În pragul primăverii și al morții

      Маленькая девочка лет десяти торопливо перебирает ножками по вязкой дороге. “Раз-два-три… Ай...Быстрее!.. Раз-Два”. Единственной в деревне. Вьющейся исхудавшим Полозом между хибарками. Для всего на свете: и для транспорта, и для пешего хода. Для местных и – “тут вообще бывают приезжие, мам?”. Того и гляди-оглядывайся. Ты сам за себя в ответе, если уж вступил в живой поток ранним воскресным утром, видать всё знаешь. Чтобы твоим родным не пришлось менять заготовленную молитву на сию не без того плотную службу. Иначе отпевание заживо затоптанного бедолаги придётся переносить на следующую неделю.       Хлюпает по вспенившимся желтым лужам, попадающимся в грязевом потоке, увязает в канавках, бороздах и неровностях, что так и хватают не хуже разведённого цемента. Шуршит под ступнями мелкими камушками, застревающими в подошвах. Многовековая грязь, месимая колёсами, копытами, лапами и ногами. Серебристо-сиреневый снег ещё не успел растаять, от того эти жалкие островки чистоты подвергаются нападкам озверевших от восторга и безделья мальчишек. С каждым, нечаянно большим, всплеском из под изношенных резиновых ботиночек девочка всё сильнее прижимается к жилистой, почерневшей женской руке. Блестящий взгляд больших детских глаз раскалённым угольком скачет то там, то тут, будто его от нечего делать вытащили из печи, а потом пустили катиться меж живой чащи из ног. Озирается, долго не задерживается, боится навлечь ворчливый гнев кого-то из рядом плетущихся. Одурманенных пропитым безвозвратно сном обречённого выходного дня.       Ещё не успело рассвести, как полусонные тела начали потягиваться из своих скромных жилищ. Бестелесные души, оторванные от спящих тел. Ещё не до конца проснувшиеся судьбы. Заблудшие тени. На них нет лиц. Они похожи друг на друга, одноликие обглоданные скелетные черепа. Все во что-то укутанные. Завёрнутые в платки и шали дрожащие кости. Более притягательные и плавные на вид – обязательно в головных уборах. Эта река шепчет, кряхтит, чихает и кашляет. Поёт свою заунывную песнь. Протяжную и жалкую, такую непонятную для детского сознания. Даже ветер молчит, бродит на окраине голодным зверем. Звенит лишь мороз в вышине задубевшего, окаменевшего неба. “Я слышала, что на днях Госпожа нашла новую служанку. Точно, пришли помянуть”. “Уехал преподавать? Повезло. Помолимся за его успех, он и правда был… ”. “Замолчи, что о нас подумают! Как ты можешь сомневаться…”. “…Вернёт, я верю.” В течение вносят разрывающихся голодным криком младенцев. Кто-то заводит в гущу воды блеющий и сопротивляющийся домашний скот. Дочку конюха и саму буквально волокут. С каждым широким шагом она чуть ли не парит, повисая на тонкой опоре. Тянут в сторону ничтожно маленького, для такого количества желающих, деревянного храма. Как можно ближе к воротам, лишь бы протиснуться. Глубже в суматоху. Отличающуюся от базарной траурным послевкусием. Тонким и далёким запахом ладана, бабских пыльных платков, навоза, пара от людной духоты на утреннем морозе. Дорога, ведущая к кольцевой “площади”. К величественному постаменту Девы Войны, вооружённой щитом и мечом. Там и останавливается движение. Такой своего рода камень преткновения. Скала, о которую бьётся вместе с волной собравшийся со всего посёлка косяк, плывущий на нерест слепой веры. Все здесь становятся как можно плотнее, утрамбовывают друг друга, толкаются в открытом зевке. Те, кому повезло “больше” – стоят обеими ногами, по колено покрытыми грязью, в самой освещённой горнице аккуратной обители святого духа. Заранее, к началу обязательной молитвы. Слово закалённого опытом сельского горе-проповедника, живущего, отнюдь не праведно, эхом резонирует по столпотворению мычащим отзвуком. Удар в колокол – как по медному тазу. Все глубоко задумчивые, эти взрослые. Завороженные.       - Если очень хорошо попросить – шепотом произносят тёплые материнские губы. Так непривычно осторожно, с трепетом и благоговением – от всей души, то тебя обязательно услышат. Нас услышат…       Молодая женщина, уморённая днями тяжелой работы, кажется невероятно измученной на фоне насыщенно-чёрных силуэтов. Это пугает ребёнка больше всего. Беззаботная жизнь уже повесилась на пуповине её дочери.       В момент все присутствующие вскидывают руки к небу. Из ворот храма выходит служитель церкви наперевес с неестественно огромной отрубленной головой чёрношерстого козла. Кровь стекает по его рукам чёрной рекой, окутывает паром – он самолично расправился с животным минутами ранее. “Так надо…”       - … Матери Миранде же тоже нужно что-то кушать, да? – детский вопрос выпархивает как маленький хилый воробушек, не успевает быть замеченным, когда девочка в панике замолкает. По щекам её матери градом лились слёзы. Голова женщины, как и все остальных, устремлена по направлению храма. Лицо, хоть и смотрит куда-то ввысь – такое одухотворённо счастливое, и от того кажущееся ещё более безысходным, обречённым. Истерически преисполненное и отдалённое. Это тревожит ребёнка, трясёт, но не тянется маленькими ладошками к своей родительнице. Она поднимает руки вместе со всеми, смотрит на свою мать, как на безмолвное белокаменное изваяние ангела-плакальщицы. Она доверяет ей все секреты и самые сокровенные желания. Доверяет из любви ко всему, что её окружает.       “Пожалуйста, Святая Матерь Миранда , …”       Глухой удар осветительной коробки проступает шоковым ударом - пробегает поперёк поясницы. Анка машинально сгибается. Переламывается пополам как от удара коленом под дых. Чтобы успеть схватить или в ожидании наказания за неосторожность. Хоть бы цоколь лампочки не разбился, хоть бы стекло не треснуло. “Что я наделала. Что я ещё могу наделать. Это же и правда не человек. Мне этого не нужно. Мне же ничего не нужно, правда?”.       - Помогите нам. – движение за движением, ослабленные и медленные – она падает перед ним на колени, инстинктивно прикрывает обеими руками оголённую грудную клетку, как будто по фрагментам вспоминает обряды, которые совершала всю жизнь. За уверенным и тяжеловесным словом не узнаёт собственного голоса. Озабоченно вспоминает слова подходящей молитвы, все начинаются одинаково. Так не пойдёт. Расплетает свой опухший язык, как клубок неопределённых эмоций. “На что я подписалась. Это жертва культа? Я – жертва?” – Это говорю не Я. Я должна была … От лица других! Всех, кто не смог говорить, всех жителей. Их голос должны услышать. Люди разрывают друг друга, а потом съедают. Уже звери. Они повсюду, в них нет ничего кроме жажды крови. Ничего человеческого. Уничтожают деревню бессознательно. Это кошмар на яву.       - Двадцать секунд.       - У нас сейчас нечем отплатить, но если от этого получится избавиться. Мы вернём всё, что потребуется. Потому что мы верны. Тут даже сомнений быть не может! До конца верны своей Матери!... И это не пустой звук. Там мог кто-то остаться! Такие как я!       - Десять.       - И как тот светловолосый мужчина. Который, по-моему, искал девочку, нет, дочку!       - Девять.       -Он был с нами, это чужак, пришёл … и всё пошло наперекосяк. Он может знать что-то…       - Пять.       - Он свидетель! И был готов. Попадает в них. Без жалости. Потому что знает, с чем имеет дело. Везде водит за собой смерть.       Отсчёт не помогает протолкнуть мысль, торопит, даже сбивает девушку с, и без того, шаткой мысли. Ближе к сути, которую, увы, ему не удалось услышать. Заставляет её бессознательно повысить голос, колебаться в этих перепадах.       - Три       - Дайте нам шанс!       - Два.       - Если вы и правда Лорд…       И не досчитывая до конца оставляет тишину на острие. Как будто это выражение действительно кольнуло его крохотной швейной иголкой в шею. Хотя это даже не высший суд. Так, прелюдия.       