Убеждение насилием

Argumentum ad rem (лог. довод, опирающийся на обстоятельства дела)

Цель кричит. Цель снова и снова повторяет слова, не имеющие смысла, снова и снова зовет Солдата именем, обладатель которого давно мертв — откуда он это знает? — снова и снова заглядывает в глаза между ударами, с надеждой и болью заглядывает. Он бьет, но кости не ломаются, он стреляет, но голова не разлетается кровавым фейерверком. Цель кричит — и кричит он, кричит, умоляет, требует:  — Замолчи! Цель не слушает его. Он совершенное оружие, он лучший, он — Кулак Гидры. Нет никого лучше него в поражении мишеней, но он раз за разом стреляет ни в голову, ни в горло, ни в сердце — в живот. Он раз за разом бьет не в полную силу.  — Ты мой друг! — твердит цель. Замолчи, Господи-Боже-Стиви, замолчи!  — Тебя зовут Джеймс Бьюкенен Барнс, и ты — мой друг! Гребаный-чертов-хренов-мудак!  — Ты — моя миссия, — говорит солдат, и совершенное, расчерченное кровоподтеками лицо замирает, будто в прицеле. Щит, словно в замедленной съемке, летит в бездну.  — Тогда закончи ее. Стив падает. Солдат падает вместе с ним. Баки Барнс кричит. Баки Барнс просыпается и долго смотрит в потолок болезненно сухими глазами. *** Стив стоит в дверях, будто сомневается, может ли войти. Будто это не камера, будто он не преступник, будто он имеет право быть против. У Стива мерзкая морщинка между бровей и тяжело опущенные плечи, его словно гнет к земле, и таким — он кажется меньше. Кажется совсем молодым, кажется совсем не капитаном.  — Ты без щита, — констатирует он, глядя на Стива. Тот пожимает плечами, морщится.  — Я не Капитан Америка, — говорит Стив, — больше нет. И ты его сломал.  — Его сломал Танос, — поправляет он, и Стив снова пожимает плечами. — Когда суд?  — Завтра? — это звучит, как вопрос. — Никогда? Я не знаю, они еще спорят. Три тела, два из трех с сывороткой в венах, три из трех — в списках самых разыскиваемых преступников. Ты выбил три страйка, Бак. Аут.  — Медаль дадут? — равнодушно спрашивает он.  — Возможно, две, — откликается Роджерс и тяжело опирается на косяк. Он вздыхает, вытягивается на полу, закинув руки за голову.  — Если, — говорит Баки Барнс, растягивая слова и глотая окончания в худшем из вариантов бруклинского говора, — они отпустят меня без суда, я хочу в ебаный тир. Там за три из трех дают игрушки. Мягкие, блядь, плюшевые игрушки, Стив, а не сраные куски железа с приложением в виде долга перед Родиной. Стив невесело фыркает.  — Рейнор лишат права на практику, — Стив горбится еще сильнее, словно надеясь провалиться сквозь пол. — Сэм был против, поэтому его не заденет. Мне дадут медаль.  — За Крушителей?  — За поимку тебя, — он смеется, Стив закрывает глаза и качает головой. — Прости.  — За что, сопляк? — белозубо скалится Баки Барнс. — Надеюсь, они приложат к медали денег, я дорого стою, знаешь ли.  — Придурок, — привычно отмахивается Стив, улыбается и замирает. Он почти видит этот момент. Осознание. Пустота. Боль. Он хочет — спросить, почему Стив ушел. Спросить, как он решился, спросить, неужели этот мир был настолько плох. Спросить, неужели не было другого пути, неужели Картер, которая Маргарет, та самая, единственная, по которой он будет страдать до скончания веков. Та самая, которую он будет любить до скончания веков. Он спрашивает другое.  — Почему ты вернулся, Стив? — спрашивает он. И Стив, Стивен Грант Роджерс, Капитан-блядь-Америка, вдруг хрипло и болезненно смеется, смеется так, словно что-то вдребезги разбило ему сердце, смеется так, словно Баки знал об этом, словно спросил специально, словно хотел причинить боль. Он хочет извиниться. Стив уходит до того, как он успевает. До того, как этот смех переходит в слезы. *** Стив возвращается ночью. В камере нет окон, но он отчего-то уверен, что это ночь, и на Роджерсе футболка — традиционно слишком тесная — и спортивные штаны, его волосы взлохмачены, словно он зарывался в них пальцами, дергал и тянул, а глаза призрачно-красные, и этот оттенок пропадает с каждой секундой.  — Она знала, — говорит Стив, оставаясь в дверях. Не шагает в камеру и не стоит в коридоре, Стив замирает на пороге, словно не в силах его пересечь, как зло из легенд, без приглашения. — Я вернулся, потому что она знала, Бак. Знала, что это ты, знала, что это Гидра. И ничего не сделала. Она сказала, меньшее зло. Она сказала, цель…  — Оправдывает средства, — заканчивает он и улыбается. — Хайль Гидра.  — Заткнись! — кричит Стив и бьет по косяку кулаком. Металл вибрирует и стонет, проминаясь. Стив тяжело дышит, и это сжимает что-то внутри в тугой комок, заставляя вспомнить его астму, Бруклин, их юность.  — Ты скучал по мне, Роджерс? — спрашивает он после долгих минут тишины, вскидывая голову и улыбаясь. Невозможно сладко. Невозможно мерзко. Стив дергает уголком губ и отворачивается.  — Каждую ебаную минуту, — шепчет он в ответ и уходит, не дожидаясь продолжения. Впрочем, Баки Барнс не знает, что можно на это сказать. «Я вернулся, потому что она знала, что это ты, и ничего не сделала», — слышит он в темноте. «Я вернулся, потому что она знала, Бак». «Я вернулся, Бак». «Каждую ебаную минуту». Он думает, что гора трупов и две медали — невысокая цена за это. Он думает, что готов продолжать платить. Он думает, что всегда был готов. *** Он не рассказывает про Мадрипур. Суровые мужчины и женщины в костюмах допрашивают его из рук вон плохо, их больше интересуют обстоятельства смерти Батрока, Моргентау и Картер, чем история возрождения одного убийцы. Поэтому они не спрашивают — а он не рассказывает, и другие выстрелы, деньги, оружие, наркотики, алкоголь и мертвый мальчишка на разобранной постели остаются за кадром. Картер осуждена посмертно за предательство Родины, по Моргентау с Батроком — ничего нового. Террористы. «Собаке — собачья смерть», — говорит один из костюмов, солдат не улыбается, просто кивает. Он думает, что собачью смерть заслужили все сидящие здесь. Он ничего не делает. Ему вручают одну медаль, он кивает и благодарит в нужных местах, получая в ответ пространную речь и пересмотренные условия помилования, зафиксированные на бумаге. Охуеть, если бы он знал, что ради свободы надо убивать, он бы… А, к черту. Он знал. Он не хотел. Пытался, блядь, быть достойным чужого доверия и чужого прощения. Сэм ждет в коридоре, но он проходит мимо, не останавливаясь, и игнорирует отклик. Правда в том, что он все еще слышит слова «Стив ушел», произнесенные этим голосом, правда в том, что Сэма еще тяжелее простить, чем Стива. Он понимал, куда уходит Стив, думал, что понимал. Думал, что понимал зачем и почему. Он уже не уверен. Он не понимает Сэма. Совсем. Как и почему тот мог решить, что ему будет лучше без Стива, будет лучше в мире без Стива, будет лучше, не зная, что Стив жив, Стив здесь, Стив молод и… Он останавливается. Закрывает глаза. Считает до сотни и медленно дышит. Он пытается угадать, знает ли Сэм, почему Стив вернулся, пытается угадать, какую версию знает Сэм. Он пытается понять, почему Сэм ничего не сказал. Не получается. *** Сэм ловит его у дверей, пользуется временем, что он потерял, забирая свои конфискованные при аресте — «задержании для разбирательства, не «арест», сэр» — вещи. Сэм смотрит, немного виновато, но спокойно.  — Баки, — говорит Сэм, и он дергает уголком губ. Он, блядь, догадывается, что будет дальше. Иногда он ненавидит двадцать первый век за его лицемерность: время, когда все заботятся о психическом здоровье и чуть что отправляют на консультации, время, когда люди не разговаривают друг с другом и не прикасаются друг к другу. Он скучает по старым добрым временам. Он хочет в бар, где можно курить, пить дрянной виски, обнимать женщин и драться с мужчинами. Он хочет возможность трогать друзей без оглядки и говорить им правду, а не неизменное «я в порядке, спасибо». Он хочет что-то настоящее. У него ничего нет.  — Баки, мы ошиблись, — говорит Сэм ему в спину. — Мы ошиблись, потому что ты не разговаривал с нами, не верил нам. Ты никому не веришь. Он вскидывает бровь. Он разворачивается.  — Да, ладно, — сдается Сэм и поднимает руки в примиряющем жесте. — Полагаю, ты верил Стиву.  — Думаю, — отвечает он с почти насмешливой улыбкой, — я достаточно очевиден в этом.  — Баки, — говорит Сэм мягко, но ближе не подходит. — Мы оба, и я, и Рейнор, знали о твоем прошлом. Это была ее работа, как психиатра, и моя, как друга, знать о тебе все. Но мы не можем знать твоих чувств, если ты не говоришь о них.  — Мои чувства не имеют значения. Как и он сам.  — Баки, никто не может помочь тебе насильно. Никто не может помочь, если ты отказываешься от помощи, — Сэм вздыхает, кивает на дверь. — Я согласился скрывать его возвращение от тебя, потому что видел твое лицо, когда он ушел. Терять друзей — это сложно, Баки, всегда сложно, но это не конец света, понимаешь? «Это конец, Сэм, — думает он. — Дело в том, что это был именно конец». Терять. Друзей. Дружба — вот как это называется. До самого конца, приятель. Он улыбается.  — Да, Сэм, — говорит он. — Я знаю. *** Он хочет в Мадрипур, а едет — в квартиру, которая так и не стала домом. Собирает смену вещей и заказывает номер в отеле где-то в Бруклине из такси. Он хочет смотреть в чужие горящие окна, хочет придумывать людям в них новые жизни и не видеть в них цели и миссии. Он хочет не думать о Стиве, он запрещает себе, но это так тяжело, когда Стив снова здесь. Это всегда было так тяжело. Его комнаты под самой крышей, он забирается на нее через окно и застывает, сидя на краю. Это высоко — много выше, чем было тогда, до войны, но ему все равно на бесконечно долгий миг кажется, что он вернулся в прошлое. Что это не закатный сумрак, но рассветный, и за углом вот-вот закричит мальчишка газетчик, а по улицам пойдут первые рабочие в доки. Он почти ждет, что Стиви окликнет его, но Стив не настолько близко и понятия не имеет, чего он ждет. Он устало улыбается и откидывается назад, на нагретое за день покрытие. Ему тепло. Зимнему Солдату — тепло. Он думает, что устал врать. Он вспоминает глаза Стива после победы над Таносом, вспоминает срывающийся голос — и это пробирает до костей, как тогда. «Я больше не могу терять», — сказал Стив. Он подумал, это про Наташу, про Тони, про всех, кто остался безымянными. Он тогда не подумал про себя. Он думает сейчас и дрожит от чужой разделенной боли. Стив Роджерс, ушедший к Маргарет Картер — это красивая история, правильная история. Капитан Америка закончил с войной и вернулся к своей возлюбленной познавать радости мира. Он думает, что «радости мира» — не включают в себя знание, что возлюбленная Капитана думает о Гидре и мифическом Зимнем Солдате. Он думает, что проблема, возможно, в нем. Возможно, он всегда слишком легко его отпускал. В его телефоне два номера: первый — посредник из несуществующего Мадрипура, второй — Стив-о-котором-нельзя-думать. И, честное слово, когда он достает этот телефон, он не собирается звонить по второму. Он звонит. Он слушает гудки. Он слушает механический псевдо-женский голос. Потом — записанный голос Стива. Еще потом — высокий сигнал автоответчика.  — Стив, — говорит он и смотрит вверх, в небо, в котором нет ни облаков, ни звезд, потому что это двадцать первый век, и это Нью-Йорк, световое загрязнение и очень много свободы. — Знаешь, Стив, я пробовал тебе звонить. Они не отключали этот номер, но я никогда не доходил до того, чтобы оставлять сообщения, просто слушал тебя и вешал трубку. Ты отвратительно звучишь, Капитан-Американская-Задница, слишком серьезно, — он смеется. — Ты бы мне перезвонил, Стив? Если бы я оставил сообщение, если бы я оставил много сообщений, ты бы перезвонил? — он смеется снова, но голос предательски срывается, а вдохи частят. Он не рыдает, потому что он не умеет, но это так близко, как он может подобраться. — Я скучал по тебе, Стив, так сильно, что почти ненавижу тебя за это, но, знаешь, дело в том, что я не могу тебя ненавидеть, никогда не мог. Перезвони. Или приходи. Я буду ждать, Стив. Второй сигнал кажется ему тонким, высоким и каким-то дрожащим. Он сжимает жетоны — ребристый металл под живыми пальцами — накрывает металлической рукой глаза. Это… опасно близко. Он почти надеется, что Стив не перезвонит. Он почти надеется, что Стив не придет. Вибрация телефона заставляет его подпрыгнуть, но — это не Стив. *** Он просыпается от криков. Для разнообразия — чужих. Он свешивается с крыши и смотрит вниз, смотрит вдаль, чтобы увидеть черный дым, увидеть языки пламени, услышать далекий, но все еще четкий вой сирен. Он думает, что этот город — этот мир — обречен. Он думает, что это не его проблема. «Я благодарен за Карли и Шерон, Джеймс», — гласит сообщение без подписи в недрах его телефона. Второе от посредника, денежный перевод, который мог бы обеспечить ему безбедную старость. Он думает, что стены и решетки не остановят Земо. Он надеется, что не остановят. Он засыпает снова, уже в кровати. Работающий телевизор раскрашивает комнату и его лицо разноцветными бликами. В новостях рассказывают про взорванный транспорт, где перевозили последних из Крушителей, последних суперсолдат. В новостях не говорят об ответственных за теракт — они остались неизвестными. В новостях не говорят про Стива. Про него в новостях не говорят тоже. Сквозь сон он слышит знакомые шаги, слышит, как открывается дверь, слышит, как эти шаги приближаются. Он не просыпается.