În pragul primăverii și al morții

      Сбивающий с толку своей притягательностью жест воспринимается как в вакууме, независимо от уже сложившихся обстоятельств, несвязно с ранее пережитым. Чуть приоткрыв рот в параличе ступора, Анка постепенно вытягивает свою руку навстречу. Сердце неосторожно бьётся о надтреснутые рёбра. Тело девушки панически, с каждым импульсом, ощущает ту самую нехватку кислорода - она на глубине в сотню тысяч метров под землёй. “Скажи что-нибудь, сукин ты сын. – говорят за неё слова, произнесённые отдалённым отцовским голосом - Такая подача бывает лишь в мышеловках”. Чернота затмением исходит от человека, преграждающего и без того скудные лучики света устаревшей жёлтой лампочки. Каждая секунда переминается с ноги на ногу, словно тонет в патоке. Девушка экстренно переворачивает воспоминания вверх дном, смотрит на эту гору бессмысленного мусора отупевшими от страха глазами, высматривает оправдание своим действиям. Внутри все “за” и “против” не стыкуются. Складывается ощущение, что все те вложенные время и усилия, что она бежала, часы, а то и месяцы прошли совершенно впустую. Будто ничего и не происходило, она просто по щелчку пальцев оказалась здесь, на стыке металлических полок, а зудящая боль по всему телу была с ней постоянно. Всё так по-детски просто и наивно. Тебя коснулись и осалили. Ну чем не причина. Только вот так ли просто сбросить балластом саму себя, как чешую, на ходу и оставить где-то позади. “Я уже пообещала себе.”       И она хватает своего загонщика за предплечье обеими руками - резким, но верным движением налегает, как на плотную ветвь дерева, что вытянулась у неё на пути. Чуть ли не подпрыгивает, чтобы при всей доступной жестокости наверняка вбить рычагом в землю. До скрипа собственных зубов. Без тени сомнения вкладывает в этот единственный рывок столько решимости, что одной лишь уверенности должно было хватить для достижения желаемого: выбивает кость из хрящевого узелка локтевого сгиба. Думается ей, что ломает руку проклятого обидчика при помощи такой удачной точки опоры в виде полки.       - Паршивая СУКА! – сквозь грохот валящегося на пол хлама и скрип прогибающегося металла стеллажей разрывается шипящий снаряд очевидной человеческой боли. За криком не расслышать желанного хруста той кости, которая своим выпирающим видом должна была деморализовать противника. Не удалось разобрать, добилась ли она этого. Сдавленный звероподобный рык, приобретший вид ругательства, застаёт слух беглянки в тот самый момент, когда та уже успела броситься наутёк. Шмыгнуть к выходу в полусогнутом положении. Бестолковым и напуганным грызуном, которого застали за вредительством в оживлённом поместье.        - Зря ты так – подобная звуку отхаркивания напускной боли, эта усмешка осязаемо ощущается на загривке. Повернувшись к врагу спиной, девушка допустила ту ещё оплошность. Но не почувствовать ни единого телодвижения в свою сторону было куда неестественнее, и от того страшнее. Дверь не поддаётся настойчивым попыткам и уговорам открыться. Когда её успели запереть? Заклинило? До тех пор, пока не канет в бездне бетонно-тяжелых век, куда силком проваливается обмякшее тело. Вместе со всем окружением и этим злополучным до отвращения местом. Всё затягивается в уютный мрак с одним ударом чем-то тяжёлым по голове. “Но... он даже не пошевелился” - не подошёл достаточно близко для верного удара. Не уж то изнеможение взяло верх.

