нашедшему просьба вернуть

иногда я думаю, что в тебе чувств не больше, чем в смертельно остром наконечнике точеного копья, которое ты так старательно прячешь от чужих глаз. ну правда, вы режете человеческие души совсем одинаково: жестко, расчетливо и предельно точно.

      чайльд безусловно профессионал своего дела. в его распоряжении не только безупречная боевая подготовка, но и стратегическое мышление, толика шарма и богатый словарный запас. по крайней мере, это то, что видят в нем окружающие люди. он, вроде как, даже особенный. но чжун ли за все свои годы повидал тысячу таких чайльдов, оттого без особых усилий игнорирует его юношескую дерзость. он каждый раз про себя отмечает, какой детской наивностью наполняется его образ в попытке доказать, что он совсем не ребенок. вот только кому: незнакомцам вокруг или самому себе? наверное, и тем и другим сразу. несмотря на все это, стоит отдать ему должное, ведь чайльд – глоток свежего воздуха в его серых будних, смешанных с запахом траура похоронного бюро ваншен.       чайльд тактильный, улыбчивый, неистово солнечный. контрастный, если быть предельно честным. ведь одного взгляда в его ледяные глаза достаточно, чтобы осознать, что в его жизни произошел краткий экскурс по всем мирским несчастьям. получается, не такие уж они и разные.       чжун ли периодически ловит себя на мысли, что, если бы война обрела физический облик, она безусловно была бы юношей с пестрыми локонами и глазом порчи на поясе. все битвы тейвата существуют ради него и в его честь. он центр раздоров и споров. куда бы он ни пошел, за ним по пятам следуют ссоры, драки и разногласия, и он упивается этим. идеальный.       а пока фатуи подкармливают его ненасытное стремление выходить победителем из любой ситуации, дают упиваться восторгом от этой победы, ломая всю его сознательность, он медленно тонет на пути к стремлению положить весь мир к своим ногам. чжун ли уверен: после того, как все закончится, чайльд окончательно потеряется в попытках сбежать от собственной реальности, ежесекундно шепчущей ему тысячу и один способ наконец-то сойти с ума. но все равно выбирает не его, продолжая следовать условиям контракта.       – господин чжун ли, позволите? – чайльд вырывает архонта из собственных мыслей, подпирая подбородок правой рукой, опираясь локтем о столешницу и разрушая все нормы приличия. чжун ли, признаться честно, задумывается, слышал ли он о них вовсе. левая рука достает дорогой бумажник с не менее ценным наполнением. эта их маленькая игра, к которой они когда-то негласно придумали правила, не перестает забавлять чжун ли. он, конечно же, позволит чайльду расплатиться за скромную трапезу, которую он гордо называет обедом. замечая на себе пару внимательных глаз, мужчина слабо улыбается и чувствует, как сердце начинает барахлить. становится неожиданно жарко, некомфортно и безумно хочется отвести глаза от собственного ребяческого чувства влюбленности, о которой нет смысла больше лгать, по крайней мере не самому себе, ведь для него это не первый раз, но он втайне надеется, что последний. чжун ли в эту самую секунду хочет сказать предвестнику правду о бредовом плане, о том, как было бы чудесно, если бы задание по краже сердец архонтов предназначалось не для чайльда, а для какого-нибудь второсортного бойца, а еще поздравить с тем, что он справляется со своей миссией на отлично, ведь одно тысячелетнее сердце он точно украл, пусть и не буквально.       – мне, как старшему, полагается заплатить за ужин, чайльд, – собственное имя из уст мужчины пускает электрические разряды по всему телу юноши, отдаваясь неприятным ощущением, от которого будто бы все внутренности переворачиваются. он быстро отмечает, как красиво оно звучало бы, скажем, среди шелковых простыней его номера, в просторной ванной или, на худой конец, на этом самом столе, но собирает волю в кулак и возвращается из сладких мыслей к янтарной паре глаз, которые виновато смотрят куда-то в сторону, – однако, по несчастливому стечению обстоятельств, я…       – забыли свой бумажник, – усмехается тарталья и чжун ли усмехается вместе с ним, впервые замечая, как предвестник приспускает завесу их трагикомедии, показывая, что не он не настолько глуп, каким обычно предстает перед общественностью. это режет глаз, но безусловно срабатывает, ведь чжун ли становится интересно, сколько времени потребуется, чтобы чайльд открылся ему полностью, чтобы собрать пазл из невесомых намеков о его личности, которые как бы между прочим, мимолетно проскальзывают сквозь слов, – не проблема.

