Монстр

Когда учишься притворяться… Я выгнал его из ванной, запустив чем-то в уже закрывшуюся дверь. Выгнал потому, что не было сил смотреть на него самого, на мою кровь, запекшуюся на его губах, шее, ключицах, не было сил смотреть на что-то, промелькнувшее в его уже привычно пустом взгляде, что-то… не такое. Эмоции? Беспокойство? Я не знаю, мне вообще могло показаться. Я сидел в этой мутной воде, смотрел на грязного цвета пену, на свои дрожащие пальцы, обломанные ногти, грязь, застрявшую под ними, на свои ободранные и исцарапанные колени, было паршиво. А дальше… я не помню, будто кто-то вырезал кусочки памяти из головы. Очнувшись, я понял, что стою под струями ледяного душа и, как сумасшедший, тру кожу жесткой мочалкой, больно, до царапин, до крови. Мочалка выпала из рук, я выключил воду, долго стоял, не двигаясь, смотрел, как в водосток стекают слегка порозовевшие ручейки воды. Почему-то было мерзко. Нет, секс, конечно, был на высоте, вроде бы, только вот… да, Том труп и ощущение брезгливости намертво накрыло сознание. Он касался меня, трогал, кусал, с*ка, да он кончил в меня! Но мозги клинило больше от того, что я сам хотел, мне, мать вашу, доставило! Как такое может быть? «К чертям!» - Срань Господня, - первое, что вырвалось, когда я увидел того дебила, смотрящего на меня из зеркала. Губы изодраны в мясо, опухли, уже начинали гноиться, шея, блять, да там не осталось живого места! Кожа, словно ленточки, растрепалась, открывая мясо, кровь запеклась, уже почти не течет, хах, радоваться или нет, не знаю. Я хохотнул, глядя на эту рожу с воспаленными красными глазами и тут же поперхнулся собственным смехом, зашипел – больно, язык опух, рот тут же наполнился свежей порцией крови, губы тоже закровили. Блять, и оно того стоило? Я шипел и чертыхался, заливая все это дерьмо антисептиком, собирая трясущимися пальцами ошметки кожи в более ли менее цельный кусок, заклеивая сверху пластырями, которые никак не хотели лепиться на влажную поверхность, мать их. Ничего, не страшно, не сдохну, но пасаран, блять. Я все же глухо и истерично заржал, голос осип, горло саднит – похер. Еще несколько минут, или часов назад я извивался и стонал, сорвав этот самый голос, так мерзко. Не хочу его больше видеть, пошел он, к чертям его, нахуй! Я вышел из ванной в полной уверенности в том, что прямо сейчас вышвырну Тома вон, не смотря на слабость в ногах, на то, что он явно сильней меня, на то, что это как-то по-свински, и то, что я сам в себе не уверен – а хочу ли? Да зачем он мне сдался!? Смотреть на него «такого»? Трахаться с ним «таким»? Задумываться, почему я все еще жив? Я не хочу ТАК! Это, блять, больно, черт возьми! Это уже не Том! Это мертвяк, не совсем «правильный», но мертвяк. И он больше НИКОГДА не будет прежним! Нужно выкинуть его, выкинуть из дома, из головы, души, забыть, перестать думать, хватит! Надел спортивные штаны, взял какие-то шмотки для Тома, не обратив внимания на скулящую под кроватью собаку, вышел из комнаты. В носу характерно щекотало, я чувствовал, как на глазах застыли слезы, ну вот, опять, и что со мной такое? Я шмыгнул носом, усевшись на самую верхнюю ступеньку лестницы, кинув рядом шмотки – почему-то не спешил осуществлять задуманное. Да-а, что-то херово с моим моральным состоянием. Черт, это же так просто – кинуть ему в морду шмотки, сказать «убирайся», закрыть за ним дверь! Пусть катится! Туда, на улицу, к Ним, не надо меня мучить, он не имеет права на это, ведь так? Кто он такой? В том то все и дело – никто, уже никто. И вряд ли он что-то чувствует, так я думал. Кажется, я просидел так вечность, в какой-то момент мысли просто остановились, в голове было пусто, я сидел