Бессмысленные разговоры

На кухне играла музыка и слышалось скворчание чего-то на сковородке. Я не стала заходить туда сразу, вместо этого направилась переодеваться и мыть руки. Зная Наташу, она все равно не подпустит меня без мытых рук. — Где шлялась? — спросила она, когда я появилась на пороге. — Руки мыла? — Мыла, — я подошла ближе и поцеловала её в щеку. — Извини, сегодня без подарка. — Тебе и не надо делать это каждый раз, — она развернулась ко мне лицом и оперлась о тумбу. — Так где была? — С Алисой ездили в Икею. Купили шкаф, — я села за стол. — Точнее два одинаковых. В субботу привезут. — Ммм, — лицо Наташи приобрело прищуренное выражение. — С Алисой. — Ревнуешь? — Нет. Но я буду очень злиться, если что-то пойдет не так. А на самом деле я даже рада. — Чему? — Ты себя в зеркало видела? — Что не так, — я собралась было уже подскочить, но она остановила меня, положив руку на плечо. — Ты просто лыбишься. Странно, что у тебя еще ничего не треснуло. — Это потому что я ночью слезами увлажняю. — Опять? — Наташа выключила плиту, придвинула ко мне стул и села. — Ага. — Что на этот раз? — Мы проводим время вместе и мне это нравится. Она мне нравится… Я чувствую себя хорошо, а потом… А потом, когда она уходит или я остаюсь одна, когда наступает ночь, я задаю себе вопросы, которые не хочу задавать. Но я не могу этого не делать. Не умею. — Давай судить здраво? — она взяла меня за руку и посмотрела в глаза. — Сейчас хорошо? — Хорошо, — кивнула я. — Хочешь, чтоб так было и потом? — Хочу. — Тогда надо стараться это делать. И эти старания заключаются в том, что ты должна сунуть свою любовь решать за кого-то в то место, называть которое я не стану. Я знаю, как ты это любишь, но если ты будешь так делать, то хорошо не будет. — А знаешь ли ты как перестать? — А как ты со мной перестала? — Ты все видела. Ты переживала все со мной. Мне не приходилось открывать тебе причины своего тупого поведения и откровенно тупых поступков. Она видела мои руки и сказала: «Если захочешь». Но я не знаю, как это делать, даже если захочу. Это вообще тупо! — я воскликнула и подняла руки вверх. — Прямо представляю, как беру указку, тычу ею в руку и говорю: «Этот, потому что я жить не хотела. Этот… Ах да. Потому что тоже не хотела» Наташа зажмурилась и глубоко вздохнула. От этих слов на её лице появилась улыбка, правда она была грустная. — Ну если ты это будешь так рассказывать, то действительно тупо. — А как? С соплями и слезами? Извините, но свою дневную норму я выплакиваю ночью и преимущественно одна. — Ты дура. — Сегодня ты не первая мне это говоришь, и я уже не первый раз с этим соглашаюсь. Ладно, забудем, — я встала, подошла к плите и заглянула в сковороду. Там была жареная картошечка с грибами. Запах был настолько потрясающий, что рот моментально наполнился слюной, которой я чуть не подавилась, когда получила подзатыльник. — Ты же знаешь, как я это не люблю. — Извини, — я состроила максимально виноватое лицо и вернулась на свое место. — А где этот всадник апокалипсиса? — Этот всадник, как ты говоришь, получил свою порцию затрещин, когда сунул нос в сковороду, и ускакал на балкон. Она разложила ужин по тарелкам и я предложила есть в читальне, на что получила утвердительный кивок. Мы устроились в креслах, и Люцик, почуяв запах еды, вылез из своего домика, сев мне на колени. Есть он решил из моей тарелки, на что Наташа лишь неодобрительно покачала головой, но ничего не сказала. — Я к маме ездила, — сказала девушка. — Она когда машину увидела, подумала, что это ты купила. Я ей сказала, что так и есть, но только ты мне её