ты будешь эпицентром бури и звенящий бой будет сопровождать тебя всегда черное как смоль воспоминание о том, как шагнуть в кромешную тьму станет, наконец, силой, с помощью которой ты перевернешь этот мир

      – архонт у вас действительно заботливый, не то, что в монштаде. его подчиненным невероятно повезло – мнимая уверенность, которую он излучал, будто бы материализуясь вокруг, превращала облик предвестника в мрачный силуэт. чайльд шел впереди, продолжая осматривать окрестности ли юэ, параллельно философствуя об истории (пожалуй, единственной точке соприкосновения, которая между ними вообразима). не то, чтобы он интересовался судьбой города, а тем более горожан. однако приближение ночи и чжун ли, который размеренным шагом следовал за ним, идеальное стечение обстоятельств, приправленное тем фактом, что они держат путь к нему домой, будоражило кровь юноши. он всем своим нутром чувствовал приближение фееричного момента, апогея его славы, о котором в снежной не будут умолкать как минимум неделю.       – боюсь, «подчиненные» чересчур грубое обращение к людям, которые безоговорочно вверяют свою судью в руки божества, прося так мало взамен. более того, защита нуждающихся – это его прямая обязанность, а благодарность жителей ли юэ и их доверие – высшая награда, – слова, сказанные тартальей, застали чжун ли врасплох. он старательно игнорировал бестактность чайльда на протяжении многих месяцев, но собственные ошибки прошлого и чувство вины за все, через что пришлось пройти его людям, и без предвестника находят способ разрушить старательно выстроенную уверенность в правильности своих же поступков. архонт в ту же секунду жалеет о резкой манере речи, которая всего лишь подтверждает догадки чайльда. сейчас все карты раскрыты, они оба это понимают. и чжун ли хотел бы, чтобы у архонтов были свои архонты, которые исполняли их желания, потому что в таком случае он непременно загадал бы, чтобы этого разговора никогда не было. он хотел бы просто вернуться к неумелой игре чайльда с палочками для еды во время совместных трапез и тому, как преданно юноша следовал за ним, слушая рассказы о ли юэ.       – разве они не заключают со своим богом контракт? кто они, в таком случае, не иначе, как рабы. помнится мне, во времена войны архонтов он пожертвовал своими ближайшими друзьями, чтобы спасти этих людей. или себя? а может быть убил, а не пожертвовал. прошу меня извинить, подводит память.

раз.

      – довольно фривольностей, чайльд, – больно. он уколол его действительно больно. видимо, в этом он и правда мастер. но нет повода для переживаний. сегодня ему посчастливилось встретить поистине достойного оппонента. чжун ли проглатывает всю печаль минувших дней. он давно принял это как факт, сделал то, что от него требовалось, а после оставил сожаления позади. главное повторять себе это почаще.       – тем не менее, стоит поблагодарить того, кто прекратил их страдания, убив его. не находите, сенсей? – темные тучи слились с ночным звездным маревом, но обозначили свое присутствие холодным грозовым ветром, который усиливался горными хребтами. чайльд не осмеливался повернуться к нему, встретиться с ним лицом к лицу, пусть и знал, что мухлюет. он боялся, что, взглянув на чжун ли хотя бы раз, забудет о высшей цели, о своем предназначении. он с радостью стал бы его подчиненным, подарил бы свою свободу, не прося ничего взамен. без всякого сомнения: тарталья подписал бы любой его контракт не задумываясь, если бы крепко не связан был другим контрактом. с царицей. к сожалению, задание для чайльда стоит превыше моры, архонтов и самого себя.

