Убеждение насилием

Argumentum ad misericordiam (Довод, рассчитанный на то, чтобы вызвать жалость)

Он открывает глаза, не без труда отрывает голову от подушки и видит Сэма. Уилсон стоит в дверях. Уилсон смотрит на них. Без осуждения — нет, не в этот раз, — но задумчиво. Спокойно. Он отпускает Стива, переворачиваясь на спину, и Стив ворчит сквозь сон, вертится тоже, путаясь в простынях, подушках и одеяле, пока не оказывается головой на плече, закинув на него и руку и ногу. Тогда Стив удовлетворенно выдыхает, бормочет что-то совсем неразборчивое даже для суперсолдатского слуха, трется об него щекой и затихает снова. Уилсон слабо улыбается. Баки дергает уголком губ в ответ. Дело в том, что он знает, как это выглядит. Наверное, оно всегда так выглядело, просто они никогда не задумывались об этом. Наверное раньше, несмотря на запреты и осуждение, людям просто было позволено больше. Как раз потому, что это было ненормальным. Как раз потому, что такие объяснения приходили в голову в последнюю очередь. Он мог обнимать Стива по ночам, потому что отопление было слишком дорогим и слишком плохим. Он мог жить с лучшим другом в одной комнате, почти что с одной кроватью, потому что квартиры слишком дорого стоили, потому что работу так тяжело было найти, потому что тогда — вот такой — он был хорошим парнем, заботливым парнем. Он думает, что сейчас про них бы говорили по-другому. Он думает, что сейчас — не так уж бы и ошиблись. Он не хочет об этом думать. Сэм прикусывает губу. Сэм смотрит на них еще внимательнее, и Стив, словно чувствуя его взгляд, словно зная, что Баки хочет сбежать от этого, жмется ближе, утыкается носом в шею, тяжело и неровно дышит. Ему что-то снится — Баки чувствует, как сжимаются до боли и разжимаются пальцы, чувствует, как Стив напрягается, как это напряжение прорывается почти всхлипом. Баки медленно проводит ладонью по его спине, и сведенные мышцы расслабляются под его прикосновением. Баки знает, кого видит Сэм. Баки знает, что у него пустые глаза и холодное лицо. Баки знает, что Уилсон смотрит на Зимнего Солдата в постели Стива Роджерса. Баки все равно. Уилсон уходит. Он слышит его шаги по коридору, даже когда дверь уже закрыта. Слышит, как Сэм наливает себе стакан воды и выпивает его, слышит, как он споласкивает этот стакан и возвращает на полку. Баки слышит, как Сэм идет к себе в комнату, как щелкает замок, как проминается под его весом кровать. Он слышит тяжелый вздох и негромкую ругань, писк телефона, звук блокировки, а потом выравнивающееся дыхание засыпающего человека. И тогда Стив Роджерс хрипло смеется в его шею.  — Ты маленький засранец, ты знаешь? — негромко говорит Баки, Стив смеется снова, кивает, перекатывается на спину.  — Ой, давай, — он зевает и лениво тянется, сбивая одну или две из множества подушек на пол. — Это не тебе завтра устроят сеанс терапии вместе с понимающей дружеской беседой.  — Не знаю, может и мне. Очень серьезный разговор, например.  — О! — Стив приподнимается на локте, нависает сверху. — Сделаешь из меня честного человека, Барнс? Баки смеется. Баки думает, что солдат бы смеялся тоже. Баки думает, что дело не в улыбке, а в том, что ее вызывает. Стив счастливо, мальчишески улыбается и смеется вместе с ним. ***  — Это Земо, — говорит он наутро. Стив зевает у стойки, пытаясь попасть кофе в чашку, Сэм сосредоточенно колдует над яйцами и беконом, а он сидит за столом, почти как тогда, вечером здесь и у Пирса, только перед ним нет пистолета, но есть высокий запотевший стакан с апельсиновым соком. Сок пахнет потрясающее, и Стив мяукает, когда зевает, и прогибается, закрывая рот рукой, и масло шипит на сковородке, и запах бекона наполняет кухню, и он правда, правда не собирается говорить об этом — не собирается и не собирался — но почему-то говорит, и Сэм со Стивом, хмурясь, оборачиваются на его голос.  — Это Земо, — повторяет он и со вздохом прикладывается к стакану. — Я не убил его, ты знаешь? Он в Рафте, а Эзник, его слуга? — он морщится. — Дворецкий? Не знаю, кто. Сок кисло-сладкий и такой холодный, что сводит зубы. Это вкусно. Он почти забыл, что такое вкусно, что такое есть и пить что-то без горчащего привкуса вины и отвращения к себе. Он вспоминает.  — Не важно, кто он, — произносит Сэм медленно. — Я понял, про кого ты, дружище. Баки морщится. Обращение его раздражает. Этого он не говорит.  — Да, — говорит он. — Так вот, Эзник в Америке. Я видел его в новостях больше, чем один раз. Тот взрыв с детьми из Крушителей? Это он. Земо почти открыто сказал мне.  — Земо в Рафте. Сэм переваливает содержимое сковородки в глубокую миску и несет ее к столу, Стив достает тарелки поменьше, разливает кофе. Они танцуют по кухне, как давно и хорошо знающие друг друга люди. Когда-то они со Стивом двигались так же. Может, могут до сих пор. Он не знает. Он хочет проверить. Он боится проверять.  — Земо в Рафте, — повторяет Сэм, прожевав первый кусок бекона. — Как он может связываться с тобой? Баки фыркает:  — Спроси Земо, — он пожимает плечами, делает глоток кофе и наполняет свою тарелку беконом и яйцами по их примеру. — Я могу назвать тебе с десяток вариантов, но точного ответа у меня нет.  — Не важно, как, — перебивает Стив раньше, чем Сэм успевает что-то сказать. — Важно, что. Он говорит с тобой. Что он хочет?  — Труп Уокера, — отвечает Баки с набитым ртом и пожимает плечами. Прожевывает, глотает, запивает соком, а потом кофе. — «Суперсолдатам не позволено существовать». Конец цитаты. Сэм указывает на него вилкой:  — Ты — суперсолдат.  — О, давай! — Баки закатывает глаза и вздыхает. — Ты был там. Я не считаюсь, Стив не считается, его Баронство отчего-то нами удовлетворен. Другим суперсолдатам не позволено существовать. И, — он указывает вилкой на Сэма в ответ, — насчет меня он может передумать. Стив смеется, потом хмурится.  — Мы должны найти Эзника, — в его голосе привычная твердость. — До того, как кто-то пострадает.  — Стив, — Баки закатывает глаза снова и крадет бекон с чужой тарелки. — Дело в том, что они уже пострадали. И дело в том, что нет гарантий, что Эзник — единственный. Стив задумчиво провожает взглядом кусок украденного бекона. Потом берет его стакан с соком и невозмутимо допивает.  — Это не повод не искать Эзника, — пожимает плечами Стив, вытирая губы. Баки улыбается.  — Нет, — говорит он. — Это не повод. Стив улыбается тоже и забирает у Сэма кружку с кофе. Сэм кричит. Баки смеется. Он думает, что это дом. Стив подмигивает ему, прежде чем начать собирать посуду. *** Они не находят очевидных ответов, и это настолько охренительно ожидаемо, что почти смешно. Сэм хмурится и требует записи с камер, Стив хмурится, глядя, как от них шарахаются люди, а он сам не хмурится — он просто стоит в стороне с отсутствующим выражением лица. Это пугает достаточно.  — Хватит, Бак, — негромко и как бы в воздух произносит Стив. Он смеется. Один из парней, разговаривающих с Сэмом, немного подпрыгивает, и он смеется громче, а Стив маскирует собственный смешок кашлем. На самом деле, он пугал их не специально, он просто задумался. Его не отпускает неправильность, его не отпускает ощущение чего-то упущенного. Он смотрит в себя и проматывает события в своей памяти, туда и обратно, тасует их, как карты, вертит, как калейдоскоп. Пасьянс не собирается, картинка не складывается. Он точно знает, что-то не так. Он не знает — что. Его тянет в Мадрипур, и он уже не понимает, что это: поиск свободы или знание, что ответ — там.  — Нам надо в Мадрипур, — говорит он.  — Нет, — тянет Сэм. — Не-а. Ни в коем, блядь, случае. Стив хмурится и смотрит на них обоих своим «Капитан-Америка-Осуждает-Тебя» взглядом. Кажется, Стив забыл, что это не работало на нем и в лучшие времена. Баки невинно улыбается.  — Что такое Мадрипур? — спрашивает Стив.  — Пиратский остров, — отвечает Сэм с непередаваемым отвращением в голосе. — Господи, двадцать первый век, а это чертов пиратский остров. Ни законов, ничего. Нас там чуть не убили.  — Тебя там чуть не убили, — поправляет Баки с легкой улыбкой.  — Ты жил там? — иногда Стив соображает на удивление быстро. Баки кивает, Стив хмурится снова. — Зачем нам туда? Он прикусывает губу. Он не знает, как объяснить, как донести до них это странное ощущение неправильности. Он тасует карты снова. Он думает, что цель, оправдывает средства. Он думает, что цель…  — Шелби, — говорит он. Стив смотрит на него мрачно, Сэм — непонимающе. Он смеется.  — Это же так просто, — бормочет он сквозь смех, а потом смех переходит в слезы, а потом он цепляется за Стива и дрожит, и Стив держит его, и он извиняется, извиняется, извиняется. — Я убил ее, — говорит он, — о, Господи, я убил ее, но это была не она, понимаешь, это не случайность, понимаешь, Стив! Стив! Он слышит, как Стив извиняется. Он чувствует, как его несут. Его трясет.  — Лучше всего, — говорит он, — когда государя любят и боятся одновременно, ибо люди неблагодарны и непостоянны, склонны к лицемерию и обману. Их отпугивает опасность и влечет нажива. Горе тому государю, который доверяясь их посулам не примет мер на случай опасности.  — Бак, — зовет Стив, а он слышит его голос, словно через толщу воды. Он поднимает голову. В этих синих глазах так много зелени.  — Макиавелли, Стив, — говорит он и улыбается. — Макиавелли. Шелби — это средство, — он сглатывает. — Карли — это средство. Я — это средство.  — Бак…  — Я не понимаю цель, — говорит он и закрывает глаза. Он видит умирающую Шерон Картер. Ему не жаль. Он слышит их голоса, как далекий гул, едва разбирая слова и имена. Он слышит: «Шелби», «Земо», «Шерон». Он слышит: «Зимний Солдат». Он улыбается. Он плывет. Мир вокруг размытый и нечеткий, мир обтекает его, дробится и кружится, как тот калейдоскоп, который он представлял. Он ищет в нем последовательности и логику, он разбирает его на части, как манипуляции Золы, как собственное программирование. Он тянет нити. Черные нити, красные нити, белые нити. Его калейдоскоп похож на замысловатую паутину. Он думает, что паук, живущий в центре паутины, — это миф. Он думает, что паук должен быть за кадром. Он, наверное, даже знает, кто паук. Он не понимает в чем цель.  — Шелби, — говорит он.  — Он очнулся?  — Надо убить Шелби, чтобы привести нас к Шерон, — говорит он, слыша вопрос, но игнорируя его, как несущественное, как мешающее миссии. — Надо привести нас к Шерон, чтобы вывести Шерон из Мадрипура в долгосрочной перспективе и знать наши настоящие планы в краткосрочной, — он слышит, как ругается Сэм. — Пауерброкер — это паук, — говорит он, — а Шерон слишком близко к центру, — он открывает глаза, он смотрит на Стива, он хватает его за руку и поднимается, наклоняется вперед почти слишком быстро. — Ты понимаешь?  — Возможно, — отвечает Стив осторожно. Он снова закрывает глаза.  — Если Шерон исполняет приказы Земо, если Земо и Эзник — это Пауерброкер, то все складывается, Стив. Но цель оправдывает средства, а мы все — средства, мы не цель.  — Уничтожить суперсолдат, — предлагает Сэм, и он кривится, отпускает запястье Стива, машет рукой.  — Нет, нет! Тогда зачем их создавать. Зачем все усложнять настолько?  — Он что-то ищет, — говорит Стив. Баки открывает глаза. Между бровями Стива опять четкая продольная складка, глубокая и мрачная, добавляющая ему серьезности и лет. Баки прижимает к ней большой палец и ведет с нажимом, устало улыбаясь.  — Кого-то, — говорит он. — Я думаю, он ищет кого-то. И ради этого он готов развязать гребаную войну. Стив прикусывает губу, Сэм зажимает глаза ладонями, а Баки, если честно, понятия не имеет, что им сказать.  — Нам все еще надо в Мадрипур? — обреченно спрашивает Сэм. Баки дергает плечом и вздыхает.  — На самом деле, — говорит он, прекрасно зная, как это прозвучит, — нам надо его уничтожить. Сэм стонет. Стив сжимает зубы и помогает ему встать. ***  — Порядок через боль, — говорит он негромко, прислонившись лбом к окну. Стив откашливается, подходит почти вплотную и протягивает ему чашку с горячим чаем. Баки улыбается уголком губ, кивает в знак благодарности.  — Я слышал это, — в тон тихо откликается Стив. — От Рамлоу, кажется, он был…  — Моим куратором. Одним из, — Баки дергает губами в еще одной короткой улыбке, глотает обжигающе горячий чай. Это хорошо. Это напоминает, что он еще жив. — Иногда он говорил умные вещи.  — Я не могу с этим согласиться, Бак.  — Ты в этом живешь, Стиви, — он устало смеется, отходит от окна, садится на край кровати. — Вопрос в стороне. Ты причиняешь боль плохим парням и приносишь в мир порядок. Видишь? Порядок через боль. Стив мотает головой, и он смеется снова. Стив смотрит на него, и он хочет улыбнуться совсем как раньше, и он улыбается, и по загоревшимся глазам Стива, по ответной улыбке знает — получилось. Он чувствует себя Баки Барнсом. Это приятное чувство. Он чувствует себя Зимним Солдатом, и это приятное чувство тоже. Он ставит полупустую чашку на тумбочку. Дело в том, что Баки Барнс принадлежал Бруклину, Нью-Йорку времен Великой Депрессии и Второй Мировой Войне. Дело в том, что Баки Барнс мог многое, но Баки Барнс — тот Баки Барнс, который заканчивал драки, начатые Стивом Роджерсом, тот Баки Барнс, который танцевал на натертом паркете и пил дрянной виски, тот Баки Барнс, который замерзал в окопах и менял влажные тряпки на лбу кашляющего Стива — никогда не смог бы оказаться здесь. Оказаться сейчас. Он знает: он был Баки Барнсом. Он помнит костлявые плечи и искривленную спину Стива с выступающими позвонками. Он помнит мягкие локоны и тихие вздохи безымянных женщин. Помнит щербатую улыбку Бекки и руки матери, затянутые в перчатки. Он помнит спусковой крючок под пальцами, вкус армейских рационов и непристойные картинки, затертые до дыр. Он знает: он был Зимним Солдатом. Он помнит боль и вспышки света, помнит судороги от прошивающего его электричества. Он помнит Золу и его эксперименты, помнит программирование и кураторов, помнит свое смирение, помнит свою жажду жить. Он помнит хрупкие человеческие тела под металлом пальцев. Он помнит чужой страх. Он помнит пронизывающий холод. Он знает: он был никем. Он помнит лицо, не имеющее имени, помнит тянущую боль в груди, десятки исписанных обрывками чужой жизни блокнотов. Помнит, как путал сны и явь, помнит, как бежал от себя и приходил к себе же. Он помнит выставку и каждый стенд на ней. Помнит, как засыпал после, твердя самому себе: «Джеймс Бьюкенен Барнс». Помнит, как не чувствовал ничего за этим именем, пока не пришел Стив, пока боль в груди не вернулась. Он знает: он был Белым Волком. Он помнит запах джунглей и запах коз, помнит тяжелый после дождя воздух, помнит сухой ветер. Он помнит, как поверил в Ваканду, и как Ваканда поверила в него. Он помнит сломавшееся программирование и сломавшегося себя. Он помнит, как сказал Шури, что не знает, что реально. Он помнит, как пришел Стив. Он помнит, как пришел Танос. Он помнит, как умер. Дело в том, что он не помнит, как воскрес. Дело в том, что он не знает — кто. Он смотрит на Стива, и это странно, потому что Стив все тот же и совсем другой одновременно, потому что, кажется, можно одеть в его оливковую форму, и он снова мягко улыбнется и подойдет в баре, и он снова спросит и получит тот же ответ, потому что Стив все еще парень из Бруклина, и Стив все еще не знает, как убежать от драки, и все еще не любит хулиганов, и, наверное, теперь уже вырубал Гитлера не триста, а все три тысячи раз. Возможно, у этих «гитлеров» были другие имена. Это не имеет значения. То, что важно, это взгляд. Это улыбка. Это болезненное ощущение под ребрами и сжимающиеся вокруг пустоты пальцы. Он все еще не знает, кто он такой, но улыбается совсем как Баки Барнс. Он все еще не уверен, что живой, но ему больно, и он точно знает, чего хочет. Он не слышит Сэма в соседней комнате, потому что Сэма там нет. Он тянется к Стиву. Он думает, что просто хочет его обнять. Он запрещает себе думать. Но Стив — теплый, и Стив обнимает его в ответ, и Стив дышит так медленно и так размеренно, что он тоже выравнивает дыхание, сосредотачивается на движении и звуке. Это почти медитативно. Это почти усыпляет. Это вытаскивает его из головы. Стив целует его. Это тоже медленно и размеренно, целомудренно и осторожно. Скорее обещание прикосновения, чем само прикосновение, скорее нежность, чем страсть. Стив пробегает пальцами по его волосам, Стив кладет ладонь на его лицо — от виска до подбородка. Стив смотрит. У Стива неожиданно серьезный взгляд и опять морщинка между бровями, и он видит в его лице то, чего не замечал, наверное, никогда. Страх. Он облизывает губы. Он целует Стива в ответ, медленно и сладко. Он улыбается. Дело в том, что все это не имеет значения, все это не важно, и он может быть кем угодно, и он может не улыбаться, и это ничего не изменит, но. Но. Но. Он хочет. Он улыбается. Он смеется. И Стив целует его снова.