и смотрел куда-то в одну точку, пока раздавшийся звук бьющегося стекла не вернул меня обратно. «Что за…?» Не помню, как сбежал по ступенькам, как врубил свет в гостиной, как порезал ноги об осколки зеркала. Большое настенное зеркало было разбито, меня охватила злость. Сука, что этот упырь себе позволяет? Какого, сраного хуя он громит «мой» дом!? Я услышал тихий шорох на кухне, значит, он там. - Эй! На тебя напало зеркало, и ты еле отбился? – Крикнул я не своим, осипшим голосом, даже не крикнул, а прохрипел, но достаточно громко, чтобы он услышал. Естественно никто не ответил, да я и не ждал. Пошел он. Я поднялся на верхнюю ступеньку, поднял, приготовленные для Тома шмотки – пусть валит. Отправился на кухню, но… все же остановился у разбитого зеркала. «Почему ты это сделал…?» - Билл… эй, Билл… - Том плюхнулся прямо сверху на меня, от чего я выронил из рук вазочку с зелеными «m&m’s», любимая сладость рассыпалась по кровати, я нахмурился. - Ну, что за дела, Том? - Ты не поверишь, - этот гаденыш нагло ухмыльнулся, перехватывая мои запястья и пресекая попытки выбраться из под него, собрать драже, которые потом стопроцентно хер отдерешь от простыней. - Так и есть, я уже не верю. Пусти. - Не-а, - он все же полностью подмял меня под себя, моя майка тут же стала неприятно мокрой, от воды, стекавшей с его волос, и почему Том никогда не вытирается после душа? - А я говорю, пусти. И оденься, кстати, - я сделал самую сердитую моську на свете, хотя сам уже давно расслабился, перестав брыкаться, и подставив шею его губам, - ну, что там у тебя? - М-м? - Во что я там не должен поверить? - А, точно, последние новости – я влюбился! – Эта наглая морда расплылась в самодовольной улыбке, я закусил щеки изнутри, чтобы не улыбнуться в ответ. - В меня, надеюсь? - Спятил? Нет, конечно же, - Том рассмеялся, уткнувшись носом в мою шею, шумно втянул воздух, слегка коснулся губами шеи, я прикрыл глаза. - Да? И кто же этот несчастный? Где ты его взял? – Я закусил губу, слегка сбилось дыхание, как же чертовски приятно этот гад орудует языком на моей шее. - Очень романтичная история. Буквально минуты три назад я проходил мимо зеркала и там… он… - В зеркале? – Я все же тихо рассмеялся. Дурачок. - Ага… - Том слегка подул на влажную от его языка кожу, и я почувствовал, как шея покрывается мурашками. – Стоп, не перебивай, так вот, там был он, наши взгляды встретились и… - И ты чуть не кончил. - Типа того. - М-м, ну поздравляю тебя, это любовь, дорогой мой. Вали к своему красавчику, - я демонстративно дернулся, заранее зная, что никто меня не отпустит. Ох, уж этот Том, нарцисс тот еще. - А ты? – шепнули мне на ухо. - Буду придаваться горю в гордом одиночестве. Ведь ты «его» больше любишь, да? - А-ага, прости, но ты для меня теперь на втором месте. – Он снова рассмеялся, люблю его смех, ничего не могу с собой поделать. Я улыбнулся, зная, что Том не видит. - Какая жалость, ну ладно, что уж теперь… - Подожди, - Том резко поднял голову, его глаза оказались напротив моих, и лицо… от этой серьезной моськи стало не по себе, - а хочешь серьезно? - Хочу. - Я, блин, я тебя люблю, понял? Я промолчал, смотрел на него, был в шоке, мы никогда не говорили о «таком», а теперь, он… - Давно уже, честно… - А чего молчал? – Глупо выдал я. - Ну, злился, за тот случай… ненавидел тебя, наверное. - Я знаю. Все понять не могу, почему ты не ушел, совсем? - Было бы больней, черт, - он мотнул головой, будто отгоняя какие-то мысли, а у меня сбилось дыхание, впервые, наверное, я увидел, какой же он настоящий, мой Том. - Тише-тише, - шепнул я, притягивая его к себе за шею, - больше «так» не будет, теперь все по-настоящему. - У меня все так и