два.

      – начинается дождь, нам лучше поскорее зайти, – чжун ли впервые за долгое время выглядит озадаченным, обеспокоенным и старается не утратить чувство собственного достоинства, понимая, что это последний раз, когда он видит рыжую копну волос и сильную спину так близко. протягивает руку в какой-то безмолвной надежде о том, что не все еще потеряно и безусловно поправимо, но вовремя себя одергивает, так и не решаясь прикоснуться.       – я нахожу занятной еще одну историю, – его голос ощутимо ломается и хочется разрыдаться от несправедливости и обиды, что с новой силой рвут на части добитую душу. чайльд грустно усмехается тому, как жизнь удивительным образом находит очередной изощренный способ убить любую попытку приблизиться к ощущению радости, но вовремя напоминает себе, что такую реальность он уготовил для себя сам, натягивает самодурскую ухмылку, как и полагает истинному актеру, и ядовито выплевывает слова, зная, что бьет жестоко, больно и на поражение, – кажется там было что-то об уничтожении целой нации во имя господства архонтов. явно не тот поступок, который заслуживает уважения.

три.

      терпению чжун ли приходит конец. по рукам тонкими узорами растекается золото. чайльд инстинктивно обнажает клинки. оба не решаются сделать шаг навстречу, ведь нанести первый удар равносильно предательству. чжун ли на долю секунды позволяет себе закрыть глаза, чтобы сделать глубокий вдох и собрать выкованную веками решимость. он ставит долг превыше собственных чувств, окончательно сбиваясь со счета, в который раз ему приходится наставлять на спину любимого человека острие своего копья. собственные желания граничат с безрассудством. хочется в одно мгновение объясниться, взять тонкое запястье и, не обращая внимания на протестующие ругательства, сбежать подальше от всей нелепой ситуации. можно, конечно, и не говорить ничего вовсе, ничего не объяснять. но чжун ли не позволял себе такой роскоши, потому что, в конечном итоге, все проблемы зарождались из недоговоренностей, легких путей и недопонимания. он запредельно близко подходит к тому, чтобы впервые в своей жизни сделать все правильно и сказать три простых слова, которые чайльд так заслуживает, однако убивает в себе это чувство, молитвенно вторя, что делает это ради предвестника. мужчина легким движением рук окружает себя щитом, решая дать чайльду честный бой. не поддаваться. не уступать. биться до конца.       – сенсей, вам страшно? я буду нежен, обещаю, – чайльд, вопреки всем нормам и здравому смыслу, подальше убирает клинки, протягивая себя, всего целиком, и вручает собственное тело и душу архонту. чжун ли впервые понимает всю бесконечность его безрассудства, всю жертвенность его натуры во имя собственноручно выстроенных идеалов и про себя отмечает, что вот она, его сила, которая заключается в безумстве и страшной открытости. он поразительно полон уверенности, несмотря на то, что буквально стоит перед богом, будто он ему ровня. их озябшие от дождя и холода тела удивительно стойко держатся в золотом свечении бога и лазурных лучах водных клинков. «чертовски красив» – невпопад думает чжун ли, прежде чем перейти в атаку и пустить мелкую дробь из ударов в беззащитное тело предвестника. он предстает перед чайльдом в своем истинно жестоком облике, открываясь ему в равной степени, в какой он открывается ему. юноша легко уворачивается от неожиданной атаки, но сразу же получает точный удар прямо в лицо, падая на землю, и громко, заливисто смеется, наслаждаясь новым, неизведанным источником силы. чжун ли снимает щит, цепляя наконечником копья острый юношеский подбородок. в темных объятиях ночи его статная, грозная фигура в глазах чайльда отражается по-особенному серьезно. «божественно прекрасен» – ухмыляется рыжеволосый и, полностью отдаваясь соблазнительному чувству опасности, наплевав на инстинкт самосохранения, нагло смотрит архонту прямо в глаза.       – я перережу тебе глотку, это наконец-то заставит тебя замолчать.       – что ж, вы всегда можете попытать свою удачу, моракс.