нашедшему просьба вернуть

      перед глазами ветхий потолок до боли знакомый, впитавший в себя всю бессознательность и легкомысленность моего отрочества. привиделось? тихий шепот чьих-то голосов, слабо воспринимаемый моим затуманенным рассудком, подсказывает, что все взаправду. внутри моего логова все также тесно, даже слишком, учитывая, что в последний раз мне доводилось переступать порог отчего дома, когда от земли мою макушку отделяло хорошо, если сто шестьдесят сантиметров. босые ноги безнадежно свисают с деревянной кровати, которая явно приходится мне не по размеру. все так комично и невпопад, что я невольно ловлю себя на мысли, что не приживаюсь на этой странной и бесформенной картинке как раз я сам. я знаю, что на отшибе моего сознания нет ответов на ключевые вопросы, которые я так стремлюсь познать. они все там, на наружности, за старой скрипучей дверью. почти не различаются звуки. неспешно делятся сначала на женщин и мужчин, потом на родных и незнакомцев. чудесно было бы просто спрятаться здесь, по эту непримечательную сторону комнатушки, которая едва ли видела солнечный свет, зачастую скрываемый густой метелью снежных ветров.       я дома. я в снежной. я в снежной? сердце колет срочность и важность выполняемой мной миссии, и я вскакиваю с постели, пусть собственные ноги не держат вовсе, а резкая боль пронзает каждую из сотен мышечных фибр. дурная затея. создаваемой суетой я прекращаю все застенные разговоры, похоронив в осторожной тишине обсуждаемые секреты. поспешно выпроваживают кого-то за порог. это слышно по характерному звуку вековых половиц и громкому хлопку входной двери. мать долго не решается отворить мою собственную, так и не отыскав способ вновь подарить мне любую искреннюю человеческую эмоцию. я отчетливо прослеживаю растерянность, виноватость ее взгляда, который блуждает по всей комнате, по каждой ее частичке, но так и не находит смелость посмотреть мне в глаза. она не узнает меня. признаться, порой я сам не верю в существование человека, нагло смотрящего на меня из зазеркалья.       — проснулся уже — выдерживает дистанцию так, будто совершенно не признает во мне живое, светлое, будто, прикоснись она ко мне, весь мир сожрала бы беспощадная зараза, будто увидела чудовище, способное разорвать ее хрупкую фигуру и низменную плоть клыками за долю секунды, сделав она одно неверное движение. и все же перед ней я растерял и сжег все свои парадные костюмы, растоптал все маски, отдаваясь противному чувству абсолютной душевной наготы. мне на ум не приходит ни одного подходящего персонажа, жизнь которого я мог бы одолжить на чуть-чуть, чтобы успокоить ее нервы, заставить поверить в красочность будущего, его счастливый финал. к несчастью, она успела увидеть слишком много, да и слишком много пережить, чтобы повестись на любую мою инсценированную провокацию. не нахожу ничего лучше, чем просто отделаться еле заметным кивком головы. я понемногу собираю упущенные остатки памяти, но что-то особенно важное, чрезвычайно критичное, так и не приходит мне на ум. мои вопросы о том, что все-таки со мной приключилось и как я оказался в отправной точке, повисают в воздухе тяжелым грузом. бестолку.       — ты только не вставай, я тебе подам всё, что нужно. отец с самого утра на рыбалке, пытается поймать рыбу побольше. никак не может побить твой рекорд — произнесенные ею слова звучат до невозможности смешно. полнейшее сумасшествие, скрытое за мнимым фасадом обыденности, никак не поддается простейшей логике, оттого в груди нарастает ощущение, будто я застрял во временном разломе, где время застыло, примерзло к остаточным моментам счастливого детства, которое у меня когда-то было. даже не верится. тем не менее, во всем бедламе, моей неисправной, искаженной реальности, совершенно запутанных мыслях, балаган казался таким родным, а ностальгическое чувство общности и единства, совокупного дурдома, который гордо называл я своей семьей, позволило мне впервые за долгое время от души набрать в легкие побольше воздуха и сбросить ответственность и долг, что так долго давили мне на плечи.       дни незаметно сменялись один за другим, а мне все больше казалось, что я остановился в несуществующей симуляции, где из предоставленных мне декораций были только члены моей семьи. я был один. я рвался наружу за правдой и ответами, но они крепко держали меня отговорками и верно взращивали во мне четкую убежденность в том, что произошло что-то чудовищное. за десять дней, пока мой путь состоял от одних чересчур знакомых стен моего дома к другим, никто так и не пришел со мной повидаться. не то, чтобы я горел невероятным желанием видеть напыщенное и вечно недовольное лицо скарамуччи или выслушивать очередные нотации синьоры, но одиночество, от которого я успел отвыкнуть за все эти годы путешествий по тейвату, сжирало меня изнутри. я чувствовал себя прикованным к тем квадратным метрам не только членами моей семьи, но и собственной физической оболочкой, решившей так некстати подвести меня именно сейчас.       