было, ну, по-настоящему, - Том замолчал ненадолго, улыбнулся, - ты только помни, я люблю тебя, помни всегда, не забывай, хорошо? - Угу, - я резко поймал его губы губами, властно проникая в рот языком, раздался звук, посыпавшихся на пол зеленых «m&m’s» Я помотал головой, отгоняя так не к месту появившиеся воспоминания, помогало плохо, но все же... Как же, сука, давно это было, два года назад, а, кажется, прошла вечность. Снова посмотрел на осколки зеркала, только сейчас заметил брызги черной крови на стене, а это точно кровь, почему-то я был уверен. «И почему же ты его разбил?» Вариантов на собственный вопрос было несколько. Первый, и самый логичный – Том просто не понял, что это его отражение, бросился на «чужака», боясь, что тот нападет. Второй вариант глупый – не по фен-шую, блять, висело зеркало. Я тихо засмеялся, но тут же зашипел, чертовы губы болели ужасно. Вариант третий, самый болезненный, болезненный для меня – Том видел себя, там, в отражении, видел во «что» от превратился, кем он стал, ходячий кусок мяса. - Твою мать, - я ошалело уставился на осколки, - нет-нет-нет! В носу снова предательски защекотало, черт возьми, я ведь даже не задумывался, а КАКОВО ему осознавать то, что с ним произошло, и осознает ли? Каково ему вообще жить ТАК? Что он чувствует и чувствует ли вообще? «И каково ему от того, что «таким» его вижу Я?» Я побрел на кухню, вырубив свет в гостиной, не обращая внимания на то, что снова прошелся босыми ногами по осколкам зеркала. Там, на кухне, было темно, только тусклый свет от гелиевой свечи давал рассмотреть хоть что-то. Том сидел на стуле, голый и поникший, он слизывал собственную кровь с разбитых костяшек пальцев, но, заметив меня, быстро убрал руки за спину, отвернулся. «Все еще хочешь его выгнать? Ну-ну, удачи…» - Дай посмотрю? – просипел я, подходя ближе, тронув пальцами его плечо. Том не шевелился, все еще отвернувшись от меня, руку не дал, молчал. Я сам, ухватив его за предплечье, притянул ладонь к себе. Порезы не глубокие, но крови, сука, опять слишком много, не останавливается, стекая по пальцам, падает на пол большими каплями. - Черт, давай, поднимайся. Я долго промывал его порезы под струями ледяной воды, в большей степени для того, чтобы остановить эту поганую кровь. Получалось плохо, но на большее я был просто не способен, раз за разом прокручивая в голове свои домыслы по поводу зеркала. - Что ты там увидел, Том? – кровь все же остановилась, почти, я замотал его ладони бинтами, обреченно наблюдая, как они промокают, чернея. - Эй, посмотри на меня, слышишь? – Я повернул его голову к себе за подбородок, встретившись с этим жутким, немигающим взглядом уже спокойно. Том молчал, смотрел на меня, долго, внимательно, а затем… мимолетно коснулся пальцами уголка моих губ. Я зашипел, поморщившись, но не отвернулся. - Ничего страшного, пройдет, на мне все… как на собаке, ты же знаешь, да и не больно, почти. Том отвернулся, а мне… мне почему-то так захотелось обнять его, так сильно, крепко, показать «я с тобой, я не боюсь тебя, ведь это же Ты!», и я обнял, просто обнял, уткнувшись носом куда-то в шею… всхлипнул от чего-то. Он не реагировал, не пытался обнять в ответ, отстраниться, что-то еще, и я понял, что, кажется, все «это» себе только что выдумал. - Черт, я такой идиот, понапридумывал себе, - я невесело усмехнулся, оторвавшись от него, повернувшись спиной, - ты же нихера не понимаешь, чертов мертвяк, а я тут трагедию ломаю, совсем мозги спек… - «лись», не успел договорить, как меня поймали за руку, я тут же оказался сидя на коленях Тома, спиной к нему, чувствуя его дыхание между лопаток. - Или понимаешь? – Прошептал я, самому себе, закрыл