подарила, так она расплакалась. — Чего вдруг? — я даже не задумывалась о приличии и говорила с набитым ртом. — Не понравилась? — Да. Не понравилась, — сарказм так и сочился. — Если серьезно, то мне дорогого стоило отговорить её звонить тебе с благодарностями, зная, как ты это не любишь. — Это хорошо. Я бы чувствовала себя неловко. — Не ты одна. — Тебе нечего стыдиться такой реакции твоей мамы. — И это говоришь мне ты? Ты своих реакций порой стыдишься. — Да ладно тебе. У меня крыша протекает, мне можно. — Это твоя отговорка на все случаи жизни? — Пока она действует, грех не пользоваться. А вообще, как машина? Нравится? — Спрашиваешь? — она взмахнула вилкой. — Это правда так меня тронуло. Мне приятно, но я все еще не понимаю, зачем ты это сделала. — Если не понимаешь, значит, так оно и надо. Не задумывайся сильно над этим. Помни только то, что я тебя люблю. — Это так мило, — она протянула руку и накрыла ею мою. — Я тоже тебя люблю. В пятницу, когда в комнате красились стены, когда Люц перевернул банку с краской, я все же решила перенести оттуда самые ценные вещи. Речи о том, чтобы перетаскивать куда-то книги, не было от слова совсем. Во-первых, потому что их некуда девать, во-вторых, потому что я рискую сорвать спину, а в моем возрасте это опасно. Поэтому их я накрыла пленкой, а Люца решила не пускать туда. Разумеется, перетаскивание вещей дело затяжное. А затяжное оно, потому что зачастую наступает момент, когда ты поднимаешь голову и понимаешь, что сидишь на полу и предаешься приступам ностальгии. Вот и я не исключение. Я сидела на постеле — конечном пункте переноса вещей — и перебирала содержимое небольшой коробки. Это были мои детские фотографии. Самые ценные и любимые, которые я рискнула забрать из родительского дома. Также в коробке был и фотоальбом бабушки, также заполненный почти только моими фото. И всякая, казалось бы ненужная, но при этом дорогая сердцу, мелочь. Те самые крестражи, которые имеют на меня огромное влияние. С фотографий на меня смотрела милая, длинноволосая и пухлощекая девочка с улыбкой до ушей. Она тогда еще не знала, какая суровая жизнь её ждет. Если бы я в том возрасте встретила бы себя в нынешнем, то определенно не стала бы стараться всплыть, когда тонула в реке. Эта мысль напомнила мне о том событии и о том, как потом переругалась вся семья из-за того, что я чуть не утонула. Как всем влетело от деда. Одинокая слеза покатилась по щеке и упала на фото. Стало как-то до боли грустно и одиноко в этот момент. И одиночество это не такое, как обычно, а неизлечимое. То, которое появившись однажды, будет только усиливаться с каждым неизбежным моментом жизни. Но никогда не оставит в покое, кем бы ты себя не окружал и сколько людей бы вокруг себя не собрал. Они все равно не те. Появились еще слезы. Много. И остановить их было некому. Да и не смогли бы. Даже Наташа и та знала, что когда такое происходит, единственное, что остается в наших силах, это ждать. Ждать, когда я наплачусь и отключусь. Удивительно! Что не день, то повод для слез. В одну ночь я плачу потому что меня сдавливает тоска от воспоминаний. В другую — потому что мой мозг зацикливается на событии, произошедшем много лет назад, которое выставило меня в нелучшем свете. В третью — потому что ощущение собственной никчемности сверлит в груди. И так далее и тому подобное. С моим разбросом повторения бывают редко. Но бьют они все метко. Лучше бы все это закончилось. Лучше бы надежды не было вообще никакой, чем маленькая и практически невозможная. Лучше бы, если бы меня не было. Лучше бы я не существовала. Лучше бы. Лучше бы.