я убедился, что всё-таки жив, когда месяц спустя в дверь постучался посыльный царицы, сильно разодет, при полном параде, вручая моему отцу, секунду назад вытиравшему запачканные кровью и рыбьими кишками руки о старые поношенные штаны, белоснежный конверт. там, черным по белому, было обозначено время и место встречи, требовалось мое беспрекословное присутствие. конверт тысячами обрывков тотчас разлетелся, а мне оставалось лишь считать секунды до часа икс.       за тридцать один день я разрешил себе думать о нем ровно тридцать один раз. я знал, что, если позволю себе больше, то непременно попадусь в ловушку. я дал себе тридцать один день, чтобы в абсолюте восстановить его почти забытый образ в своем сознании. мне предстояло покинуть ли юэ в любом из возможных сценариев, я был уверен, что точно к этому готов, и, признаться честно, не раз проигрывал моменты прощания у себя в голове. я все гадал, как лучше будет поступить, чтобы сердцу не было так тяжело, чтобы оно наконец-то прислушалось к голосу разума и приняло всю безысходность моего положения. но от каждого из них я чуть ли ни плакал навзрыд, будто мальчишка. интересно, как он поживает? чем занимается? какие книги читает? с кем проводит вечера, раз меня нет рядом? помнит ли он меня? или я остался на задворках его вековой памяти блеклым пятном, уходящим туристом? сажусь за стол, чтобы достать чистый листок бумаги и решаюсь написать что-то ненавязчивое, но каким-то образом оказываюсь с десятком перечеркнутых строк и совсем сбитым с толку. в голову тотчас лезет разное, и я краснею даже от мысли, что он читает мои невнятные признания, пытаясь не рассмеяться. мне казалось, что я разучился думать о чем-то другом, отвечая дежурными фразами на адресованные мне реплики родных. растеряв весь спектр человеческих навыков, я кушал через раз, по утрам обязательно умывался, а остальное время думал о том, как вернуться в ли юэ при первой же возможности.       ночью мне так и не удалось уснуть. почему-то сердце в бешеном ритме плясало, предвкушая загаданный день, указанный в царском конверте. но я верно отличал эти чувства. то была не чистейшая радость, стремление поскорее встретить рассвет, то была устрашающая неизвестность, не сулившая мне ничего хорошего. пока я собирал редкие минуты дремы, которые мне удалось поймать, солнце привело на порог нашего скромного дома не иначе, как отряд портных и армейских товарищей, сопровождающих экипаж. тевкр и тоня, вне себя от изумления, окружили его со всех сторон, впервые наблюдая такое обилие золотых украшений, белоснежных сверкающих костюмов и высоких цилиндров с черными лаковыми козырьками. мой непонимающий взгляд явно выдавал меня с поличным, хотя я честно пытался зацепиться хоть за что-нибудь, что дало бы мне малейшее представление о происходящем. их праздность походила на мой персональный эшафот. на мои вопросы я не получал внятного ответа, но это стало привычным настолько, что я не предпринимал никаких попыток более. я просто стоял ровно, как по приказу, давая блуждать чужим рукам по моему телу, цеплять на меня парадные одежды, вешать на плечи тяжесть мехов, пододвигая скопившуюся усталость. взгляд терялся где-то в зеркальной бесконечности, находящейся напротив. я вдруг почувствовал себя неживым, тряпичным, сшитой, дряхлой куклой, которую профессионально вертели из стороны в сторону. кажется, я достиг точки невозврата, финала, где мне вдруг стало так все равно, что со мной было и будет. я апатично отдавался в руки чужаков, позволяя набрасывать на себя дорогие ткани и драгоценные камни. это должно было помочь создать призрачную видимость нормальности. я осознал, что никогда не смогу вернуться в ли юэ. это непозволительная для меня роскошь, дороже любого украшения. и это осознание окончательно разбило мне сердце, да так, что не осталось в моей людской оболочке никакой эмоции. я стал ровно тем, кем в своих страшных кошмарах меня видели окружающие люди. никто не смел со мной заговорить: ни солдаты, ни родители. меня провожали под сокрушительную, смертельную тишину, а в глазах читалось что-то необъяснимо жалостливое, будто бы у меня умер кто-то невероятно дорогой и близкий.       царский дворец встретил меня привычным холодом. от его стен безумно веяло плесневелым одиночеством, перекрыть которое не удавалось тысяче солдатских разговоров, пустяковой болтовне приглашенных гостей и редкому заливистому смеху. я оказался в эпицентре светской буржуазии, оставленный один на один с чувством неловкости и стеснения, вызванного странным, для меня непривычным, отношением окружающих. каждый из них стремился поставить меня на какой-то пьедестал, нарекая героем вселенских масштабов, а я продолжал теряться в непонимании, о чем они говорят. с последнего моего визита в снежную прошло черт знает сколько, однако я все не мог привыкнуть к этому терпкому чувству потерянности. все вокруг меня как будто знали что-то важное, но хранили этот секрет ценой своей жизни.       