глаза, почувствовав его губы кожей. Так нежно, почти неощутимо, касались его губы моей спины, мелкими поцелуями, которые тщательно обходили заклеенные пластырем участки кожи. Так приятно. Я, сам того не желая, прогнулся в позвоночнике, откинув голову на его плечо, почувствовав уже щекой горячие губы. Я чувствовал, как ненормально сильно колотится его сердце, и было так тепло от жаркой кожи, и стало так спокойно от его касаний. Черт возьми, мне ВПЕРВЫЕ стало спокойно, даже легко, вот там, там, где легкие, и где-то у трахеи ощущался какой-то ком легкости, какое-то чувство, что рвалось наружу. Схожу с ума, теперь уж точно, Господа. На душе было как-то легко и одновременно… горько. Да не могу я объяснить все ЭТО! Я не знаю, как это называется! Я не поэт, блять, все эти чувства для меня – хуйня полнейшая, только вот когда сам это не испытываешь. А я испытывал, и было горько. Я сам стянул спортивные штаны, вернувшись на прежнее место - его колени, все так же, спиной, ведь развернись я лицом, не удержался бы, поцеловал, с моими губами это анреал, так что. Том так же невесомо касался моей кожи губами, легко трогал пальцами, неприятно царапали свежие и уже влажные бинты, да к черту бинты! Ни брезгливости, ни отвращения больше не осталось. Куда все это делось? Куда исчезла злость? Я не знаю! Я широко развел ноги, оперившись одной рукой о его колено, другой обхватил его член, несколько движений, вверх-вниз, приставить головку ко входу, плавно насадиться на всю длину, по старой «смазке». Выдохнуть, вдохнуть глубоко, расслабиться, откинув голову на его плечо, прогибаясь максимально, и его нежные пальцы на моих бедрах… Плавно, медленно, соскальзывать с его члена, насаживаться снова, до самого упора, слышать эти чмокающие звуки, и как участилось его дыхание, его сопение в мой затылок, его тихое рычание на ушко, касания языка к щеке. Я застонал тихо и протяжно, это слишком хорошо, чтобы быть правдой, это… невозможно. Мой собственный член сочился смазкой, но я не касался, ему не давал прикоснуться, понимая что тут же все закончится – хотелось еще, как можно дольше, хотя бы еще немного, оттянуть этот момент возвращения в реальность. Ведь там все не так - там горько. Том сам сменил угол проникновения, от чего все тело пронзила сладкая волна, спуская с тормозов абсолютно все. Я увеличивал темп сам, хрипя, постанывая, срываясь в скулеж, вцепившись пальцами уже обеих рук в его колени, царапая обломанными ногтями, прогибаясь еще и еще сильней, так, что сводило ноги, и это тоже было приятно… Вдох, насадиться до предела, выдох, закусить губу и тут же почувствовать, как по щекам пролились соленые дорожки от этой жгучей боли, которая и завершила этот коктейль чувств, ощущений, эмоций. Меня накрыло оглушающей волной, так, что на несколько секунд я оглох, а перед глазами вспыхнуло белое пятно, сменившись темнотой закрытых глаз, и собственный крик, вернувший все звуки, и следом кончил он, обжигая изнутри, но крепко держа меня, кажется, я падал… Выровнять дыхание получилось не сразу, только спустя минут двадцать, или чуть больше, я не знаю. Я лежал на полу, глупо улыбался, глядя на огонек свечи, уже даже позабыв про боль в губах, шее, да и голове, тоже. Том лежал рядом, за моей спиной, невесомо касаясь кожи пальцами, и было бы приятно, и было бы волшебно, НО… Но на глаза попался, все еще лежавший в углу ковер, который уже начал вонять его стухшей кровью, моей рвотой, чем-то еще. Но наверху все еще скулила собака, которая, наверное, единственная, кто никогда не забывает, что жизни уже нет, осталось выживание. Но во рту никуда не пропал металлический привкус собственной крови, которая время от времени сочилась