Убеждение насилием

Argumentum ad veritatem (лог. довод, основанный на общепризнанных и научно подтверждённых истинах)

Когда умирает Стив, мир теряет краски. Он видит кровь на его губах, слышит кашель, надсадный, обрывающийся хрипом. Почти не слышит дыхания. Он держит ладонь на его шее и чувствует пульс на кончиках пальцев. Едва ощутимые аритмичные удары. Он молится. Он плачет. Мир выцветает. Стив продолжает дышать. Он видит огонь и слышит грохот взрывов, он видит Стива напротив, и мир опять сереет, подергивается дымкой.  — Нет! — кричит он. Стив прыгает. Цвета возвращаются. Он видит кровь на его лице. Он видит обреченность, и это первый раз, когда он видит обреченность. Он видит, как Стив падает в бездну, и мир становится серым, фрагментированным, пустым. Он прыгает следом. Струйка воды стекает из разбитых губ. Стив дышит. Он уходит, но на кончиках его пальцев все еще неровно бьется пульс. Он видит эти губы во сне. Он видит эти губы во сне. Он долгое время видит только оттенки серого и цвет этих губ. Он не молится. Он не плачет. Он закрывает глаза и точно знает, что он увидит. Он открывает глаза и видит серую комнату, серый потолок, серые стены и серые простыни. Он видит свои серые руки, серый угол подушки и край одеяла. Он видит профиль Стива, видит изгиб его губ — и это единственное пятно цвета. Он моргает. Полутона возвращаются. Он моргает снова и когда открывает глаза, Стив смотрит прямо на него. Сонно, но встревоженно, мягко, но серьезно.  — Плохой сон? — спрашивает Стив, и Баки качает головой, не в силах объяснить, что он видел, что это было, что с ним вообще происходит. Стив улыбается. Тяжелая рука ложится на середину спины между лопатками. Стив чертит пальцами круги, тянет к себе, и Баки поддается, устало жмурясь, опускает голову на чужую подушку, упиваясь ощущением разделенного тепла, украденного тепла. Он думает, что это не принадлежит ему. Он думает, что отдал бы все, чтобы принадлежало. Он открывает рот, чтобы сказать это, но Стив шикает на него, прижимается лбом ко лбу. Стив продолжает гладить его, то едва касаясь, то с силой надавливая. Это держит. Удерживает на поверхности, удерживает в сознании, в «здесь и сейчас», где бы это «здесь и сейчас» ни находилось. Это успокаивает, погружает в странное оцепенение, когда он может только смотреть, только разглядывать трепещущие, густые, длинные ресницы, почти слишком темные для волос Стива, для его по-ирландски белой кожи, может только снова и снова прилипать взглядом к чужим губам, вспоминать, какими они были на вкус, думать, как это — раскрыть их языком, вырвать из этого рта не слова, но более бессмысленные звуки, звуки, которые рождаются в удовольствии. Стив целует его, опять, и он закрывает глаза. Он плывет в этом поцелуе, он дрейфует, он поднимается на поверхность и тонет снова. Он думает отстраненно, что когда-то мечтал об этом. Он теряет эту мысль в первом прикосновении языка, он — или Стив — углубляет поцелуй, и это перестает быть успокаивающим, перестает быть нежным, перестает быть невинным. Стив отстраняется, и сердце Баки пропускает удар, а по венам начинает растекаться ледяной холод. Он думает, что не стоило отвечать. Пальцы Стива скользят по бедру к поясу, забираются под футболку.  — Позволь мне, — просит Стив, и в этих словах есть что-то большее, что-то отчаянное, что-то лишенное смысла и наполненное им же. Стив снова прижимается губами к его губам, соскальзывает на шею короткими быстрыми поцелуями.  — Продолжай в том же духе, — Баки облизывает губы и не знает, куда деть руки. Баки хочет куратора. Баки хочет приказов. Баки хочет, чтобы в груди перестало болеть. — Продолжай в том же духе, — повторяет он, — и ты заставишь парня поверить, что он особенный. Стив смеется.  — Приятель, — говорит Стив, и сердце Баки падает. — Насколько очевиднее мне надо быть, чтобы до твоей тупой головы наконец дошло? Баки открывает рот. Баки не говорит ничего. Стив качает головой, прижимает еще один поцелуй к его шее и уходит. Баки кажется, что его взгляд, его лицо, когда он обернулся в дверях, отпечатались на внутренней стороне век. Баки смотрит в потолок. Баки совершенно, совершенно, совершенно, не понимает, что ему делать. Он чувствует тепло в животе. Это приятное чувство. *** Он слышит, как приходит Сэм. Он слышит их голоса, он слышит, как Сэм уходит снова, и дверь хлопает тяжело и зло. Он жалеет, что не мог разобрать слова. Он думает, что должен извиниться. Он не знает — за что. Он слышит шаги Стива, размеренные, спокойные, слышит, как скрипит открывающаяся дверца шкафа в соседней комнате, слышит, как она захлопывается, слышит, как шаги становятся громче, ближе. Он слышит, как Стив идет к нему. Он в ужасе. Он счастлив. Он не знает названий для всех тех эмоций, что испытывает. Он не знает, что сказать.  — Если бы у меня было сердце, — говорит он, когда Стив открывает дверь и входит в комнату, — оно было бы твоим. Стив улыбается.  — Кто это сказал? — спрашивает Стив, и он не понимает вопрос.  — Я, — говорит он, и Стив улыбается снова. Он закрывает глаза. Он чувствует, как проседает матрас, когда Стив опускается на кровать. Чувствует первое прикосновение, осторожное, медленное, когда чужие пальцы скользят по поясу спортивных штанов, слегка надавливая, потирая, но не пытаясь ни забраться под одежду, ни эту одежду снять. Он шумно выдыхает, Стив также медленно кладет тяжелую ладонь ему на живот, и это прикосновение обжигает, даже сквозь слой ткани.  — Да? — спрашивает Стив. Он открывает глаза. Он не видит зеленого в синем. Он не видит даже синего. Глаза Стива почти непроницаемо черные, и тонкая граница цвета между зрачком и радужкой скорее угадывается, чем видна. Он слышит пульс Стива, учащенный, почти вторящий его собственному. Он облизывает губы, и этот пульс взлетает в безумном крещендо. Он хочет рассказать Стиву о мальчишке в Мадрипуре. Он хочет разделить со Стивом все обрывочные воспоминания Барнса, хочет рассказать, как хотел его еще в Бруклине, еще хрупким, еще невозможно сильным в своей слабости. Он не рассказывает. Он верит — Стив знает и так. Он думает, что им не нужны слова.  — Да, — говорит он. Стив улыбается. Стив целует его, и этот поцелуй настолько глубокий, настолько голодный, что он стонет, не сдерживаясь, и Стив стонет в ответ, и это именно настолько хорошо, как он думал, а тепло в его животе превращается в пожар, и он горит сам, горит весь, растворяясь в прикосновениях и поцелуях, плавится и находит новые формы. Он думает, что это не секс. Он думает, что для этого должно быть название. Потом одежда исчезает, и он больше не может думать. Стив покрывает поцелуями его шею, грудь, живот, скользит языком и касается губами, раздвигает ноги коленом и устраивается между ними, поглаживая бедра. Стив кусается — и он вскрикивает, Стив зализывает укусы — и он стонет, извивается, зарывается в его волосы пальцами, запрокидывает голову и вжимается в матрас. Он чувствует пальцы Стива, и его тело горит, сопротивляясь вторжению, и расслабляется, послушное ему самому, сдающееся перед чужой настойчивостью. Стив выдыхает в шею, резко, обжигающе, Стив снова целует и снова кусает, всасывает кожу, и он знает — пусть и ненадолго — останется след. Он хочет этих следов. Он хочет так много следов. Он хочет сказать это, но слова застревают, теряются, когда Стив добавляет второй палец, и его обжигает холодом смазки, но это все равно горячо, это так горячо, что он думает, что может расплавиться. Он не может говорить, он может неровно дышать и подаваться навстречу, он может жалобно просить еще, просить еще немного, больше, сейчас, пожалуйста, пожалуйста, Стиви, сейчас. Он может кричать и впиваться пальцами в спину Стива. Он может хотеть оставить свои следы на нем так же сильно, как хочет его следы на себе. Он кричит. Стив смотрит на него, и это голод и трепет, это жажда и темное, беспощадное обещание чего-то большего. Он думал, что никогда не сможет бояться Стива. Он боится. Он