Убеждение насилием

Argumentum internum (лог. довод, заключающийся в само́й спорности вопроса)

— Дело в том, что ты не должен, — говорит он Стиву. И говорит, и говорит, и говорит. Он видит их. В крохотной комнатушке Стива в Бруклине. В грязных подворотнях и зале кинотеатра, на Всемирной выставке и в окопах на фронте. Он видит Стива в выглаженной оливковой форме и в капитанском костюме, видит испачканным грязью и с мокрыми после душа волосами.  — Дело в том, что ты не должен, — говорит он снова и снова. Людям. Стиву. Самому себе. Картинка расплывается и исчезает. Он цепляется за железную балку, он слышит скрежет и вой ветра, он слышит крик Стива и видит тянущуюся к нему руку. Наверное, он может дотянуться.  — Дело в том, что ты не должен, — повторяет он и летит в бездну. Металл — сотни фунтов металла — давят ему на грудь, и лицо Стива искажено напряжением, и он тянет все это, тянет, пытаясь вернуть ему свободу, вернуть ему возможность дышать.  — Дело в том, что ты не должен, — хрипит солдат. Ему больно, и рука искрит, и боль судорогами расходится по телу, а Стив тащит его в «прекрасное» будущее. Он не верит в будущее. Он не верит, что может — вправе — жить. Стив помогает ему улечься в крио, Стив обещает его ждать.  — Дело в том, что ты не должен, — шепчет он в подступающий холод и темноту. Он знает — на этот раз точно — что Стив его не слышит.  — Стив… Мир вокруг сереет и расплывается, разлетается мелкой пылью, и он рассыпается вместе с ним, и Стив смотрит на него, идет к нему. Он не успевает ничего сказать. Он открывает глаза. Тело сзади твердое, огромное и горячее, как печка, а тяжелая рука на груди — знакомый и приятный вес. Правильный. Он думает, что это было давно. Он думает, что скучал по этому ощущению, по этой привязке к реальности. По дому. Когда теплая тяжесть заземляет и напоминает, где ты, когда чужое дыхание обжигает шею.  — Такой странный сон, — шепчет Стив, не просыпаясь, ему в затылок, глотая половину звуков, но все равно разборчиво. — Ты ушел на войну, и мы умерли, и мы попали в будущее, а там нет летающих машин, — Стив сонно хихикает, упирается лицом куда-то в плечо. — И ты опять умер, и опять воскрес, такая глупость, Бак.  — Спи, — отвечает он.  — Да, — бормочет Стив почти неразличимо, — да. И засыпает. Он тоже хочет засыпать так легко. Он смотрит на металл собственной ладони и думает, что вся, блядь, проблема этого будущего в отсутствии ебаных летающих машин. Вся. И еще немного в том, что он никак не может умереть окончательно. Так, чтобы без возвратов. Баки Барнс думает, что ему просто не может так повезти. Баки Барнс сжимает металлическую ладонь в кулак и решительно закрывает глаза, прислушиваясь к глубокому и размеренному дыханию за спиной, к стуку чужого сердца. *** Когда он открывает глаза, Стива нет. Смятое одеяло и скомканная подушка — и запах, неистребимый, такой болезненно-знакомый аромат, — намекают, что не приснилось, но Стива нет, и на тумбочках, на полу, на столе — ни единой записки, ни единого намека, ни единого иного следа. Приснилось. Не приснилось. Он смотрит на просыпающийся Бруклин: это совсем не так, как было в детстве. Больше людей, машины. Все куда-то спешат — беспорядочное броуновское движение. Он думает, что миру действительно не хватает порядка. Он думает, почему-то, что под порядком куратор имел в виду не это. Блядские летающие машины. Он умывается и одевается, тщательно крепит ножи в скрытых ножнах, наплечную кобуру с пистолетом. Убеждается, что все оружие остается незаметным при движении. Он уходит, не зная, куда пойдет. Он идет вперед. Сначала — без цели и без смысла. Потом, прислушиваясь к прохожим и новостям из забегаловок и кофеен, как на лучших своих миссиях. Он заходит в одну из них за завтраком, а выходит с точкой назначения, с пониманием — «кто». И без единой мысли — что делать. Он видит его почти за кадром, видит в нескольких сюжетах. Он никогда не заметил бы этого, если бы не был Активом, не был солдатом с приставкой «супер». Он знает, что не ошибся. Он не сомневается, что вчерашнее сообщение не случайно, не сомневается, что дворецкий Земо в Америке — не случаен тоже. Был один суперсолдат, смерти которого Барон не хотел, поэтому он не волнуется за Стива. За себя он волноваться не умеет. К тому же — он знает цель. Он следит за Уокером. Издалека. Новая форма, сочетание черного и красного, заставляет его передернуться от воспоминаний о Гидре, и он не может