***

      Вьюги плетью подбивает остывшую землю под надёжным одеялом. Задевает ветряным хлыстом девичьи оголённые щёки и тонкую шею, пробирает насквозь холодными ожогами. Снежинки лживо блестят в опустошенных от усталости глазах. А вокруг только множащиеся хрустящие шаги по снежной толще. Чудовищный вой ветра или же незримых волколаков. Не разобрать откуда и сколько. Тысяча конечностей, тысяча голодных красных огней в пурге. И только один золотистый.        ”Я так хочу домой”

***

      Сонная вуаль постепенно сползает с лица подобно настилу, которым покрывают портреты почивших хозяев и иную мебель в оставленных временем домах. Самообладание возвращается так, будто не знает разницы между обычным сном и перенесённой травмой. Неохотно. Лениво. Болевой спазм обладает каждой её клеточкой. Онемение затёкшего тела так и норовит непринуждённо потянуться, вопреки всему. Несмотря на головокружение можно понять, что она сидит. Всё ниже пояса одеревенело. Лишь дышится, на удивление, так легко и свободно. Неглубокими порциями, как будто всё ещё во сне. Одной ногой по ту сторону. Конечно, не хвойным лесом и ледяными схватками, но беспрепятственно. Плечи непроизвольно подрагивают то ли от сквозного холодка, то ли от звуков угукающего напевания… совсем близко. “Небезопасно”. Незамысловатая мелодия, похожая на марш, вибрацией щекочет ей не до конца оправившийся слух. Это отчеканивающее мычание не стесняется разбудить, а то и вовсе, ни во что не ставит присутствующую, как будто она больше не считается за свидетеля. Не уж то она теперь больше походит на заранее мёртвую. А точнее сказать убитую. “Боги, услышьте нас, взываем мы к вам с почтением.” Слабовольную, которая не нашла выхода из собственных чертогов разума. “Явитесь из пучины темноты, чтобы разрешить наши судьбы”. Затерялась, да и не велика потеря. “Да взойдёт в ночи жуткая луна, мы приносим жертву вам, и мы просим вас пролить свет. В жизни…”. Звенящие шумы в барабанных перепонках постепенно растворяются. Становится ясно, что это не снег шуршал в нарисованном лесу под множеством лап. Живущие своей собственной жизнью ноги постукивают решительными шагами, носятся вокруг неё, крутят какие-то петли, путают следы. Слышится дребезжание, некогда знакомое: когда открывают кухонный шкаф со столовыми приборами. Но чтобы проверить - нужно открыть глаза и посмотреть.       - … и в смерти, мы вас славим, Матерь Миранда. – оправляясь, лепечет Анка почти беззвучно, одними лишь губами завершение молитвы. Будь то обычный кошмар или серьёзная хворь, верная и искренняя молитва всегда служила залогом выздоровления. Девушка боязливо произносит окончание, как будто надеется возвести вокруг себя некоторый оборонительный барьер. Хочет оградить себя от того, что предстоит увидеть. Слышит, как только движения со стороны обрываются. Вот только последняя гласная имени всеобщей спасительницы размазывается собственным вскриком и шлепком удара, нацеленным прямо на лицо. Девушка успевает сжаться, спрятать голову, на сколько возможно - вскинуть руку, чудом закрыв уязвимое место. Чувствует это так явственно, прямо по оголённой коже, как будто её облили кипятком. Было больно, даже несмотря на то, что она уже была готова к защите.       - Ещё хоть слово! – жесткая хватка впивается в ту руку, на которую пришелся удар и силой оттягивает. Выводит из последней возможной позиции самообороны. Анка дёргается лишь единожды и понимает, что остальные конечности уже были связаны. Только теперь, бессмысленно открыв глаза, лишь наблюдает, как замыкается круг её возможностей. Из такого положения она смогла сфокусировать своё зрение, как ни странно, на своём оголённом животе, а точнее на отверстии пупка. – Не заставляй меня зашивать твой блядский сектантский рот. Его никакими молитвами точно не получится вскрыть.       - С какого … - Медленно приподнимая голову, она переводит взгляд на мужчину. Тот не прерывается в процессе привязывания запястья к поручню сидения. От этого безразличия разит угрозой. Немое разочарование на непроницаемой маске смотрит прямо в неприкрытое, откровенно разящее обидой и озлобленностью женское нутро. - Нет. Твёрдая интонационная точка ничего не меняет. В какой момент она вообще вспомнила эту дрессировочную манеру. Практика показывала, что на любого найдётся управа. Или точнее упряжь. Но этот хлопок только плотнее сжимает пружину неприязни.       - Нет? – ладонь в перчатке в секунду ложится на её голову, большой палец упирается в лоб, заставляя затылок вдавиться в спинку сидения - Неужели сдуру ПОСЛЕДНЮЮ извилину выбил.       - Ч-что со мной будет?– возникает вновь сдавленный женский голос. Впрыгивает в уходящий вагон, прежде чем состав успеет скрыться в тоннеле безнадёжного молчания. Чем настойчивее она гнула свою линию в обход ведущего, тем сильнее было давление на лобную долю. Весь череп целиком, вместе с новообразовавшимся ушибом, если не полноценным шрамом, ноет так, будто в него голыми руками всаживали гвоздь. Глаза так и щурятся от болезненных ощущений, но девушке было любопытно.       Свободная рука мучителя отточенными движениями делает пометки на её оголённом теле. Целой и невредимой, как будто её манёвр в кладовой был лишь лёгким толчком. Щекочет жесткой и местами протёртой кожей перчаток, либо кончиком спиртового маркера. Иногда внимательно прощупывает мышечную и жировую прослойку, в особо тонких местах, в районе ключиц и рёбер, постукивает пальцем, пересчитывает косточки. Её щёки горят таким адским пламенем, исторгают пыхтящие отторжением стоны, что в голове могла уместиться целая жаровня. Она старается держать лицо, буквально уставившись на своего оппонента. Покрасневшее до самых кончиков ушей, но всё же лицо. Похожая на пристыженного ребёнка, который от несправедливости только и может, что капризно повышать голос. Кричать от незнания, биться в истерике.       - Вот не надо прямо сейчас играть в недотрогу. – настойчивым прикосновением мужчина бесцеремонно накрывает ладонью женскую грудь, преувеличенно сживая молочную железу пятернёй - Как будто твой ненаглядный за время знакомства ни разу хорошенько не всадил своё достоинство по самые яйца. Или среди личинок в крыльях Миранды больше не трахаются?       Внутри всё предательски сжимается от проглоченной язвы. Или от холодного касания к чувствительным местам. Вспоминается прививаемая годами скромность и целомудрие. На мгновение в тёмных стёклах она остерегается столкнуться взглядом со своими родителями. Прибой солёного стыда накрывает и так же внезапно стекает по скованному телу волной мурашек. Девушка успевает лишь икнуть от неожиданности, звучно вдохнуть воздух и поперхнуться им. Губы быстро поджимаются в тонкую полоску. Она испуганно бегает глазами то к непробиваемому выражению лица, то к особо активной руке. Издевательски лёгкая мишень. Просто оглушающий приём, чтобы сбить её с толку.       - Это можно считать … Предлагаете обмен? Мне ответить?       Держать его “на прицеле” так, будто в первый раз в жизни взять в руки ружьё. Таким охотникам, как, в прискорбном случае, Анка, обычно достаются серьёзные травмы, либо утешительные трофеи. Так и выжимает из себя всё содержимое, давит беспричинную отвагу, граничащую со слабоумием. Но ответы стоят дорого – это ей не по карману. И это понимается по сосредоточенной простоте выражения лица напротив. Сколько бы она ни кривила, прожечь взглядом насквозь собеседника не выйдет. Ходит с диким кабаном один на один по кругу. Неизвестно кто из них настоящий загонщик.       - До чего же эгоистичная тварь, а. Всё о себе да о себе. – Спустя некоторые минуты молчаливого осмотра доносится такое близкое и от того чётко осуждение. Шершавый голос проходит по её коже как наждачка. Каждое слово превосходно улавливается. Видно как двигается нижняя челюсть на щетинистом лице. Как неохотно щедрятся на какие-либо слова обветренные и перечёркнутые шрамом губы.       - Уже не важно. Какая есть. – Резко вставляет она, сглотнув вставший поперёк горла ком, принимается изощрённо врать. Смрад лжи стекает вместе со слюной по уголкам рта. Она из первых рядов наблюдает за тем, как тело перебирается чужими руками. Мнётся, проверяется на прочность, есть ли там вообще что-то внутри. Как будто ребёнок, что пытается, не открывая коробки догадаться, что за содержимое прячется под праздничной обёрткой. Женские тела всегда были в мужских глазах такими удобными. Словно ещё живую тёлку, её мысленно, одними глазами уже раскраивают на части. Куски мяса разной степени пригодности в пищу. - Всё равно, хочу знать…       - Угомонись. Тебе будет проще один раз увидеть, разве я не прав? Прочувствуешь всё от и до. Распробуешь процесс, эти и все дела. А над тобой работает мастер своего дела. Весь твой!       - Я вижу…       - И, чёрт возьми, должна быть благодарна, что у тебя есть такая возможность! – повышенные тона бьют по вискам даже без драматичного удара кулаком по столу. Так, что волосы встали дыбом. Даже не образно. Мужчина не торопясь разгибает спину и тут же отходит к рабочему столу позади. Анка готова поклясться, что под копной грязных волос у него вздулась жилка.        - Да, это так! – Анка чуть ли не подпрыгивает на своём месте, чтобы заставить своего содержателя вернуться в канву диалога. Такая игра в душевно больную изрядно начинает действовать ей на нервы. Или она, скорее всего, поняла, как взводить курок, заряжать имеющееся ружьё. Боится только выстрелить. Ещё не готова получить отдачу тяжелым ружьём. За всё время жизни в деревне с ума сходили по разному, но местные “сумасшедшие” были всегда. Стоило догадаться, что случись какая катастрофа, то именно эти люди повыбираются с отшибов общества. Возьмутся мстить и распоряжаться чужими жизнями как вздумается.Как обычно велит им "внутренний голос" Кто кроме них самих расскажет, что творится внутри их голов. Как они видят этот мир. Пришла ли ему мысль о том, чтобы запастись свежим мясом на время долгого просиживания в бункере. – Я благодарна, …. но не откажусь от подробностей. Мастер же может просветить. Вы же знаете лучше.       Вместе со скрипом подошвы о кафель она слышит кашляющий смешок. Смотрит за тем, как он не снимая рабочих перчаток разминает пальцы. Поджигает и закуривает плотную сигару.       - Жди тут. Никуда не уходи. – на удивление бодро, он неглядя показывает сидящей знак указательным пальцем, как собаке, и начинает что-то искать.        И в момент прямо перед носом у едва успевшей расслабиться Анки щёлкают огромные металлические плоскогубцы. Он бросил их в её сторону, прямо в лицо, даже не размахиваясь. Но стоит девушке снова открыть глаза, как замечает, что инструмент завис в воздухе, очень близко на уровне глаз, прямо у переносицы, прежде чем поломал ей дополнительную парочку лицевых костей. А затем к ней лицом поворачивается источник этой … чертовщины. Он вальяжно и плавно перешагивает с ноги на ногу, делая затяжку за затяжкой. Затянувшаяся беседа явно не приходится по вкусу никому из присутствующих. Хотя почему-то вызывающе улыбается из-под тени, которая образуется полями потрепанной шляпы. С каждым телодвижением в её сторону, в окружении содрогается всё: от петель шкафов, до не до конца проржавевших шелухи и опилок на полу. Дребежжит каждое металлическое крепление, каждый гвоздик в стуле, мигает свет единственной лампы. А стрелка компаса, который висит у него на шее, начинает сходить с ума. Как будто в маленькой комнате разгулялся ветер, если не самая настоящая буря. Магнитная аномалия. Анка и не думает раньше времени разжимать голову из плечей, ей как никогда раньше становится не по себе. Вдруг ещё что прилетит в голову. Даже старосте деревни не была свойственна такая тяжёлая поступь.       Мужчина наклоняется к сидящей снова, как будто не теряет возможности выбить из неё весь оставшийся рассудок. Обе руки крепко упираются в поручни, берут в хватку и её тонкие запястья, как будто девушка ещё когда-то могла каким-то чудесным образом сбежать. Держит, приблизившись к самому её вспотевшему виску. То появляется, то исчезает в этой неразберихе с освещением.       - Нравится? Так вот, ЭТО заставит тебя просветиться. Действенная вещица. Вырывает с корнем причину всех проблем. – буквально обволакивает её выдыхаемый крепкий до повторного удушья табачный дым. Собеседник переходит на вкрадчивый полутон, с таким удовольствием нашептывает каждую фразу.       - А ЭТО приз для особо злоебучих паразитов, которые только и могут, что много пиздеть и ломать чужое имущество. - слышится глухой стук. Рубящим движением блестящее лезвие едва задевает внутреннюю сторону женского локтя. Анка всего на секунду отвлекается, перестаёт таращиться в одну точку, смотрит на то, как из такого незначительного по ощущениям пореза начинает сочиться кровь. Чувствует, как начинают холодеть её руки от самых кончиков пальцев и до плеча. Чувствует, что с каждым разом из неё вытекает всё больше и больше жизни. Раз - и вот, так просто, из деревянного поручня уже торчит нож. – Узнаёшь приметы, schatzi?       - Мне очень жаль… - старается понизить градус Анка, отвечая раскаивающимся шепотом, чуть ли не поддавшись приступу плача. Чуть было не оступается.       - ЧТО Ж, мне твоя жалость вообще не всралась, а вот безжалостность – он отстраняется, смотрит на подопытную сверху вниз. Как будто не верит в этот оксюморон сказанного, наиграно потирает пальцами свой подбородок - примеряет слова для будущих предложений. – Скажем так, сначала ты уже профукала свой шанс получить все ответы на блюдечке с голубой каёмочкой. Но тот Eins с грёбаным сбоем. Это натолкнуло меня на мысль, о нет, целую херову кучу мыслей. И не самых лучших, прошу прощения. В каком ключе нужно было смотреть. Досадно, что от такого тонкого косяка придётся ой как поковыряться в этом дерьме по новой.       - Значит, вы сделаете из меня что-то “такое”? Это же невозможно… они-они…       “Этого не существует! Не может существовать!”       - Пойми, им тоже нужна компания. Конечно, не такой заносчивой фанатички, как ты, не обольщайся. Но может случиться и что-то из ряда вон. Ты станешь чем-то действительно полезным. Если будешь хорошо себя вести, то можешь даже рассчитывать на поощрение.       “Нужно использовать имеющийся козырь. Иначе больше шанса не будет”       - Это звучит щедро, но… хозяина фабрики ваша личность тоже заинтересует. Никак не меньше.       - Да неужели? – мужчина откладывает в сторону наполненный шприц, который демонстративно крутил у себя перед лицом. Лёгким движением ладони отмахивает зависшие плоскогубцы, чтобы те не мешали обзору. Те вырываются из-под его нечеловеческого воздействия, возвращаются под управление общепринятого закона тяготения. Звонкий удар о кафель заставляет содрогнуться. И наступает вздёрнутая тишина. Мучитель требует продолжения. Ехидно играют блики в чёрных линзах, давая надежду на заинтересованность, которой она добивалась. Ему смешно от того, что страшно? Почему перестал язвить и уступает дорогу?       - Д-да. Лорды влиятельны. И Лорд Гейзенберг тоже. Вы же знаете о нём? О его отсутствии?       - Наверное, занятой хер, раз позволяет слоняться по своей территории всем кому не лень.       - Они с Матерью… Он знает что делает. Нам должны помочь, нужно только подождать. Но ваша “работа” не останется незамеченной, помяните мои слова!       - Да что ты такое говоришь?! Если бы я не был знаком с этим твоим Гейзинбергом лично, подумать только, мне взялась угрожать полоумная селянка.       - Вы? Знаете? – её лицо всё больше бледнеет от услышанного. Сердце доверчиво замедляет свой ход, пульс редеет. Неужели не сработало       - О, ЕЩЁ БЫ! Могу поклясться, что вижу его каждый день. Да хранит его милость вашей ненаглядной … сучары Миранды.       - Он ваш наставник? Родственник?       Неизвестный тушит докуриваемую сигару о поверхность стола и красноречиво показывает сложенными пальцами, что пора закрыть рот. Складывалось такое ощущение, что дрессировка тоже входит в процесс конструирования машин для уничтожения всего живого, попавшегося под руку.       - Не знал, что соглашался играть в шарады.       “Этого просто не может быть. Он лжёт. Кто, приближенный к чему-то на столько святому, может закрывать глаза на такое зверство?!”       - ПРОШУ ВАС! Я ХОЧУ ВСТРЕТИТЬСЯ С НИМ. Дайте хотя бы минуту. А потом делайте всё, что захотите. Это важно!       - Да ты прикалываешься … - мужчина больше не слушал её. Он опустился на корточки у какой-то ящика из которого тянулась плотная корневая система проводов разной толщины. Их было так много, что присмотревшись, в газах начинало рябить. Из за его плеча было отдалённо видно, что внутри находится какая-то механический блок электропередачи. – Чтоб тебя так корёжило, когда я штопал того урода. Эй ты! Подорвавшись с места, он принимается отвязывать девушку. В спешке, как будто собирался срочно затолкать её в перегретую домовую печь, чтобы не растрачивать стопленное тепло понапрасну. Воткнутый нож – первое, что мозолит ей глаза.       - Давай, языкатая. А то я своих мыслей не слышу из-за твоего скулёжа. Посвети. – на колени к ней падает поясной железнодорожный фонарь. Но не успевает она как следует осознать произошедшее, как стул, на котором она так долго и мучительно сидела, оказывается чуть ли не перевёрнутым вместе с её собственным весом. Его резко подтолкнули в спинку, девушка только и успела, что ойкнуть и схватить по крепче вверенный предмет, тут же присела на пол. – Чем быстрее мы расправимся, тем вероятнее будет аудиенция.       Прижимая фонарь к груди, Анка осторожно подошла. Запястья и лодыжки чесались, будучи долгое время опоясанными. Ей слабо верится, что эти минуты “лёгкой свободы” принесут ей хоть какой-то результат. А после того случая с Михаем… С другой стороны, в том, что ей говорили за всё это время было мало лжи. Остальное лишь дорисовывало её собственное воображение. Сплошные невинные ожидания. Строить воздушные замки было как никак приятнее, чем омрачать мысли, достаточно юный и ранимый ум суровостью действительности. Даже такой. Неестественно безумной и жестокой. Каков был шанс того, что у неё получится с первого раза вытащить нож из стула, спрятать его за спиной, чтобы всадить его уже в спину надзирателю. Каков шанс, что он не вскочит и не убьёт её одним ударом.       Она безропотно включает фонарь и направляет его свет внутрь приборной установки. Так и стоит, переминаясь с ноги на ногу. Безвольным часовым. Странная и такая знакомая процедура. Семейная картина помощи отцу, которая отпечаталась в её сознании. Осталась там штампом с надписью “Дочь – не наследник. Только и может, что стоять над душой. Смотри и запоминай”.        - Ровнее ты можешь держать, нет? – доносится из глубины конструкции прикрикивающий голос, когда Анка, стоя на одной ноге, попыталась потереться ступнёй. Девушка моментально встаёт по стойке “смирно”. Пытается унять даже дрожь в руках, чтобы лишний раз не навлечь ничего дурного. Или, скорее всего, ей нравилось быть тем самым сторонним наблюдателем. Дурная привычка. Стоит только послышаться ожившему гудению прибора, одобрительный смешок не заставляет себя долго ждать. Те самые руки, которые на памяти девушки успели принести только боль, сейчас с некоторой лаской похлопывают, казалось бы, неживой предмет. Как будто весь секрет заключался именно в душевном отношении. Это на секунду щёлкает в голове, как моментальная идея, вспышка вдохновения. То, чему её учили. Мораль, шитая белыми нитками по всему её детству.       Анка отшатывается и чуть ли не заваливается на спину, надумав попятиться в неизученном пространстве, стоит только фигуре встать в полный рост. С опаской косится на такой искусительный нож, поблёскивающий на оставленном ею стуле.       - Вот так лучше. Ну что, у тебя есть целая минута, как и договаривались.       - Чт-что, простите?       - Повторять не буду. Делай, что собиралась. Время пошло. А потом вернёмся к работе.       - Вы … Вы меня не так поняли! Я имела ввиду …       - Разговор с Лордом тебя больше не устраивает?       - Я об этом… Где…       - Собственной персоной. Без фанфар обойдёшься? Карл Гейзинберг.       “Боже” только и успевает проговорить про себя Анка, прежде чем выронить фонарик из рук.