Убеждение насилием

Argumentum ad judicum (лог. довод к суждению)

Он видит концентрические круги цвета боли, он видит боль, он есть боль. Он почти забывает, кто он такой, и вспоминает снова. Он повторяет — пытается вслух, но не слышит себя сам, не слышит ничего, кроме стука собственного сердца — повторяет имя, звание, личный номер. Они выбиты на жетонах, это он тоже помнит: рельеф металла под пальцами, его запах. Он хотел отдать эти жетоны кому-то важному, хотя бы один. Он не помнит кому. Цвет боли становится невыносимо ярким — и он теряет сознание. Он видит лицо над собой: почти идеальный круг и кружки линз поменьше вместо глаз. Он видит темную бездну, провал рта, и губы цвета крови — цвета его боли — шевелятся. Он не слышит ни слова. Он повторяет: имя, звание, номер — снова и снова. Он оговаривается. Он не может вспомнить, как правильно. Он видит тьму. Он не видит тьму, и не видит свет. Он думает, что сказки о Боге — все же сказки, думает, что ни Иисус, ни Пресвятая Дева, ни апостол Петр, ни архангелы не придут за ним, потому что ему не хватило ни везения, ни веры. Он думает, что хочет умереть. Он думает, что уже умер — и это Чистилище, и это Ад. Он видит цвет боли — и вспоминает свое имя. Потом боль проходит. Он видит Бекку, и сестра из его воспоминаний щербато улыбается, слишком юная для сейчас, но не знает, когда это — сейчас. Он видит мать, и мать улыбается тоже, гладит его по волосам и поет, негромко и нежно. Он не видит отца. Он видит Стива, но это не Стив, и это Стив, и ему почти больно, но у боли нет цвета, и он украдкой щипает себя, и эта боль — настоящая.  — Я думал, ты меньше, — говорит он тупо. «Я думал, я мертв», — он не говорит. Он открывает глаза, смотрит в потолок и думает, что есть очень, очень много вещей, которые он не говорил, не говорит и никогда не скажет. Он думает, что не сможет остановиться, если начнет. Он думает, что не хочет останавливаться. Он криво улыбается потолку. Он должен. ***  — Тебе снятся кошмары? Она вздрагивает. Она справляется с собой и поднимает голову, глядя на него показательно-бесстрашно. Он слышит стук ее сердца, видит, как дергается горло, как бешено частит жилка на виске. Он смотрит. Рейнор тянется к тревожной кнопке. Он качает головой, и она убирает руку.  — Что ты… — начинает она, но замолкает. Сглатывает. Что ты хочешь? Что ты здесь делаешь? Что ты такое? А, нахуй. Это не ее очередь задавать вопросы.  — Тебе снятся кошмары? — повторяет он, и Рейнор вздрагивает снова.  — Может быть, — она пожимает плечами, образец прекрасного самоконтроля. Он думает, что она скорее солдат, чем психиатр. Он думает, ее с руками бы оторвали в Гидре. «Хайль Гидра», — думает он и мысленно улыбается. Еще он думает, что она чем-то напоминает ему Золу.  — Не думаю, что я буду записывать, — тянет он негромко, подходя вплотную и проводя стволом по ее плечу. — Не думаю, что я буду вспоминать о правилах. Расскажи мне про свои кошмары.  — Там много трупов, — она смотрит в глаза, старается сохранять контакт. Она напоминает о том, что человек. Она следует правилам поведения, словно его не учили этим правилам. Словно это вообще может на нем сработать.  — Я спрашиваю, — он садится на корточки, заглядывает ей в глаза и демонстративно опускает пистолет, — потому что мне интересно. Что видят в кошмарах хорошие солдаты, доктор Рейнор?  — Ты — хороший солдат. Он смеется.  — Нет, нет, — говорит он и ведет пистолетом в воздухе, почти наслаждаясь ее сдерживаемой дрожью, — я — нет. Я очень плохой солдат, доктор Рейнор, потому что, ты знаешь, кто-то должен быть плохим. Кто-то должен быть хорошим, идеальным, сияющим примером для подражания, но, ты знаешь, за этим всегда есть грязь, и эта грязь — я. Она молчит, поджимает губы, облизывает их.  — Ты служила, — говорит он. Утверждение — не вопрос. Она кивает. — Тогда ты знаешь, кто-то должен. Кто-то должен убивать, не в честной рукопашной, не в бою один на один. Кто-то должен пытать и запугивать. Кто-то должен причинять боль. Улыбающиеся и чистенькие мальчики в блестящих сапогах — они на картинках, не так ли, доктор? А те, кто не на картинках, какие правила для них?  — Какие? — спрашивает она. Он улыбается, убежденный, что эта улыбка не дойдет до глаз. Поднимает пистолет, взводит курок, прижимает дуло к ее виску. Она закрывает глаза.  — Никаких, — шепчет он. Пистолет сухо щелкает. Доктор Рейнор всхлипывает. Она не открывает глаз, когда он уходит. Она и не должна. *** Новый Бруклин отвратителен. Он не видит в нем жизни, не видит в нем души. Он забирается на одно из самых высоких зданий и смотрит на мост, на едва различимых людей, носящиеся по улочкам и проспектам огни и свет в чужих окнах. Он думает, что за каждым из этих окон стоит история. Думает, что люди, живущие там, имеют право жить, потому что они существуют, потому что историю их жизни можно рассказать без допущений и ремарок, потому что она есть у них — эта история жизни. Он думает, что он сам — бесплатное приложение к чужой. От колыбели до могилы. Ложь от первого до последнего слова — даже там. Он помнит — хоть и отрицает это с болезненным упорством — как они познакомились, и, видит Бог, Стиви был далеко от колыбели и уже умел на отлично нарываться на чужие кулаки. Он чувствует приглушенную боль в скуле — память о той боли — и криво ухмыляется, глядя в пустоту. Он думает, что могилы так и не случилось, если не считать таковыми роскошные надгробия над пустотой. У тех, кто ставил им памятники не было тел, а хоронить пустые гробы — он слышал — запретила Картер. Он думает, что благодарен Картер. Он думает, что хочет это странное устройство для перемещений во времени. Хочет пойти к ней и спросить, что Стив делает здесь. Он думает, что ни у одного из них никогда не получалось забрать с собой всю глупость, даже в пропасть и в лед, а разделенная — она притягивалась, как разные полюса магнитов. Он думает, что у Стива не получилось и в этот раз. Он думает — обреченно — что и у него не получится. Он думает, что это не повод не пытаться. Он отчаянно ненавидит Стива за то, что тот ушел. Он не менее отчаянно ненавидит его за то, что вернулся. Он вспоминает кровь и трупы, которые опять оставляет за собой, и думает, что проклят — Богом или Дьяволом проклят — и обречен принимать все непопулярные и неизбежные решения. Он думает, глядя в небо, что Стив нашел бы другой путь и другое решение. Он вспоминает крио. И Кресло. И побочных жертв миссий Гидры. И Соковию. И Лагос. И здание ООН в Вене на экране. Он вспоминает Крушителей и Рейнор. Он вспоминает Уокера с окровавленным щитом в руках. Он думает, что мир не заслужил милосердия. Он думает, что милосердие иногда бывает много более кровавым. И тогда — он слышит его шаги. Чувствует его шаги, как чувствовал всегда.  — Ты не вооружен, — говорит Стив, голос нарочито пустой, сдержанный и выхолощенный. Он пожимает плечами и медленно заводит руки за спину.  — Я сам — оружие, — отвечает он. На запястьях смыкаются наручники, настоящие, те, что он не сможет разорвать, и полоска холодного металла справа кажется болезненно знакомой. Стив осторожно тянет вверх, и он послушно встает, разворачивается.  — Бак… — почти растерянно начинает живой и вполне настоящий Стив Роджерс, глядя ему в глаза.  — Я думал, ты старше, — говорит он ровно, и Стив замолкает. Больше они ничего не говорят. Им и не нужно. *** Есть вещи, о которых он не хочет вспоминать, так много вещей. Он оглядывает клетку, где его заперли, долго смотрит в камеру, не моргая, улыбается — и стирает с лица всякое выражение, оставляя холодную пустоту солдата. Он запрещает себе думать о Стиве — и думает о нем, конечно же. Он никогда не мог перестать. Он думает, как-то отстраненно, что «дружбу» Баки Барнса и Стива Роджерса в двадцать первом столетии назвали бы как-нибудь по-другому. Думает, что Сара Роджерс и Винифред Барнс убили бы их обоих, потом думает, что досталось бы только ему. Стив всегда начинал драки, а он всегда их заканчивал — и ему всегда доставалось. Он думает, что эту конкретную драку Стив не начал бы никогда. Он думает, что ему от этого грустно. Он вспоминает Картер. И Маргарет, и Шерон. Он вспоминает многоцветье собственных чувств, неизменную холодную пустоту внутри. Вспоминает, как ему рассказали про Картер, которая стреляла в Стива — в щит Говарда, но в Стива же — и вспоминает ее лицо на мушке допотопной снайперки. Он тогда не выстрелил — он знал, что Стив не простит. Он не жалел, что не выстрелил, и сейчас не жалеет, но иногда гадал и гадает — как бы все сложилось. Без нее? Он вспоминает улыбку Стива. Он улыбался одинаково: девочкам Картер и ему. Когда-то ему нравилось думать, что это что-то значит. Когда-то — даже после Гидры — ему нравилось представлять себе другую жизнь. Потом Стив поцеловал Шерон. Потом он лег в крио. Потом пришел Танос — и он понял, что другой жизни не будет. Только бесконечный бой, бесконечная кровь и бесконечная боль. Дело в том, что есть герои, те, кто возвращается с войны, те, кого ждут. А есть те, кто должен на войне погибнуть, и горе им, если они выжили. Горе. Дело в том, что даже когда у него не было ничего — у него был Стив. Он мог цепляться за эти воспоминания так бесконечно долго, мог нести их сквозь войну и Гидру, сквозь пытки и Кресло, но Стив