хочет. Он обхватывает Стива руками и ногами, он тянет его на себя, в себя, и Стив поддается, и это, блядь, официально лучшее, что случалось с Баки Барнсом в его ебаной жизни, потому что это Стив, потому что он чувствует каждую чертову унцию его веса, чувствует каждый дюйм его тела своим. Потому что Стив целует его, а потом мучительно медленно толкается внутрь, и Баки не может дышать. Он стонет. Он хватает воздух ртом. Стив гладит его по щеке, Стив медленно выдыхает, прежде чем обнять его, обхватить пальцами шею и плавно, с оттяжкой толкнуться. В первый раз — не в последний. Баки жмется к его руке. Баки всхлипывает и что-то бессвязно бормочет, выгибается и цепляется за Стива, пытаясь подаваться навстречу. Он теряет себя в этом сбитом ритме, он теряет время, но это не пугает его, не в этот раз. Их тела, ощущение руки на затылке, расходящееся по позвоночнику и сворачивающееся тугой спиралью в паху наслаждение — сводят его с ума. Он чувствует себя живым. Он чувствует себя человеком. Стив тянет его за волосы и впивается в горло, Стив толкается резче, чаще, и Баки вскрикивает, Баки хватает воздух ртом, Баки беспомощно ноет, когда Стив зализывает укус, и вскрикивает снова, дрожит и всхлипывает от каждого почти движения. Он чувствует себя переполненным стаканом, чувствует себя подожженным фейерверком, и фитиль становится короче с каждой секундой. Стив обнимает ладонью его член. Баки кричит. Это сносит его, как цунами. Он выгибается, он выкрикивает имя Стива, он царапает его спину, сжимает его собой как тисками, бьется под ним, пытаясь ускользнуть от почти чрезмерного наслаждения, но это бесполезно, это бессмысленно, потому что Стив держит его, потому что он держится за Стива, и это длится, длится и длится, прежде чем Стив жестко впивается в его губы и отпускает себя. Баки кричит снова. Это хорошо. Им обоим не хватает дыхания. Они целуются, беспорядочно и грязно, Стив скользит пальцами по его подбородку, смеется, потирает ладонью щетину на щеке. Его глаза блестят, и он настолько очевидно счастлив, что Баки почти больно. Баки целует его, и Стив продолжает смеяться в поцелуй, гладит его по бедру, то ли лаская, то ли предупреждая, чтобы наконец расцепиться. Баки сдерживает шипение от секундного дискомфорта и почти смущенно смотрит на синяки и красные полосы на чужой спине. Стив ловит его взгляд, ежится, передергивает плечами и смеется снова. Баки думает, что будет ненавидеть себя за это решение завтра, но он не хочет вставать, а засохшие сперма и смазка будут проблемами завтрашних Баки и Стива. Он тянет Стива к себе, и Стив идет, Стив обнимает его, притягивает к себе, позволяя свернуться почти уютно, лежать и слушать размеренный, спокойный стук чужого сердца. Баки зевает. *** Он не спит. Он знает, что Стив не спит тоже, а Стив — и это он тоже знает — знает, что не спит он, и все же они молчат, а сердце все также размеренно стучит под его ухом.  — Давно? — спрашивает он. Он знает, что Стив улыбается. Он чувствует прикосновение к затылку, мягкое и нежное, чувствует, как другая рука обвивается вокруг плеч, как ложится на металл, словно это действительно его часть, словно так и должно быть.  — Всегда, Бак, — говорит Стив, и Баки почему-то верит. Он целует Стива над сердцем, прежде чем уснуть. Ему ничего не снится. *** Он ненавидит себя с утра. Это ожидаемо. Еще он ненавидит Стива, а Стив ненавидит себя и его, и называет его придурком, и он в ответ зовет его сопляком, и они толкаются в ванной, а потом отмывают друг с друга зубную пасту и много целуются. Мысль застает его врасплох, когда возвращается Сэм, и все они сидят на кухне и пьют кофе. Стив взъерошивает ему волосы, проходя мимо.  — Эй! — говорит он и с оттяжкой бьет Стива по заднице.  — Фу! — кричит Сэм, а Стив хихикает. Тогда приходит мысль. Он думает, что быть Баки Барнсом не так уж плохо. Он думает, что у него получится. Он думает, что у них все получится. Он улыбается, потому что хочет. Он бьет Стива по заднице еще раз.