из потревоженных ран на губах. Но это был не Том, а всего лишь упырь, с телом моего, с*ка, парня. Затошнило. Поморщившись, я сел на задницу, под которой, тут же стало неприятно мокро, от вытекающей из меня его,блять. Приподнявшись, я провел рукой по этой, сука, дряни, что оказалась на полу, посмотрел на свои пальцы. Нет, на сперму это дерьмо не походило, точно, скорей какое-то мутное желе, цвет в темноте не различить, да и нахуй мне нужен цвет! Было мерзко, противно, от понимания что вот «это» еще осталось в моей заднице стало мерзко вдвойне. Том застонал где-то рядом, я почувствовал его руку на своем плече, но тут же небрежно ее сбросил. - Знаешь, лучше бы ты сдох, совсем, мне было бы легче, - прошипел я сквозь зубы, поднимаясь на ноги, отыскивая в полумраке собственные штаны и одежду, приготовленную для Тома. - Одевайся, - я швырнул ему в морду шмотки, принялся натягивать штаны, стараясь не смотреть на него, да и вообще не смотреть вокруг. - Какого…? – Том не спешил одеваться, встав рядом, протянул ко мне руки, хотел коснуться, наверное, но… - Отвали! – я пихнул ладонями его в грудь, и… И ошарашено уставился на его бедро, туда, где совсем недавно была глубокая рана, которая исчезла, оставив что-то вроде свежего шрама вместо себя. Как я раньше не заметил? И его предплечья, я же сам недавно расцарапал их в кровь, там не осталось и следа. Я не знал, что у них настолько развита регенерация тканей, ведь это же не чудодейственный эффект, блять, антисептика. Да сейчас я больше похож на мертвяка, чем он. И это взбесило! - Сука ты живучая, - выплюнул я ему в лицо, скрипнув зубами, непроизвольно сжимая кулаки. Том посмотрел на меня, мне в глаза, всего на несколько секунд, отвернулся, оделся, очень быстро, только джинсы и клетчатую рубашку на голое тело, белье, носки, кроссовки не взял, майку, тоже. Он глянул еще раз в мою сторону, и, блять, мне снова показалось, что эта тварь ухмыльнулась! Взбесило! Я повернулся спиной, через секунду раздались щелчки замков. «Что?» На кухне Тома уже не было, я бросился к входной двери, где и застал своего упыря, и… И он ушел, как прошлым вечером, он быстро открыл все замки, дверь, ни разу не обернувшись, скрылся за стеной дождя, оставив меня, стоять в шоке на пороге дома. «Прости, я не хотел, я же просто,мне нелегко, Том, ты должен, обязан понять… » А дальше… Я не помню, как закрывал дверь на замки, и закрывал ли, не помню, как пришел на кухню, или приполз, не помню, покормил ли Голди и совершенно не помню, как часы пробили полночь, указывая на Их время. Я помню вкус сигарет и как виски обжигал горло, раздирал губы, язык. Помню свой скулеж, при каждой попытке затянуться дымом и при каждом глотке алкоголя. Я был в бреду, сидел на полу, рядом со свечей, прислонившись спиной к стене, вертя в руках снежный шар, смотря на падающий «снег», туша окурки о паркет. Я просто накачивался вискарем, лишь бы не думать, не анализировать, да я и не думал, пока, в какой-то момент из меня не прорвался шквал эмоций. Слезы обжигали щеки, и я ненавидел себя за них, а может и ненавидел просто себя, самого себя. Том же НЕ ВИНОВАТ! Все было «решено» без его, блять, согласия! Все это - ебаная генетика, ведь так? Зачем я ТАК с ним? Да ЗА ЧТО!? Так какого же черта мне противно? Какое право имею я на это? «Ты мне нужен!» Было паршиво. Было паршиво от понимания, что если Том придет снова – я его не отпущу. Запру здесь, как свою собственность, надену намордник и привяжу к батарее, если понадобиться, но я больше не смогу без него. Было паршиво от понимания, что если он еще раз «захочет», я сам же лягу под него первым, послав нравственность или что там, куда подальше. Было паршиво