Кажется, что он всё время слушал. Хочется в это верить, как и в саму приписываемую роль мессии. Он сам, как противоречивое стечение обстоятельств, которое с трудом может существовать. Безразлично крутил между пальцев армейский жетон, что висел на одной из трёх верёвок в качестве украшения на его шее, даже не взглянув в сторону просительницы. Ходил кругами, отрешённо посмеивается одними лишь повторяющимися раз за разом выдохами, как будто ему сейчас пытались продать бесполезный хлам, которого и так непозволительно много в этом месте. Абсурд предлагаемой истины. Но всё же … подыгрывает. Даёт наиграться. Запугать у него уже вышло…ли? Благотворительности от этого человека не стоило ждать и подавно. Какое тут божество. Всего лишь посредник между Матерью и бьющимся в конвульсиях человеческим младенцем, которого, скорее, пустят на кровянку, нежели накормят и уложат спать. Дитя из пробирки, эмбрион в формалине, который ни с того ни с сего начал вопить и захлёбываться.       - Сомневаешься?       Её брови сдвигаются, образую крошечную морщинку. Глядя в пол, лицо непроизвольно приобретает удивлённую и отторгающую гримасу негодования. Как будто она разглядела под собой что-то по истине удивительное в трещинах на кафеле. Как будто увидела в этих каменных шрамах чьё-то лицо или тело.       - Нет, что вы…       - На место. – явное указание было направлено в сторону оставленного стула. Приказ. Не хватает только удара плёткой или звона звеньев цепи. Девушка покорно медленно встаёт с колен, оглядываясь по сторонам забитым животным, не поднимая головы. Она пообещала - всё справедливо. - Я ещё раз тебя спрашиваю: Сомневаешься?!       - Правда глаза колет. – Уверенно парирует устоявшейся в сельских кругах фразой. Отбитая и убеждённая в том, что больше некуда идти. Больше нечего остерегаться, нечего оберегать. Она исчерпала своё время. Годы ничтожной замкнутой жизни и часы, проведённые в катакомбах самого Ада. Сполна ли? Это можно считать завершением цели. Никто не проверит. Посыльный справился со своей задачей, даже не будучи назначенным. Разговор почему-то на этом не закончился.        - Да? А как же всё остальное дерьмо, что вы бесстыдно называете ПРАВДОЙ? Только вот я из этого всего, самый что ни на есть настоящий.       - Вы спрашиваете об этом меня?       Собеседник не выдерживает: всё это время сдерживаемый в кулаке тон прорвало кашляющим откровенным смешком, стыдящим не хуже непристойного прикосновения. Особенно, когда тело девушки вновь оказывается в сидячем положении. Подобрав подол подранной в дыры длинной юбки она усаживается и готовится к … ничему. Дальше только пустота. Не представляет ни вкуса, ни запаха возможного действа. Во рту всё пересыхает от такой неопределённости.       - Хорош косить под дуру. Хотя, кого ни возьми, вы все бы сделали то же самое. Всё было таким с самого начала. Только сейчас, О ЧУДО, вы заметили!       - Всё было хорошо …       - Значит и сейчас “всё хорошо”.       “Это… Всё? Я действительно сделала ВСЁ, что могла?“       Анке ничего не остаётся, кроме как замолчать. А перед ней, как дежавю, всё та же процессия: Мужчина, назвавшийся Лордом Гейзинбергом, терпеливо обрабатывает медицинские инструменты разной степени известности, раскладывает их в подручной доступности. Возвращает этой части комнаты, что всё время находится в поле зрения, какой-то ритм, суету, жизнь. Михай говорил, что он такое умеет. Воскрешать. “Они все были похожи друг на друга, эти “существа”. Все до неприличия и неузнаваемости изуродованные, обезличенные прогрессом. Подумать только, с каждым желанием, что рождается в сердце жителя деревни о том, как бы встретиться с пропавшим или усопшим членом семьи где-то не так далеко появляется что-то подобное. Сверх люди и не люди вовсе, больше не “созданные по образу и подобию” – они