объяснить сам себе, почему Гидра ему вспомнилась. Жена Уокера — заставляет улыбнуться. Она смотрит на мужа восторженно и влюбленно, он не может ее ненавидеть. Его тоже не может, на самом деле. Этот щит осквернили задолго до. Он даже не знает, откуда этот щит взялся. Он представляет: иной мир, без войны и без Таноса, представляет живых Мстителей, счастливого Капитана, здорового себя. Представляет, как это могло бы быть, даже если вот так вот, с Альпами, Валькирией и Гидрой. Представляет Стива и безымянную девочку, смутно похожую на Пегги Картер и Бекку одновременно, представляет себя на его свадьбе. Если это не Картер, если это не Стив, который ушел, который сбежал — он, наверное, даже смог бы его поздравить, смог бы сказать долгий, наполненный воспоминаниями и светлой грустью тост. Наверное, он заставил бы Стива расплакаться. Наверное, он смог бы не заплакать сам. Он всегда мог. Наверное, Стив из того мира, после долгих лет жизни — счастливой жизни — мог бы прийти к ним, чтобы отдать ненужный уже щит тем, кто остался без Защитников, без символов и без надежды. Наверное, тот Стив не ожидал бы, что это кончится так. Он криво улыбается и растворяется в тенях, позволяя Уокеру с женой пройти к своей машине. Не заминированной, он проверил. Он все еще не уверен, чего хочет: спасти его — или убить своими руками. Он ненавидит решать. *** «Твой ход», — пишет неизвестный-Земо-номер. Он отчего-то не сомневается, что Эзник все еще рядом, все еще ждет. Он не сомневается, что, если его ход не удовлетворит Барона — за ним исправят. Он игнорирует сообщение. Он сидит на крыше. Он смотрит в небо — и небо не смотрит на него в ответ. Дело в том, что небу все равно. Он спускается в номер и смотрит в потолок. Потолку все равно тоже, но он как-то ближе, роднее и понятнее. Он знает каждую трещину, каждое пятно пыли, частоту с которой мигает третья лампочка, почти неуловимо для человеческого глаза. Он не может определиться, он не знает, что делать. Он так хочет, чтобы выбрали за него, но куратора нет, нет, нет. Он закрывает глаза. *** Солдат просыпается от резкой боли и озноба. Свет слишком яркий, воздух слишком густой, и ему тяжело удерживать глаза открытыми, и он не может дышать, но все еще слышит скрежет расходящегося металла, слышит свою свободу. Он не говорит, он молча наблюдает за размытыми тенями, суетящимися вокруг. Белая тень подходит близко, за ней две черных. Зрение адаптируется, но первым — он видит не их лица, нет. Первым он видит оружие. Человек в белом отсоединяет провода и трубки, отщелкивает наручники. Двое в форме ловят его, когда он падает и тащат дальше. Он видит Кресло. Он дышит, он усилием воли заставляет себя дышать, не трястись, не умолять. Он не может умолять. Он не должен. Он не умеет. Он даже не понимает, почему хочет. Они сажают его в Кресло, и солдат не сопротивляется. Он принимает капу, прижатую к губам, позволяет металлу сомкнуться вокруг рук и тела, он не закрывает глаза, когда широкие пластины приближаются к вискам. Потом он видит белое. Потом он кричит. Он открывает глаза и хочет кричать тоже, но тело не подчиняется, тело остается онемевшим — заледеневшим — и губы не двигаются, и он может только смотреть, только видеть мутную серость потрескавшегося потолка и мечущиеся по нему тени. Он помнит лицо Пирса и сведенные брови куратора, помнит звенящую пустоту в голове и затхлый привкус на основании языка. Помнит каждую миссию и разлетающиеся кровавые брызги. Он хочет не видеть снов. Крик выходит из него хриплым, полузадушенным стоном. Он перекатывается на живот и встает, шатко, неуверенно, преодолевая метры до ванной так, словно это ебаный марш-бросок, и он едва может идти от жары и придавливающей к земле тяжести. Он знает, что этот вес на его плечах нереален. Он все еще чувствует этот вес. Он смотрит в зеркало на себя, а видит Стива. Закрытые глаза, слипшиеся от воды ресницы, стремительно темнеющий синяк на скуле, ссадины и кровоподтеки. Ему больно, как будто это он. Ему больно, как было тогда, но — и тогда, и сейчас — эта боль рождалась не в сломанных ребрах, не в ушибах, не в растяжениях. Она сжимала сердце и желудок, и он думал, что это язва. До самой Ваканды думал. Он хрипло смеется и засовывает голову под струю ледяной воды. Дело в том, что есть вещи, которые не должны существовать. Как он сам, например. Дело в том, что есть и другие вещи, которые только он может сделать. Дело в том, что его сны не мешают