Убеждение насилием

Argumentum externum (лог. довод, заимствованный от предмета, лежащего вне спорного вопроса)

Солдат слушает.  — Цель захвачена.  — Цель окружена. Солдат ждет.  — Открыть огонь.  — Таран.  — Цель ведет ответный огонь. Солдат ждет.  — В погоне за целью. Со своего места он наблюдает, как изрешеченный пулями черный шевроле отрывается от преследования, уклоняясь от встречных машин, сталкиваясь со своими преследователями. Он выходит на середину дороги, поднимает модифицированный МК и запускает взрывное устройство. Он отшагивает в сторону, глядя как взлетает и переворачивается шевроле. Он идет к нему. Он вырывает дверь, но цели внутри нет. Только дыра с оплавленными краями, сквозь крышу и тротуар — в канализацию. Статус: миссия провалена. Нет, еще нет.  — Солдат. В погоне за целью, — сухо произносит он, ныряя следом. Он слышит удаляющиеся шаги. Он знает направление. Он не должен потерпеть неудачу. Он не может.  — Солдат, статус? Он отвечает и повинуется приказу вернуться. Миссия провалена. Солдат дает отчет по миссии и сидит на узкой койке. Он ждет Кресла или крио, он примет их без возражений и без боя. Он провалился. Он. Его ошибка и его вина. Он не может не принять. Они не наказывают его. Они дают новую миссию, ту же миссию, и он лежит на крыше, наблюдая за домом и окном, приоткрытым, но с задернутыми шторами. Он видит мужчину — странного и смутно знакомого — который осторожно открывает другое окно и забирается внутрь квартиры. Конкурент? Хозяин? Что-то заставляет его внутренности сжиматься, стоит комом в горле. Солдат не знает названия этому чувству. Он не видит мужчину, потом видит, потом не видит снова — и так до тех пор, пока тот не останавливается перед предполагаемой целью. Солдат не видит цель, но видит взгляд мужчины. Солдат дышит и смотрит, солдат корректирует прицел: освещение, ветер, чужой взгляд. Солдат вдыхает и на выдохе трижды спускает курок с минимальной коррекцией на сопротивление материала. Сквозь стену. Солдат видит пораженную цель через другое окно, отступая. Солдат слышит звон разбивающегося стекла, слышит своего преследователя. Солдат слышит свист и поворачивается вовремя, чтобы поймать металлический диск, брошенный ему в спину. Это ощущается странно знакомо. Он бросает диск назад. У него есть миссия. Солдат возвращается на Базу. Солдат докладывает:  — Фьюри, Николас Джей, уровень цели — шесть. Цель поражена. Миссия выполнена. Куратор улыбается. Солдат не умеет улыбаться. Солдат думает о металлическом диске и мужчине-преследователе. Солдат думает, что небесно-синий цвет в его глазах изрядно разбавлен зеленым, солдат думает, что ему идет улыбка, солдат думает, что он был потрясающе силен, даже когда был слаб. Солдат не знает, кто этот человек. У солдата болит в груди. Солдат не знает, что это за чувство. Солдат закрывает глаза. Он открывает глаза и видит его снова. Стив — или Пирс, или сон, или все же Стив — кажется таким реальным, что это почти больно. Он протягивает руки и чужие скулы под пальцами твердые и настоящие. Он медленно выдыхает. Он боится верить. Он не хочет сомневаться.  — Ты в Нью-Йорке, — говорит Сэм. Он не видит его, он не хочет смотреть и не может отвести взгляд от лица Стива. Он думает, что все рассыплется в пыль, если он отведет взгляд, он думает, что проснется. Он не хочет просыпаться.  — Ты в Нью-Йорке, — повторяет Стив, кожа под его пальцами натягивается, движется. Он видит, как дрожат ресницы, видит, как влажно блестят губы. — Гидра уничтожена. Танос убит, и люди вернулись. Сейчас 2024 год. Ты в Нью-Йорке, — повторяет Стив снова.  — Я в Нью-Йорке, — говорит он, и слова колко обдирают горло. Наверное, он кричал. Он отпускает лицо Стива и упирается ладонями в матрас, заставляя себя сесть и оглядеться. Это не его номер и даже не его квартира. Не его спальня, не его кровать. Так уже было, сразу после Гидры и хеликарриеров, когда он просыпался в местах, где не помнил, как оказался. Когда он терял часы и дни, когда он записывал, кто он и где он, чтобы потом очнуться в самом центре нигде и непонимающе смотреть на покрытый неразборчивыми каракулями листок. Он думал, стало лучше. Он ошибался.  — Бак, — зовет Стив, и он вздрагивает, сжимается на миг, прежде чем прикрыть глаза и медленно, глубоко вдохнуть и выдохнуть. Он чувствует призрак веса чужой руки на своей груди, он вспоминает хриплый голос и щекочущее затылок дыхание. — Все хорошо? Он кивает. Он открывает глаза и смотрит на Стива. Он думает, что годы ему идут, что в этом лице не осталось детской мягкости, но появилось что-то жесткое, мужественное, бескомпромиссное. Он думает, что, если бы Стиви — такой Стиви — пошел с ним на танцы, невидимка был бы известен заранее. Как тогда с Картер. Он все еще не любит Картер. Ни одну из. Он думает, что знает почему. Он думает, что годы спустя, наконец-то может ответить Стиву на вопрос, почему вытащил его из Потомака. Он думает, что не хочет отвечать.  — Все хорошо, Стив, — говорит Баки-чертов-Барнс и улыбается. — Просто, знаешь, никаких ебаных летающих машин, — пожимает плечами он. Сэм давится воздухом на вдохе. Стив смеется — и это лучший звук на свете. *** Они не отпускают его. Это ожидаемо, на самом деле, и не то чтобы он не мог уйти, но они просят — и он остается. Стив пропадает на кухне, потом уходит, отговорившись магазином-едой-на-вынос-и-черт-знает-чем-еще, а Сэм даже не пытается его остановить, только смотрит на них обоих и осторожно уговаривает переодеться. Это ожидаемо тоже: Сэм знает, сколько оружия он обычно носит на себе. Стив тоже знает, но Стива это не пугает и никогда не пугало. В отличие от. Сэм смотрит на него, а он — на Сэма. Он не пытается не моргать, не пытается убить взглядом или что-то вроде того. Он не хочет шутить. Он ничего не хочет. Но Сэм смотрит.  — Вы созависимы, — говорит Сэм. Он застегивает на себе толстовку Стива, он натягивает рукава до самых кончиков пальцев и сворачивается на диване. Он молчит.  — Вы совершенно дисфункциональны, вы оба, — говорит Сэм с каким-то отчаянием в голосе и ставит на низкий столик три кружки с кофе. Он выбирает кружку Стива шестым чувством. Ему даже не нужен смешок Сэма, чтобы знать, что он прав. Он обнимает ее ладонями, чувствуя тепло, чувствуя тяжесть, чувствуя такую реальную твердость. Он хочет в Мадрипур. Он хочет увезти Стива с собой.  — Я не понимаю, почему он вернулся, — говорит Сэм. — Я не понимаю, что происходит между вами. Он, блядь, преследует тебя, Барнс, он не может без тебя спать, он говорит только о тебе, он простил тебе все эти трупы и оправдывает каждое твое действие. Он вспоминает: тяжелую руку на груди и горячее дыхание на шее. Он вспоминает: хриплый сонный шепот. Он вспоминает: холодную пустоту с утра.  — Это не дружба, Барнс, ты понимаешь это? Он смотрит на Сэма. Он улыбается.  — Я знаю, — говорит он. Сэм молчит. *** Когда Стив возвращается, Сэм не говорит ему ни слова. Просто смотрит, тяжело и мрачно; неодобрение висит в воздухе, и Баки чувствует его кожей. Это сильнее, чем было в Европе годы назад. Теперь нет шутливого подтекста, теперь нет ничего. Он думает, что Сэм Уилсон разочарован в Стиве Роджерсе. Он думает, что Сэм Уилсон Стива Роджерса никогда не знал. Он садится на подлокотник дивана, перехватив кружку металлической ладонью, он закидывает живую — настоящую — руку Стиву на плечи и чувствует, как эти плечи на миг напрягаются, прежде чем привычно расслабиться. Он чувствует, как голова Стива наклоняется чуть влево, ложась на его плечо. Он видит, как Уилсон сжимает свою кружку.  — Скучал по двадцать первому веку, Стиви? — спрашивает он беззаботно, глядя скорее в стену над плечом Сэма, чем на самого Сэма. Это ему не мешает, он, мать его, Кулак Гидры и суперсолдат, он ебаный снайпер, и ему не надо смотреть, чтобы видеть. Ему не надо смотреть, и чтобы знать, что Стив улыбается, чтобы чувствовать его смех, разгладившуюся морщинку между бровей, мягкое покачивание головы.  — Ну, так, — тянет Стив, и Баки слышит Бруклин, который выбили из него нанятые теми еще, военными, сенаторами учителя и туры USO. — Иногда было реально странно, Бак. Знаешь, все эти мобильные телефоны, интернет, магазины. Я и не думал, что привык.  — Дамочки в нижнем белье. Стив смеется, запрокидывая голову, пихает его локтем в бок, и он смеется тоже. Уилсон выдавливает из себя смешок.  — Никогда не смотрел так на дамочек, Бак, ты же знаешь.  — Оу, Стиви, — он смеется громче и предусмотрительно ставит чашку на столик. — Это было двусмысленно. Стив молчит. Он почти слышит, как работают шестеренки в его большой голове.  — Бак! — наконец возмущенно вскрикивает он и бьет локтем сильнее и прицельнее. Баки почти падает с подлокотника, Баки хватается за Стива и тянет его за собой, и Стив же удерживает его и усаживает на место, не забыв откровенно обиженно надуть губы. Это мило.  — Пегги Картер, — вклинивается Сэм неуверенно, и лицо Стива становится непроницаемо пустым. — Я думаю, она того стоила, дружище.  — Конечно, — после секундной паузы отвечает Сэму Капитан Америка с агитационных плакатов. Сэм внимательно смотрит на лицо Стива. Сэм смотрит на его защитно-скрещенные руки.  — Если ты не хочешь об этом говорить… — начинает Сэм, и Стив смеется. Баки знает фальшь, когда слышит ее.  — Здесь не о чем говорить, Сэм. Баки криво ухмыляется. Сэм Уилсон смотрит прямо ему в глаза и поджимает губы.  — Она тебе не какая-то дамочка, Сэм, — тянет Баки насмешливо, и знает, что Стив краснеет. — Она настоящая леди. Знаешь, из этих: волосок к волоску, отглаженное платье, кружевное бюстье и только по любви и после свадьбы.  — Бак!  — О, да ладно, Стиви, не говори мне, что Картер позволила тебе опустить руки ниже талии до официального предложения!  — Ой, иди на хуй! — Стив машет рукой, закатывает глаза. Сэм давится кофе и долго кашляет. Баки смеется.  — Язык, мистер Роджерс, сэр, — преувеличенно возмущенно цокает он. Стив вздергивает бровь над кружкой кофе и показывает ему средний палец свободной рукой. Баки смеется снова. *** Дело в том, что никто из них не знает Стива Роджерса, и он только начинает это понимать. Он смотрит на Сэма равнодушно и спокойно, он слышит, как Стив на кухне моет посуду и, безбожно фальшивя, напевает что-то из ранней Билли Холидей. Сэм смотрит на него.  — Что это было? — спрашивает Сэм.  — Стивен Грант Роджерс, — отвечает он и улыбается, прикрывая глаза. В груди тепло и тесно, и он точно знает, что ни язва, ни сердечные болезни не имеют к этому никакого отношения. — Это был Стив Роджерс, Сэм. Я думал, вы знакомы. Сэм опять молчит. Ему это нравится. *** Он слышит Сэма за стеной и знает, что Стив слышит тоже, но они, не сговариваясь, молчат об этом. Он слышит, как Сэм ворочается и негромко ругается, переворачивает подушку, натягивает на себя одеяло и откидывает его, открывает окно, чтобы десятью минутами спустя его закрыть. Баки легко улыбается, промокая лицо полотенцем, и кидает его на комод так привычно, словно это та, старая квартира в Бруклине, словно не было восьмидесяти лет льда и ада, словно ничего не было, и он просто вернулся домой с работы и готовится ко сну, а железная рука — последний писк Нью-Йоркской моды. Стив улыбается тоже. Румянец растекается по его лицу, как растекался всегда, когда Баки подходит к кровати. Он просто никогда этого не замечал, никогда не думал об этом. Он думает теперь. Он думает, что хочет узнать, куда доходит этот румянец, когда это смущение, а не болезнь. Он думает, что хочет узнать так много вещей. Он опускается на свою сторону кровати — Господи, как будто это действительно его кровать! — он обнимает Стива сзади и слышит мягкий смущенный смех.  — Ты перестал мерзнуть по ночам, приятель? — шепчет он Стиву в шею. Стив дергается от щекотки и смеется снова.  — Никогда не откажусь от бесплатного обогрева. Он слышит улыбку. Он смеется сам, он рисует пальцами узоры по футболке Стива, он чувствует, как тот вздрагивает и расслабляется, сжимается в его руках, закрывает глаза, утыкаясь в подушку. Это привычно. Это знакомо. Это хорошо. Это лучше, чем мальчишка в комнате над Мадрипурским баром. Это — настоящее.  — Может, я просто хочу тебя обнять, — на грани слышимости шепчет он. Стив не отвечает. Он знает, что Стив его слышал. Он знает, что Стив не спит. Стив знает, что он не спит тоже.