передвигаются, реагируют, издают звуки подобия жизни. Это опредёлённо можно наделить существованием”. Вот только сама Анка была такой изначально. Гонимой малейшим дуновением ветра. Носимая из угла в угол лишним жестом, ранимая неосторожно брошенным словом. Копила в себе саму себя, думала, что пригодится. Но сейчас даже бояться не нужно. Больше не нужно думать о том, как пережить суровую румынскую зиму с её холодами. Она стала причиной их наступления. Покинула привычную духу Долину Теней, забрав вместе с собой кусочек вязкого болотного тепла. “Зря это всё. Зря пыталась”.       Мужчина вновь переходит в наступление, на этот раз без права на побег, времени нет. Неминуемое поражение. С некоторым подобием пробирки в руках. Без видимых острых граней, а значит пока что не внушающее как таковой преждевременной паники.       - Разреши-ка… - успевает пробормотать он, прежде чем эта колбочка одним резким движением оказывается всажена в мягкие ткани чуть ниже ключиц. Шприцом впрыскивает содержимое, не успевает девушка и пискнуть. Спрятанное остриё иголки толсто ощущается под кожей, как будто туда всадили инородный стержень. И так же резко вынимают. – Видишь? Твоё поощрение, как и обещал. Немного адреналина будет полезно.       Анка делает кряхтящий вдох. Широко раскрытые глаза смотрят на собственные колени не в силах даже моргать, как будто за веки держат на проволочных нитях. От неожиданной процедуры хочется всплакнуть, с непривычки пролить пару слезинок, чтобы смочить глаза. Хотя бы сомкнуть веки, чтобы, по новой, не смотреть весь этот зацикленный кошмар.       Палец в перчатке до щелчка нажимает на кнопку компактного записывающего устройства, плёнка гудящим звуком пускает дорожку на бег. А что-то уже заменяет опустевший шприц, отливая столовым блеском никелиевого покрытия.        - Образец номер… - он на секунду оборачивается, встречается взглядом. С осатанело упрямым, потерянными в черноте расширенных зрачков сосредоточенными глазами. И возвращается лицом к динамику. - … к чёрту, первый. Живая особь женского пола. Мозговая активность – в норме. Плесень в инкубационной стадии, в качестве биологически активной среды – и правда, какая удача в нашем то Доме! Проект обновлённой версия солдата на основе последовательной сборки каркаса. Эта запись делается на момент первого этапа, цель которого – проверить эту разбавленную версию “каду” на способность к регенерации. Я надеюсь, эта хреновина закрепит все стадии. Растормошим же этого спящего монстра, хах. Проба приживаемости металлических деталей внутренних органов. Если всё получится – продолжу постепенную механизацию с повышением нагрузок. Хотя, ещё рано делать выводы.       Широкоплечий силуэт подобно её собственной возвеличенной тени склоняется ближе.       - Сюда смотри, - левой рукой он крепко удерживает её голову. Большой и указательный палец опирают ладонь о девичий череп, фиксируют так, чтобы испытуемая не раскачивала головой из стороны в сторону. Или же удерживает, таким образом, её расшатанное внимание, чтобы та окончательно не утонула в водах безумия. Чтобы сложнее было проследить, что за действия производит рабочая рука. – Я же часть вашего ебучего божественного пантеона, так? Значит это просто некрасиво вот так идти против моей воли.       - Я знаю, что это не так. Она была с нами. Она оберегает нас… - Анка как будто всё это время искала продолжение своей собственной фразы, вброшенной ранее. Что-то холодное утыкается ей в рёбра. Холодит дыхание. Костлявый палец врачебной спутницы проникает вглубь, поддевает бледную кожу, помеченную маркером. Вонзается одним единственным клыком между нервных окончаний, разрезает их, раздражает, что слышится внутренний крик о помощи.       - А ОНА ТВАРЬ ПОСЛЕДНЯЯ, КОТОРОЙ ПЛЕВАТЬ НА ВАС. – Скальпель щекочет между грудей, скользит и щиплет целым крапивовым букетом.