ушел. Стив ушел. Больше его никто не поймает. Он думает, что Стив видел, как он добивал Гидру. Видел сенатора и сломанную скулу ее спутника, видел его реакцию на нового капитана, может быть слышал даже. Он думает, что в этот раз Стив видел, как он падает в пропасть — и ничего не сделал. Он думает, что заслужил это. Он думает, что давно мертв, просто Стив это только понял. Он думает, что Стив достоин Мьелнира и мира, а ему пора просто уйти. Он думает, что ему стоило остаться в Мадрипуре. Он плачет, беззвучно и без слез по мальчишке из комнаты над баром, единственная вина которого была в том, что он хотел Баки Барнса — человека, которого нельзя хотеть. Человека, который отравляет этот мир одним своим существованием. Он плачет по Морган Старк, которая никогда не узнает отца, потому что он убил ее бабушку и дедушку, потому что из-за него Стив и Старк упустили момент, когда могли что-то изменить. Он плачет по Ванде, потерявшей шанс на счастье и брата, потому что он показал Гидре, что могут сделать улучшенные люди, потому что Стив пошел против Старка из-за него, потому что все развалилось из-за него. Он плачет по Стиву, по бруклинскому мальчишке, раз за разом проходящему сквозь боль, которую он не заслужил, раз за разом теряющему все — и находящему лишь пустоту взамен. Он не плачет по себе. По нему некому плакать. ***  — Я хотела бы, — говорит Рейнор холодно, — напомнить вам условия вашего помилования.  — Нет необходимости, — он дергает плечом, насколько позволяют наручники, — у меня идеальная память. Сыворотка, ты знаешь. Она молчит. Она смотрит на него с затаенным страхом — он узнает это выражение — и той ненавистью, которую порождает этот страх. Она ненавидит бояться и ненавидит его. Чувства не взаимны. Он не боится и не ненавидит — ему все равно.  — Джеймс, — начинает она, и он улыбается, — дело в том, что…  — У меня есть время, — легко перебивает он. — Все время мира. Не тратьте свое, док. Что дальше — клетка? Кресло? Рейнор снова молчит. Он опять дергает плечом и закрывает глаза.  — Вам снятся кошмары? — спрашивает Рейнор, и он улыбается.  — Нет. Просто не спалось.  — То, что вы сделали, Джеймс, — это прямой путь в тюрьму.  — Я там уже был, — он лениво усмехается, приоткрывает глаза. — На электрическом стуле тоже, док. Можем мы закончить?  — Это моя ошибка, — произносит она вдруг с неожиданной страстью. — Я рекомендовала это! Он слышит писк зуммера. Рейнор вздрагивает, встает и быстро уходит. Он почти хочет знать, о чем она говорила. Почти. Он слышит шаги, две пары ног, так знакомо выстукивающих по плитке. Энергично и быстро — Сэм, тяжело и будто бы смазано — Стив. Они останавливаются за дверью. Он почти не может разобрать слов, но слышит голоса, и Рейнор — неожиданно — кричит. Истеричные высокие ноты, отдельные звуки, не складывающиеся ни во что, имеющее смысл. Он надеется на это. Потому что, если он понял правильно. Господи, если… Он должен был выстрелить. Просто пристрелить ее нахер и смотреть, как по капле вытекает жизнь. Он не должен был жалеть ее, не должен был оправдывать. Это ее, ее, ее вина. Это его вина. Все от начала и до конца. Просто они с Сэмом в него верили. И Стив верил. Стив.  — Это правда? — кричит он. В коридоре замолкают, дверь медленно приоткрывается. Он видит их: раскрасневшуюся Рейнор, мрачного Сэма, болезненно нахмурившегося Стива. Он не смотрит на них, пытается не смотреть.  — Это правда? — повторяет он. — Вы, блядь, просто решили не говорить мне, что он вернулся, чтобы я, блядь, мог ассимилироваться и найти себя? Вы, блядь, решили, что это хорошая идея, а он, блядь, согласился? Они молчат. Он смеется, хохочет так, как не мог, наверное, с Бруклина, наверное, с первого тела, упавшего с отверстием между глаз, истекающего дерьмом и кровью. Он смеется и усилием воли — последним усилием — заставляет себя не плакать.  — Вы… — он сглатывает, облизывает губы, прикрывает глаза, сжимает кулаки. — Вы хреновы ублюдки, блядские вершители судеб! Кого еще вы отправили искать себя, сраные гении мысли? Где Клинт, Стив?! Где Пеппер?! Где, блядь, Ванда?! — он смеется снова, коротко и резко. — Ты, блядь, действительно забрал всю глупость с собой, даже поделился с друзьями, я смотрю.  — Баки…  — Нет! — перебивает он Сэма и усмехается, прикусывая губу. — Нет. Убирайся. Убирайтесь все. Я хочу суд. Я хочу клетку. Я хочу блядское кресло. Я не хочу вас видеть, больше нет.  — Бак, — слышит он негромкое и почти болезненно улыбается, силясь удержать глаза закрытыми. Он и без того знает, как сейчас выглядит это лицо.  — Нет, Стив. Уходи. Он слышит, как закрывается дверь. Этот звук похож на выстрел.