кровь. Он поднимает глаза и видит их. Обоих. Видит их боль и их ужас, видит, как они спотыкаются взглядом на телах, видит, как синхронно вздрагивают при виде тела Шерон. Шерон Картер умирала очень долго. Потому что он этого хотел. Потому что суперсолдаты всегда умирают долго. Он думает, что сделал все правильно. Он сделал хорошо. Он смотрит Стиву в глаза. Он чувствует, как трещат пальцы, чувствует боль в каждой клетке своего тела — и особенно в плече — чувствует боль в каждом уголке своей души. Они не нападают — он не нападает тоже. Они молчат — он тоже молчит. Он думает, что новый щит не сравнится с игрушкой Говарда. Он чувствует и слышит, как новый щит с болезненным лязгом переламывается в его руках длинной продольной линией, почти посередине. Звезда остается нетронутой. Он кладет обломки на пол, осторожно, почти нежно, оставляя на белой эмали кровавые пятна.  — Хватит, — говорит он и уходит. Никто не останавливает его. Он рад. Он не хочет их убивать. Он не может.