- С самой высокой колокольни. Как тебе такое?!       - Это блеф... Она просто сильнее, вот и всё.       - И вся твоя подобная родня превратилась в монстров по собственному желанию, да-да. Слушай внимательно, сказка обещает быть интересной.       Молниеносной судорогой Анка сжимает подлокотники. До такой степени, что костяшки пальцев белеют. Простите меня. Мам…Отец… Только вот это не помогает унять крупную дрожь в плечах. Её колотит изнутри, откуда оттепелью равномерно вытекает её тепло. Внутренняя весна, цветение.       - Вы нужны ей так же, как и мне. Для разных целей, но вы – скот. Живой, мёртвый – разница есть.       Тонкими струйками сходит вниз по направлению длинный надрез, каплями красной смородины скатывается к ложбинке пупка, вниз к лобку. Уверенно и невозмутимо плывёт судно острия по волнообразным изгибам её беснующегося от ужаса тела. Иней расползается причудливыми узорами, отнимая ноги, руки, шею. Весь болевой порог спутался одним узлом кроваво красных ниток под рёбрами. Скрип трущихся о гвоздь двух острых лезвий раскрывает всё явнее, режет обёртку, обнажая содержимое. Анка почти не дышит, тормозит сердечную мышцу. Прячет свои внутренности по углам тела. Лорд стоит рядом, почти вплотную, обдавая жаром расплалённой докрасна гордыни, задетого самолюбия. Стоит ему особенно сильно захотеть, учуять, то в очередной раз разинув свою косматую пасть сможет и голову откусить. Но даже у него самого уже образовалась сосредоточенная испарина.       - А панацеей был мутаген. Вы заживляли им раны, лечили что попало, чуть ли не жрали его в чистом виде. И вот, когда результат, не заставил себя ждать, время платить по счетам. Я-то знаю, каково это. Потом хожу и собираю вас по кускам.       - Neadevarat (рум. Неправда).       - Хочешь так же – сопротивляйся, давай! Верь в то, что дыра зарастёт по милости этой суки. И мне придётся пристрелить тебя уже как чудовище.       Она не выдерживает и вгрызается в ложбинку между его пальцами. Стискивает в зубах ладонь до скрежета, пробует собственную кровь на вкус, лишь бы не сломать челюсть, когда расходятся в обе стороны под чужим воздействием мягкие телесные ткани. Забивает рот плотной кожей с привкусом машинного масла и табака. Не держат ремни, так пусть держится сама. И он ей это обеспечит. Искривлённое лицо не стесняется таращиться прямо на него, губы трясутся, обнажая дёсна, истекая ядовитой злостью и скорбной горечью. Рычит первородной болью. Но на нём не дрогнула ни единая складка, ни одна помятость. Только дёрнулся уголок рта, округлился в чертах лица, в подобии усмешки. На лице, как на глади воды в стакане едва заметно отливает примесь неприязненного оскала. Ему будто не больно: на столько дело превалирует по важности или после всех попыток, что она уже предпринимала с целью умышленно навредить – самая слабая. Ей предоставили такую возможность специально, удилами от упряжи запрягают в это непростое дело.       - Ложь, да в ней намёк, а? Миранда пустила вас на фуагра, небольшой сюрприз для того шкета с пушкой наперевес. Но кого это волнует – ПУСТЯКИ, он просто вышел уток пострелять. Вы её хорошо откормленное пушечное мясо для одного важного дела. Локальный Армагеддон, чтобы папаша насладился партией. – Гейзинберг требовательно теребит закушенную руку, снимает перчатку, оставляя ту в зубах. Выделяет этот момент, пока девушка переводит дыхание. Переходит на более чёткий, формально отчеканивающий тон. Менее личный. Тут же резко поправляет очки, усаживая их надёжнее. Как бы они за всё это время хоть раз норовили сползти. – Все рефлексы в норме. Недурно. Посмотрим, как там обоснуются эти крепления.       Анка лишь сипит, широко раздувая ноздри. Сиротливо уголок карего глаза покидает солёная капелька. Кажется, что разбирают её уже целую вечность. И пробудет она на этом месте ещё ровно столько же. Если только всё внезапно не оборвётся.