ему спать по ночам. Он помнит, что мешает. *** Стив живет в большом доме в хорошем районе. Он смотрит на него с другой стороны улицы, он пытается не думать, что это уже было, но все равно думает. Тогда был особняк, сейчас — квартира, но какая разница, если дом почти такой же, если даже цвет камня… Он закрывает глаза. Он идет. Секретарь Пирс живет в большом доме в хорошем районе. Стандартные и улучшенные протоколы безопасности, охранная система от лучших из лучших. Это не может его остановить, он создан, чтобы проникать в такие места незамеченным. Для этого Гидра сделала его. Для этого. Он перепрыгивает на балкон второго этажа с шаткой ветки, которая чудом не переламывается под его весом, но дерево не скрипит, и приземляется он бесшумно тоже. Он входит через окно кабинета, подцепив задвижку лезвием. Он тенью скользит по коридорам, вынимает из кобуры — глок? — беретту. Металл холодит живую ладонь, наполняя его отстраненным спокойствием, блаженной тишиной в голове. Он огибает стол — красное дерево, отполированное до блеска, — из дешевой фанеры, покрытой белой пленкой, заходит в кухню. Там пахнет резко и химически. Он знает запах, домработница Пирса всегда пользовалась этой маркой. Она не вернется в комнату, где уже убирала. Он кладет беретту — глок? — на столешницу. Он ждет. В его голове слишком много мыслей, они вытрут его, если заметят. Они? Они не вытирали его уже очень давно. Давно? Он не может вспомнить ничего более далекого, чем вчера. Он помнит мужчину: черно-красная форма, широкий разворот плеч, осанка бойца. Мужчина улыбается женщинам рядом, оглядывается вокруг, внимательно, уверенно. Мужчина заметит его, если он будет недостаточно хорош. Миссия: наблюдение. Мужчина и одна из женщин идут к машине, он знает, что машина чиста от взрывчатки и от жучков. Миссия: охрана? Это кажется важным, но он не помнит — почему? Он не думает об этом. Он думает о человеке, на которого смутно похож мужчина из воспоминания, на которого похож секретарь Пирс. Он думает, что в молодости их лица были правильнее, красивее, думает, что они улыбались однобоко, зачесывали золотые волосы на одну сторону и хмурились с почти болезненным выражением лица. Он чувствует покой, когда думает об этом. Чувствует призрак прикосновения к плечу и чужого дыхания на щеке. Он резко выдыхает, потому что все это кажется слишком реальным, но этого, конечно же, не может быть. Звук приближающихся шагов заставляет его выпрямить спину и расправить плечи. Молодой Пирс из его фантазий входит на кухню в толстовке и босиком, вытаскивает из холодильника картонную коробку, прежде чем замечает его, сидящего за столом.  — Хочешь молока? — спрашивает молодой Пирс, явно шутя. Солдат не отвечает. Солдат не понимает шуток. Солдат помнит, что будет дальше, как будто это уже было. «График сдвинулся, — слышит Солдат. — Времени в обрез». Пирс идет к нему, и он думает, что молодой Пирс похож, так до боли похож на… «Две цели шестого уровня, — слышит солдат. — Они уже стоили мне Золы. Я хочу подтвержденную смерть в течение десяти часов». Он слышит шаги в коридоре. Он думает, что знает, что будет дальше.  — Стив? — слышит он встревоженный голос не-домработницы, не-Ренаты. Он смотрит. Молодой Пирс смотрит на него, и он знает каждую морщинку от сведенных бровей, знает, как дергается это горло, когда Стив — Пирс? Стив? — сглатывает, как неуверенно приоткрываются губы, какие горячие эти пальцы, когда прикасаются к его ладони.  — Бак? — зовет Пирс.  — Отойди от него, Стив, он вооружен! Он смотрит на пистолет рядом с их руками, почти растерянно. Это его? Он моргает, и мир на миг теряет резкость, а потом обретает ее снова.  — Нью-Йорк, — говорит он. — Сейчас. Гидра уничтожена. Танос мертв. Стив Роджерс ушел. Он поднимает взгляд и смотрит прямо в глаза ушедшего Стива Роджерса. Это уже было. Маленькие несостыковки. То, что тяжело заметить, то, на что никогда не обращаешь внимание или что-то крупное, что-то невозможное, что-то желанное. Это уже было — и он верил, всегда верил, пока не научился замечать это раньше, чем придет боль, пока не научился игнорировать это, пока не научился не оказываться в Кресле тогда, когда может этого избежать. Он не так часто ошибался. Он ошибся. Это опять. Гидра опять ебется с его разумом, Зола опять показывает ему то, чего никогда не существовало, это опять, опять, опять, у него нет выхода, он не спасется, все это только сон, только сон, только сон. Он кричит.