нашедшему просьба вернуть

больше нет смысла, нет сил. нарушены все запреты. я знаю, мне нужно уйти, чтобы спасти. я сделаю это.

      чжун ли ловит пальцами блики первых солнечных лучей, что мелкой россыпью окутали бледную кожу крепко спящего юноши. у него на уме, должно быть, нетипичные обрывки того, что могло бы быть, того, что никогда не сбудется, раз вырвать его из оков сна не способны даже невесомые касания чужих рук. архонт не сразу замечает тремор, то, как моментами пустеет сознание, уносится туда, где солнце не взойдет, а утро никогда не наступит. он незаметно покидает собственные покои, поднимая с пола льняную рубашку, попутно набрасывая ее на плечи.       наружность встречает его холодом горных ветров, но дрожит он совсем не от этого. его пугает неизвестность будущего, пугают голубые глаза, которые наверняка полны будут такого же ужаса и печали, что испытывает он сам. мысли непрерывно путаются, подкидывая воспоминания о торжественных клятвах своему отражению, кое порой он не в силах узнать. никогда больше не влюбляться, держать закрытым вечное сердце, не позволяя себе в очередной раз его разбить. чжун ли чувствует себя запертым в клетке своего тела, ключ от которой давно потерян. это запутанный лабиринт, где создатель забыл добавить выход. поэтому он, будто проклятый самым жестоким заклятием, раз за разом блуждая по петле хаотичного времени, вынужден биться с теми, кому готов отдать за просто так свою плоть и душу.       он живет в странный век, где переплетены понятия о добре и зле, а твой самый страшный враг жарко целует тебя в губы, назначая персональным богом. чжун ли разгадал причину всех своих несчастий, признаться честно, совсем давно. однако не переставал упорно игнорировать ту простую истину, цепляясь за жизнь, будто бы она у него в руках первый год. ему, за всю бесконечность лет, так и не удалось сбежать от последствий своих поступков. поэтому сейчас, в последний раз отпечатывая в памяти отдаленные образы каждой городской улицы, каждого ветхого деревенского дома, его семей, одиноких душ, странствующих туристов, вспоминая каждое слово в каждом контракте, вырисовывая в сознании мягкую улыбку и грусть лазурных глаз, он готов подарить смерти свое будущее, расплачиваясь за нескончаемый список грехов прошлого.       чайльд никогда не пойдет на компромисс с кем бы то ни было: с самим собой, с царицей, с любым живым существом тейвата. он выбирает широким шагом идти по собственному пути, в который свято верит, за ошибки которого будет отвечать самостоятельно. чайльд никогда не опустится на колени, не прогнется под тяжестью выбора, пусть тот так и норовит переломать все кости и вырвать сердце из груди. он нередко замечает, как, проходя мимо сослуживцев, витает неоднозначное чувство презрения. но спорить с этим нет смысла. в конце концов, он не из тех, кто доказывает свою правоту пустыми словами.       он прекрасно понимает: им не было суждено быть вместе с самого начала. у чжун ли все песни о вечном, а у чайльда о земном. у чжун ли в запасе праведность, хмурый взгляд, он осторожничает, позволяя сползаться теням из дальних уголков сознания, затуманивать печалью свой разум. чайльд по привычке беспечен, поправляет яркую улыбку каждое утро, прежде чем покинуть постоялый двор, думает уже после того, как сделает, и напрочь забыл про инстинкт самосохранения.       он тщательно шарит рукой по белым простыням, прежде чем окончательно открыть глаза и убедиться в том, что кроме него в комнате никого. дает себе несколько минут, рассматривая каждый квадрат на потолке, оттягивая неизбежное. надевая на себя остатки прошлой ночи, он прожигает взглядом деревянную дверь — единственное, что разделяет его и чжун ли. ему претит ощущение долга. не в первый раз, конечно, но сегодняшним утром оно вызывает особенное отвращение. там, за порогом, страшная реальность разбивает все мечты о счастливом финале, оставляя горькое послевкусие на припухших губах. по ту сторону не существует свободы выбора, к которой он так привык. предвестник ощущает мимолетный укол страха. на избитом пороге приходится оставить свое будущее, в самую сокровенную жертву принести мечты, оставаясь один на один с отчаянием, собрать достоинство в кулак и ускользнуть от прошлого.       чжун ли безошибочно распознает точный прицел на собственном затылке. одиннадцатый знает: если прицелился, обязательно нужно выстрелить, иначе не выжить. у него впервые трясутся руки, ведь один меткий выстрел верно убьет все, что пережил архонт, он сам, и они на двоих. единственная загвоздка заключается в том, что, когда в прицеле начинаешь видеть человека, а не врага, мгновенно перестаешь быть солдатом. а на войне не быть солдатом означает лишь одно: дезертирство и предательство. юноша безмолвно проглатывает свои чувства, сердце запирая на замок, и выпускает первую стрелу, которая пресекает все пути отступления. за ней незамедлительно, рассекая морозный воздух, летят вторая, третья, в попытке превратить кованную защиту в мелкие осколки. они бьются долго, жестко, насмерть. в израненных телах испуганная душа, сжавшаяся, дрожащая от холода, что дует на нее сквозь раны. чайльд собирает всю свою мощь, накапливая элементальные частицы, чтобы единственным ударом покончить с безупречным барьером, сотканным из чистейшего золота. чжун ли это видит, читая каждый следующий шаг быстрее, чем строки любимой книги, и замирает на мгновение, ставя на паузу долю секунды, перед тем, как самостоятельно снять щит, позволяя предвестнику сменить лук на кинжалы и взрывом стихии рассечь ничем не прикрытую, ради него одного обнаженную, грудь. чайльд, без единой осечки, не успевая в полной мере осмыслить происходящее, наносит финальный удар, точно там, где полыхает жар любящего сердца.       на столе постоялого двора ваншу так и остался пылиться запечатанный конверт без адресата и подписей. чайльду очень хотелось верить, что все происходящее — случайность, но жизнь — череда упущенных возможностей, а случайность предопределена, если не божьей, то определенно волей законов вселенной. он плакал громко, навзрыд. если бы он только знал, к чему приведет его беспечность, то будущее могло бы выглядеть совсем по-другому. если бы он только знал, что, открой он этот конверт, чжун ли бы не умирал прямо у него на руках, пораженный так легко, так бездумно. у них заведомо не было будущего, ведь каждый выбор, сделанный ими на своем жизненном пути, верно вел их на это самое поле битвы, где заранее предначертана чья-то смерть.