после доброй сотни пожатых рук, жарких объятий, полнейших незнакомцев, толпа естественным образом скопилась в главном зале, где я начал находить знакомые лица. вся знаменитая десятка предвестников расположилась в первых рядах, прямо перед троном архонта, и я по пальцам пересчитал свободные места. их оказалось ровно десять. меня в ту же секунду находит прислуга, сообщая о начале какой-то неизвестной мне церемонии, а гости машинально занимают свои позиции. в полном зале я оказался совершенно один, стоя ровно в центре, собирая восхищенные взгляды по углам. царица тут же обозначила свое присутствие громко отворяющейся дверью, устремляя прицел ледяных глаз как раз на меня. раздается шум музыкальных инструментов и безумно хочется спрятаться, но я не могу пошевелиться. один из слуг тихо откашливается, прежде чем начать объявлять бесконечный список моих титулов, давая мне понять, что пришло время подойти поближе, ведь весь переполох организован в мою честь.       — на колени — ее голос режет гробовую тишину просторного тронного зала, сопровождаемый характерным скрежетом меча, который она с легкостью поднимает. я, окованный страхом неизвестности, не смею даже поднять головы. натурально пытаюсь собрать на воображаемой картинке свою семью. хочу увидеть их в последний раз. хочу рассказать, как сожалею обо всем подряд, и от всей души извиниться. мне становится невыносимо грустно от того, что я их сын, что я не оставил им ничего, кроме потрепанных, разорванных к черту, нервов, что так часто умалчивал о своих истинных чувствах, вместо того, чтобы во все горло орать о том, как они мне дороги и как сильно я их люблю.       я разрешаю себе вспомнить о тебе в тридцать второй раз. если сейчас, в эту самую секунду, мой последний миг, то я лучше погибну, легкой нежностью лелея в воспоминаниях твой образ. и сердце бьется так сильно, стремительно разбиваясь о дикое желание ощутить едва ли явную близость твоего тела. ты знаешь, я бы все же поставил на нас с тобой. перед лицом истиной смерти я отброшу любые сомнения, сделаю наше будущее аксиомой мироздания. лишь бы только остаться честным до самого конца с самим собой, да и с тобой тоже. я прожил жизнь без сожалений. а ты, ни капли не виновен, нечаянно добавил мне одно. сенсей, я искренне желаю тебе чудесной жизни. доберутся ли до тебя мои молитвоподобные мысли? я не могу знать наверняка. полагаю, это все-таки была любовь, раз я ставлю твое безоговорочное счастье выше своего собственного даже сейчас. обещая тебе честность, пусть даже в своем воображении, запрещаю себе более лгать. у нас с тобой, по-правде, не было никаких «а что, если», ты понимаешь лучше моего. но позволь мне всего на мгновение поверить в эту сладкую ложь, чтобы отпустить, чтобы спасти все хорошее, что между нами было.       — господин чайльд, за выдающиеся успехи в службе, самоотверженность и беспрекословную доблесть, вы награждаетесь орденом имени крио архонта, царицы. данная награда присуждается вам за успешное выполнение миссии, связанной с получением гео гнозиса архонта ли юэ, моракса. данной мне властью, вы также освобождаетесь от всех своих обязанностей в качестве предвестника фатуи с последующим сохранением полномочий и титулов. от имени всех жителей снежной, примите мою искреннюю благодарность.       до меня еще долго не доходит смысл ее слов. знакомое имя, твое имя, произнесенное ею так легко и бездумно, будто бы ничего оно не стоит, абсолютно парализует мое тело. остается за кадром шквал аплодисментов, чей-то неуместный свист и всеобщий восторг. сказанное ею медленно восполняет амнезические проплешины моей памяти. и все вдруг становится таким очевидным, таким понятным и логичным, что я усмехаюсь, сам того не замечая. я дезориентирован. потерян в резкой головной боли, нахлынувшей то ли от серотонинового всплеска чужих эмоций, то ли от неожиданной находки того самого недостающего кусочка пазла. царица медленно проводит мечом по моим плечам, следуя четким церемониальным правилам. она снисходит до меня, чтобы собственноручно повесить алый орден на лацкан белого пиджака. он издалека выглядит, будто кровавый след, ровно там, где находится мое уничтоженное, развалившееся сердце. я привык думать, что у нас с тобой еще есть время. я был неправ. у меня было два варианта, как заполнить безграничную пустоту моего юного существования: болью или тобой. тогда еще я не знал, что ты тоже превратишься в боль. я и понятия не имел, что любить — означает терять.