нашедшему просьба вернуть

      мерзко, холодно и грязно. чжун ли ощутимо медлит, не решаясь раскрасить бледную кожу алыми ранами. а хочется безумно. неспешно разрезать самодовольную улыбку от начала до конца, заменив ее кровавым шрамом. крепко обхватить двумя руками тонкую шею, в пыль стирая позвонки. наблюдать за тем, как предвестник медленно теряет рассудок от адреналинового коктейля, смешанного с кислородным голоданием. чайльд, будучи самим собой, предпочитает игнорировать всю серьезность ситуации и, не щадя без того израненные ладони, хватается за наконечник копья, притягивая его еще ближе. на долю секунды ему кажется, что он сошел с ума, абсолютно сбрендил, раз продолжает нагло пялиться в любимые глаза, бросая вызов, который вполне вероятно станет для него последним. влюбленность верно сожрала его мозг и едким химическим следом разъела сердце. «да и хуй с ним» – думает чайльд. пусть даже он и безумен, в конце концов, безумие – это самая чистая, самая главная и первичная человеческая форма. благодаря ему, истина человека становится постижимой, свободной от рамок морали и правил. он, давно позабыв, что такое страх, закрывает глаза, готовясь принять все то, что предложит ему судьба.       его судьба, с глазами цвета самого яркого солнца, резко вырывает оружие из рук, безо всякого сожаления в кровь царапая ему ладони. гордо отворачивается, протягивая предвестнику другую сторону копья. чжун ли терпеливо принимает поражение, дожидаясь пока чайльд встанет на ноги. выглядит он жалко, несмотря на то, что только что вытянул свой счастливый билет. он то ли был абсолютно готов к скорой кончине, как будто каждый бой, в который он ввязывается (а происходит это нередко), воспринимается им как последний, оттого и не пугает, то ли заведомо разгадал главную слабость своего оппонента. они оказываются лицом к лицу, а от такой неприкрытой ничем близости становится невыносимо жарко.       – отменяешь мой смертный приговор? – отсутствие привычных формальностей стирает ту мнимую, призрачную грань, которая успешно отдаляла их друг от друга. чайльд не позволяет чжун ли забрать свое копье, с силой прижимая его к себе, оставляя какие-то пару сантиметров между их губами. под ледяным дождем его дыхание ощущается спасительно теплым, с каждой секундой все больше и больше искушая забыться и согреться.       – откладываю, – архонт по крупицам собирает свое самообладание, застывая под внимательным взглядом. смотрит глаза в глаза, пусть и до жути неловко. он сбился, потерялся во времени, и не может вообразить, сколько они простояли вот так. вроде бы совсем недолго. возможно, оно заколдовано, это место, с виду такое безобидное. кто-то навел на него сложные чары, вызывающие людей на откровенность. юноша, окончательно измазав копье кровью, ослабляет хватку – до завтра.       чайльд живет, будто завтра не наступит. у чжун ли таких «завтра» не сосчитать. поэтому архонт, будто сам совсем мальчишка, придумывает дурацкое оправдание, чтобы пригласить предвестника войти. он знает: эта ночь совершенно точно станет последней. завтра они проснутся незнакомцами или, того хуже, врагами. поэтому брюнет так отчаянно цепляется за остатки уходящих суток, как утопающий за спасательный круг. юноша застывает прямо в проходе, отбрасывает мокрые волосы назад, бесцеремонно, почти как у себя дома, оставляет оружие на полу прихожей. он ощущает на себе тяжелый взгляд, проходит вглубь обители, не дожидаясь разрешения. дом, явно не соответствуя статусу своего хозяина, выглядит скромно. мужчина быстро возвращается к своему гостю, держа в руках небольшие остатки каких-то богом забытых мазей и тканей. чайльд знает, что, по объективным причинам, они ему ни к чему, но благодарственно принимает заботу, присаживаясь на кровать. чжун ли опускается перед ним на колени, стараясь не обращать внимание на заряженную неистовым напряжением тишину. он аккуратно оборачивает ткань вокруг тонких пальцев, ощущая в этом простом действии необъяснимую интимность. юноша сидел неподвижно, не осмеливаясь сделать и вдоха. в широко раскрытых глазах отражались блики свечей. он самозабвенно наблюдал за тем, как медленно, с особой осторожностью, переплетаются их пальцы. чайльд сглатывает, впервые ощущая себя абсолютно сбитым с толку.       – поцелуй меня, пока никто не видит – он не просит, почти умоляет. холодными руками оставляет след на щеке мужчины, но тот лишь прижимается ближе, боясь, что это все не взаправду. голубоглазый мальчик – ловец божественных душ – оставил снаружи всю свою годами выстроенную защиту, снял маску и позволил первому встречному увидеть себя настоящего: неопытного и испуганного до чертиков. чжун ли мягко улыбнулся, аккуратно притягивая к себе кисти рук одиннадцатого, покрывая их мелкой россыпью поцелуев, поднимаясь все выше и выше. когда его губы находят шею предвестника, архонт останавливается, с силой сжимая подбородок юноши. он не оставляет тому выбора, кроме как посмотреть ему в глаза, и выдерживает небольшую паузу, прежде чем полушепотом произнести:       – ты мой, слышишь? – чайльд смотрит на него, кивая в забвении. он готов кончить только от взгляда на серьезное лицо напротив и блядской собственнической интонации, но мужественно держится, предвкушая вкус чужих губ. они долго целуются. их поцелуи нескончаемы, страстны и болезненны. время от времени они отрываются друг от друга и отдыхают, уткнувшись друг в друга лбами, помогая избавляться от лишней одежды. их распухшие губы болят. у обоих все запредельно и нараспашку, так, что остается в редкие моменты ловить жизненно необходимый кислород. как бы сильно чайльд ни пытался контролировать ситуацию, тихие стоны, слетающие с его губ прямо в бесконечность долгих поцелуев, сильные руки чжун ли на его бедрах и отсутствие всякого стеснения между ними до невозможности возбуждали. он доверяет ему в абсолюте, готовый посвятить все свои первые разы.       чжун ли забавляет видеть его таким другим: податливым, ласковым, вверяющим себя полностью и без остатка. чайльд нетерпелив, часто дышит и близко прижимается к чужому телу в попытке получить хотя бы немного фрикции. мужчина легким движением рук раздвигает сильные бедра и устраивается между ними, ладонями очерчивая изгибы тела предвестника. он с неким, совершенно ему не свойственным, садистским удовольствием наслаждается слабыми постанываниями, умоляющими о чем-то большем, но не спешит, хотя сам уже на пределе. видит, как сильно краснеют щеки одиннадцатого при малейшем зрительном контакте, и умело пользуется этим, цепляя подбородок, проводя большим пальцем по контуру его губ. чайльд не выдерживает подобной пытки, аккуратно обхватывая его губами, и поддается вперед, пытаясь захватить больше. чжун ли резко выдыхает, не в силах отвести взгляд от осторожных, боязливых движений.       он наконец срывается, дотрагиваясь до юноши там, где он больше всего в нем нуждался. тарталья чуть ли не плачет, закрывает лицо руками, сгорая от стыда. он мелко дрожит, когда широкая ладонь обхватывает его член, размерено двигая по нему рукой. другая рука легко поднимает мальчишечьи запястья вверх к изголовью кровати, чтобы в полной мере насладиться разбитым выражением лица, расфокусированным от нахлынувшего экстаза взглядом, приоткрытыми губами, которые тот бессовестно кусает, стараясь заглушить собственные стоны. мужчина не замечает, как сильно их сжимает, захваченный раскрывающейся перед ним картиной. он отнюдь не хочет быть с ним грубым, но чайльд так сильно выгибается от чрезмерной стимуляции, что собственноручно оставляет на них синяки, которые навряд ли пройдут к утру. чжун ли рычит, когда чувствует, как близко чайльд к разрядке. он прекращает движения, вызывая у предвестника явное негодование, быстро плюет на испачканную природной смазкой ладонь и на этот раз обхватывает оба члена, двигаясь в унисон. парень кончает первым, а от этого кончает и чжун ли. у них впереди еще целая ночь, и архонт собирается запомнить каждую секунду.