«контакт, завершающий все контракты» я, моракс, властью, данной мне, обязуюсь передать свой гнозис крио архонту, царице, в обмен на свободу от действующих в настоящем обязанностей одного из предвестников организации «фатуи», аякса, именуемого чайльд. при нарушении соглашения, указанного в данном контракте, или невозможности выполнения одного из вышеупомянутых действий, контракт объявляется недействительным и утрачивает свою силу

      — аякс, все в порядке, — мужчина протягивает руку, пачкая бледные, мокрые от слез, щеки кровью, и слабо улыбается, думая о том, что его мальчик с опухшими глазами, раскрашенный алым, израненный шрамами выглядит донельзя прекрасно, — ты только не плачь, молю.       чжун ли точно хотел добавить что-то еще, приоткрыл губы в немой попытке, но чайльд, еле выговаривая слова, захлебываясь в нескончаемом потоке слез, тут же перебивает его, не давая продолжить. он ощущает, как начинает сдавать физическая оболочка, как немеет прежде сильная рука, сжатая на груди, чтобы остановить кровотечение, но продолжает пытаться. он хочет сказать предвестнику всего три слова, чтобы подарить их чувствам право на вечность. от несвязных разговоров юноши ему становилось безумно тепло, сердце замедляло биение, даруя телу покой и вгоняя в сладкую дрему. аякс без умолку болтал про то, как увезет его в снежную, обязуя познакомиться со всеми родственниками, как чжун ли наверняка понравится его маме, а младшие придут в неописуемый восторг, не давая ему проходу. он извинялся за то, что не знал, за то, что не в его силах было знать. архонт, едва ли оставаясь в сознании, мысленно усмехается его словам: если бы чайльд узнал, что тот отдал свою силу, пожертвовал бесконечностью своих дней, лишь бы быть с ним, точно прикончил бы его на месте.       чжун ли из последних сил сжимает крепкую кисть, которая ни на секунду не отпускает его собственную. тотчас наступает тишина. когда кто-то умирает у тебя на руках, ты точно знаешь, который вздох будет последним.       — я люблю тебя.       — и я люблю тебя, безумно люблю.       смерть стала для чжун ли последним откровением: в конечном итоге, люди не что иное, как их воспоминания. воспоминания бесконечного счастья, неумолимой печали, благодарности, гордости, скорби, отчаяния, раскаяния, страсти, сожаления. но самые сильные воспоминания, которые они хранят, сотканы из любви. в кроваво-красном рассвете чайльд медленно теряет сознание, себя и любовь всей своей жизни.