от понимания, что будь Том на моем месте, он бы точно не поступал так, как поступаю я, он был бы умней, он бы обязательно что-то придумал, может, хоть это и смешно, но, возможно он бы попытался вытащить меня с «того света». Ведь он, даже сдохнув, остается лучше меня. И было паршиво от понимания, что Том не на моем месте, он «по ту сторону», и я нихера не буду делать, совершенно ничего, только заберу его себе. Это же мой парень. И какое право имел, мать вашу, тот, кто «забрал» его у меня!? «Было паршиво от понимания, насколько ничтожен я сам.» Следующий день был таким же пасмурным, как и предыдущий, солнце появилось ровно настолько, чтобы дать мне времени выгулять ноющую собаку. Голди от меня шарахалась, возможно, чувствуя запах Тома, а быть может, ее отталкивал перегар – плевать. Еще я все же сжег ковер, все эти перемазанные тряпки, что-то еще, точно не помню, но мусора, впрочем, как и мебели в доме поубавилось, ушел запах гнилья, дышать стало легче, но не на много. На удивление, из всего нестерпимо болели только губы, раны которых ужасно гноились. Боль в шее, заднице, языке и от синяков на бедрах была менее ощутима, что радовало, если соврать, а если честно – мне было похер абсолютно на все. Я даже забил на антисептики и антибиотики, отклеивающиеся пластыри, гной, сочившийся из губ, залез на подоконник одного из не заколоченных окон, прижав колени к груди, курил и смотрел в окно. Начался дождь. Я подавился табачным дымом, разглядев фигуру, приближающуюся к моему дому. Том шел не торопясь, вальяжно, так плавно, будто парил. Его не смущал дождь, лужи, в которые он ступал босыми ногами – он смотрел на мой дом, на дверь, не отрывая глаз. Я затаил дыхание, замерев, не зная, бежать ли к нему, или не высовываться вообще. Том подошел прямо к дому, остановился, затем он глянул в окно, на меня, в мои глаза, секунда, две, три, десять… и Том уже скрылся из виду. Он ушел, а я зашипел, когда дотлевшая сигарета обожгла пальцы. Он ушел, а я сполз с подоконника на пол, лег, свернувшись калачиком. Он ушел, а я закрыл глаза, вспоминая все, что успел наговорить ему, не зная, остался бы он, будь я более Человечен. «Ты никому не нужен.» Дни тянулись один за другим, я не считал их, но, кажется, наступила осень, хотя, я не уверен. Я меньше выбирался из дома, лишь только за продуктами, алкоголем, таблетками, сигаретами и чтобы выгулять Голди. Дождь шел, практически не прекращаясь, что странно действовало на Них. Теперь Их стоны, казалось, слышно круглосуточно. Они могли выбираться и днем. А по ночам Они выли. Я плохо спал, много пил, пачками пожирая антидепрессанты, от еды меня рвало, как и от частого курения. Раны заживали на удивление хорошо, кроме губ – они по-прежнему гноились, разъедаемые алкоголем. Слез больше не было, истерик, тоже, возможно спасали таблетки. Какая-то тоска грызла изнутри, а блядские черные кошки с завидным постоянством накладывали в душу все больше дерьма. Почти все время я отсиживал задницу на подоконнике, под сопливые песни, мало известных в «прошлой» жизни певичек, или же Бритни. «Oops!...I Did It Again», да-да, именно так, Господа. Иногда разговаривал с Голди, рассказывая глупую чепуху из все той же «прошлой» жизни, но чаще говорил сам с собой, будто с другим Человеком. Задавал вопросы, сам же и отвечал, иногда спорил, иногда даже ругался. Ха-ха, ругался сам с собой, да я, сука, находка для психотерапевта. А, еще, приходил Том. Каждый день, иногда по нескольку раз, он подходил к дому, стоял неподвижно несколько минут, после чего, всего на секунду взглянув на меня – уходил. И так каждый раз. Он даже не делал попыток зайти, «поговорить», хоть что-то сделать, мать вашу! А