Клуб любви для белозубых юнцов

— Брось эту дрянь. Дым наполняет комнату тяжёлым запахом. Миша никогда не любил сигареты, пробовал однажды, подростком, чуть не выкашлял лёгкие и вот уже пятнадцать лет воротил нос от любого курева, даже новомодного «безобидного» вейпа. Антон курит. Выучился этому у Аркадия, таскал его же дорогие сигареты и каждый раз после секса затягивался. Завернувшись в одеяло по пояс, обнажив влажную крепкую спину с выступами позвонков. Иногда Мише хотелось переломать их, чтобы Антон стал только его, как тогда, три месяца назад. — Ты про курево или про Аркашу? Голос у Антона стал непривычно хриплым. Конечно, дымил как паровоз почти десять недель. Миша скрипит зубами. Его воротит от того, насколько Антон изменился, но что можно сделать? Бестужев сам виноват. И в слишком хриплом Антоновом голосе, и в его заострившемся хребте и в том, что несколько раз в пару недель он может пропасть или вернуться поздно вечером с чужим запахом на коже. — Про то и про другое, — Миша выталкивает слова сквозь плотно сомкнутые зубы. Антон каркающе смеётся. — Может быть, однажды. Затягивается ещё. В полумраке комнаты тускло загорается оранжевый огонёк. Миша смотрит, как он гаснет и хочет завыть, заплакать, зарыдать. Схватить окурок и прижечь сердце, или мозг, и себе, и Антону, чтобы не знать, не чувствовать, не помнить. Чтобы всё было, как до того… — Я, наверное, на выходные уеду, — Антон тянется к тумбочке, там, в импровизированной пепельнице в виде обыкновенного блюдца, остаток сигареты заканчивает свой путь. — Шашлыки, всё такое. Если погода не испортится. Больше всего на свете Миша хочет, чтобы началась гроза. Пару дней назад прошёл ливень, несколько станций затопило, ветер повалил деревья, но после Питерская погода вдруг расщедрилась на солнечные деньки. Антон редко возвращался домой раньше одиннадцати и, едва переступив порог, тут же заваливался в душ, а после спать. Сегодняшний вечер стал исключением, Антон побыл немного с Мишей, хотя этого отчаянно не хватало. Была бы воля Михаила, он бы привязал гибкое маленькое Антоново тело к себе морскими узлами, никогда больше не отпустил… Но один раз он собственноручно развязал узлы и теперь расплачивался. Кто тогда тянул его за руки? Зачем вообще приспичило хотя бы посмотреть налево? И зачем рассказал?.. — А если испортится? Мише не хочется, чтобы голос прозвучал с такой надеждой, но он не сумел вовремя подправить интонацию. И Антон ещё так некстати улёгся рядом, притёрся вплотную, сам подбираясь под руку. — Тогда буду мозолить тебе глаза, — смешливо фыркает Антон. — Уж потерпишь меня лишние два дня? Слова царапают горло Миши изнутри, но он молчит, не позволяя им вырваться наружу. Что сейчас от них толку? И Антона они раздражают, а меньше всего сейчас хочется, чтобы он испытывал дискомфорт. Уже натерпелся, Миша понимает и принимает терпит всё, что выкидывает Антон. Лучше делить его с кем-то, но быть рядом, чем не делить и не владеть им вообще. Миша теперь готов терпеть и ждать, сколько угодно, пока Антон перебушует, как море в шторм и успокоится. И он дождётся.