я улыбался, да-а-а, я придумал себе, сам придумал, что Том приходит убедиться все ли хорошо со мной, что он волнуется, переживает, и… да, я сошел с ума. Со временем его одежда износилась, превратилась в лохмотья, покрылась пятнами грязи, крови, красной и черной крови, так мне казалось. Хотя, Тома это не смущало, он все так же приходил уверенной, легкой походкой, со вздернутым подбородком и немигающим взглядом. А я? Черт, я превратился в овощ, такая вот полудохлая, сморщенная морковка, если хотите. И, блять, я не имел ни малейшего понятия, почему я сам не могу выйти к нему, честно. Гордость? Что это? Страх? Не-е-ет. Обида? Злость? Да на что? Это было презрение, нет, не к Тому – к себе. Почему? Все просто – я по-прежнему вижу в нем «живой» труп, животное, монстра, по-прежнему не воспринимаю его, как «разумное» существо, по-прежнему чувствую отвращение от его жуткого взгляда и, да, по-прежнему хочу трахаться. Это пиздец, Господа. Я не могу пересилить себя, хотя, наверное, должен, так хочу забрать его себе, и не хочу одновременно. Я запутался. Я бросил пить, Господа. Не-е-ет, не из-за того, что вдруг решил позаботиться о себе, здоровье, чем-то еще, просто алкоголь почти перестал действовать и я испугался – если продолжать так и дальше, то совсем скоро я окончательно привыкну, стану алкоголиком, если еще не стал, и что я тогда буду делать? В чем буду «топить» свои чувства, в чем, мать вашу, буду «скрываться» от самого себя? Что будет помогать мне держаться? Именно поэтому я и бросил, на время, да и блевать каждые несколько часов надоело, уж извините. Что-то было не так с желудком, все, что мог запихать в себя, тут же лезло наружу, сопровождаясь спазмами, кажется, я запустил себя. Пришлось заново «учиться» есть, быстрорастворимые бульоны, всякие «горячие кружки» и прочее дерьмо все же помогали, через несколько дней я начал уже есть что-то более ощутимое, что заметно улучшило мое физическое состояние, моральное – нисколько. А еще я запретил себе думать о нем, уже не хотелось забрать его, видеть его, знать, что он где-то рядом, противная горечь заливала все это, и я запретил, хватит! Синяки почти сошли, превратившись в коричнево-зеленоватые пятна, раны на шее начали затягиваться, почти не болели, губы по-прежнему сильно гноили, но я уже привык. Курить так и не бросил, даже наоборот, весь дом, казалось, пропитался табачным дымом, хотя, на втором этаже я курил только в одной комнате, той, что с окнами, проявив сострадание к Голди. Все же, если бы не она, черт, не знаю, что бы тогда со мной было, болтался бы в петле, наверное, или… А после мне приснился Том. Он подошел ко мне, там, во сне, долго стоял рядом, смотрел на меня не так, как всегда, с какой-то грустью, может, разочарованием. Он коснулся пальцами моей щеки, но одернул руку, как только я потянулся за теплом его ладони. А затем он сказал: «За что, Билл?» Он сказал: «Я ведь жил тобой, ты знаешь.» И наконец он сказал: «Я бы никогда не поступил ТАК». А после он растворился, осыпавшись пеплом в пустоту, стало сложно дышать. Я проснулся от собственного крика, раздиравшего горло, тело било дрожью, нужен был глоток кислорода, как можно быстрей. Я выбежал на улицу, на задний двор, в одних трусах, босиком, поскользнулся в луже дождевой воды и повалился на гниющую траву. А после я ревел, колотя кулаками землю, не обращая внимания ни на что, ревел без слез, без звуков, просто задыхаясь эмоциями, и это было, казалось, вечность. А после я сидел на этой траве, прижав колени к груди, глядя на кустарники соседского дома. Сегодня впервые, за долгое время, светило солнце, почти не согревало, но все же… Так и есть – наступила осень. Листва кустарников раскрасилась красными и желтыми цветами, вокруг было море опавших листьев, которые гнили, как и трава. Я так любил осень, раньше. Это время года, казалось таким красивым. А если притвориться, что листья не гниют, а ровным, разноцветным ковром покрывают землю? Если представить, что трава начала немного желтеть, но газон по-прежнему красив? Если представить, что слышно пение птиц, и они никуда не исчезли, оставив только черных воронов, как «санитаров»? Если представить, что мы с Томом, как и всегда, возьмем отпуск на неделю, и свалим в тихое местечко? Если представить, что Том ЖИВ? Меня словно осенило! Ведь можно притвориться! Можно же как-то обмануть свои мозги!? Захотелось курить. Пачка подходила к концу, не страшно, есть и еще. Я сидел на своем обычном месте, на подоконнике не заколоченного окна, курил, смотрел в окно и ждал. Как назло солнце светило почти все время, Том не приходил, но я знал, что придет, он всегда приходит, и сегодня я не отпущу… Я даже побрился сегодня, привел в порядок волосы, сменил бинты и пластыри на свежие, еще одеколон, мой любимый, напялил новенькие шмотки известного бренда, потом, правда, сменил их на простые футболку и джинсы, но тоже новые. При полном параде, мать вашу! Еще уборку, навел генеральную уборку в доме, выкинул кучу протухшей еды, и даже собрал окурки с пола, да я даже сейчас курю и стряхиваю пепел в пепельницу, не на пол, как обычно. Сменил постельное белье, расстелил новые ковры, немного новой мебели, все так, как надо – уютней. Том пришел только поздно вечером, тогда, когда небо затянули тучи, скрывая солнце, начал моросить мелкий дождь. Он остановился там же, где и всегда – у почтового ящика перед подъездной дорожкой к дому. Стоял, смотрел на дом, не двигался, мок под дождем… В воздухе пахло озоном, когда я, открыв дверь, вышел на встречу, прошлепал босиком по лужам прямо к нему, моему Тому, остановился рядом, и так же замер, как и он. Его одежда изодралась окончательно, пропиталась грязью, кровью, на шее свежие раны, которые кровили, как и всегда, слишком обильно. И мне, мне не было противно, мне не было его жалко, я не испытывал злость, пренебрежение, я видел своего Тома. «Я притворился». - Идем, идем со мной, - я дернул его за рукав, точней остатки рукава, мотнул головой в сторону распахнутой двери, потянул туда, домой. Но Том стоял, не шевелился, не глядя на меня, не реагируя, я даже не смог его сдвинуть с места! - Обижаешься еще, да? – Я насупился, отпустил его рукав, встал напротив, не зная, что делать. - Ты же простишь, ты всегда прощаешь, Том, и сейчас обязан простить, тоже… Договорить я не успел – раздался вой, где-то вдалеке, вой одного из Них и только тогда я понял, что ахуенно так рискую, стоя здесь и сейчас, да еще и без намека на солнце. А после был толчок, Том толкнул меня вперед, туда, к двери, толкнул еще раз, так, что я невольно попятился, теряя равновесие, он подтолкнул и еще, затем развернулся, хотел уйти, НО… - Я без тебя не пойду, понял? – Упрямо проворчал я, зная, что это сработает, не могло не сработать. Том остановился, не оборачиваясь, не шевелясь, что-то прорычал в ответ, а я добавил: - Как хочешь, можешь валить, только я пойду с тобой! А затем снова был тот вой, уже не так далеко, гораздо ближе, я чувствовал, как капли ледяного пота катились по спине, но отступать не собирался. И он повелся, а не могло быть иначе! Том сдался, уже через минуту он сгреб меня в охапку, втащил в дом, сам закрыл замки, а я был так рад, смотрел на него горящими глазами, и прыгать хотелось от переполнявшего чувства. Если бы я только знал тогда, какую свинью подложил сам себе! Если бы задумался, хоть немного… Если бы…