Бессмысленные разговоры

Голова болела с самого утра, отчего пришлось выпить сразу две таблетки обезболивающего. После такой ночи кофе, равно как и сигареты, казался горьким, а Люцик еще более пакостным. Он, в приступе ночных скачек, ободрал одну единственную штору, что висела в спальне. И при этом еще и упал мне на голову, из-за чего вылетел в дверь, подгоняемый пинком. Обычно я не придерживаюсь позиции насилия над котом, но в этот раз оценить его полеты более благоприятно для него я не смогла. Собственно, затаив на меня обиду за этот поступок, он перевернул первую кружку кофе и спрятался в своем домике. Но вскоре ему показалось, что этого мало и он прыгнула на меня, когда я выходила из ванной, правда немного промахнулся и оказался в ней заперт. Я решила, что стоит его проучить и оставить ненадолго там. Алиса пришла в полдень. Она долго не решалась заходить, разглядывая меня, а потом, не сказав ни слова, разом преодолела расстояние между нами и заключила в объятия. Я оторопела и забыла добрую половину своего словарного запаса. Осталась только злая и односложные звуки типа «ааа» и «эээ». Только после того, как я простонала их, она отошла, как ни в чем не бывало разулась и прошла дальше, оставив меня стоять в недоумении. — А где Люцик? — послышалось уже из кухни. — В комнате наказаний, — я спохватилась и пошла к ней. — У вас есть и такая? — С таким исчадьем ада должна быть и комната для пыток, — я поставила чайник и стала готовить кружки для кофе. — Правда я так и не придумала, где её сделать. — Я так понимаю, доставка еще не приехала? — Правильно понимаешь. Буквально недавно звонили и сказали ожидать в течении часа, — я разлила кипяток, поставила одну перед девушкой, что уже сидела за столом, и села напротив. — Я тут подумала… Тебе нормально, что ты столько времени со мной проводишь? — А почему должно быть не нормально? — Ну… Вдруг у тебя дела. Да и я тебя чуть ли не эксплуатирую. — Скажешь еще, — она размешивала сахар, постукивая ложкой. — Эксплуатируешь. Мне нравится? Нравится. А остальное тебя заботить не должно. — Ладно. Нравится, так пожалуйста. В этот момент из ванной послышался грохот. Мы обе подскочили. Когда я открыла дверь, Люцик сидел на пороге и вылизывался, делая это с таким видом, будто он не при делах. Дела эти были печальные, хоть и не плачевные. Он скинул содержимое полок на пол. Я уж было хотела его пнуть, как Алиса схватила его на руки и зло зыркнула на меня. — Не пинай, — она, поглаживая его, ушла. Я постояла так, удивленно поморгала, махнула рукой на бардак и вернулась к ним. — Пнёшь, так он еще раз сделает это, — она сидела на своем месте, а черт ютился на её коленях. — Два. — Что? — Он на один пинок делает две пакости. На два пинка — четыре. — Да ты смышленый малый, — обратилась она к нему. — Номинируй его на Нобелевскую. — Да что ты так на него сегодня? — Этот скакун арабский упал мне на голову, когда приземлялся после прыжка на штору. Другого места посадки он не нашел. — Так ты на шторах катался? Хорошие мальчики так не делают. — Никто и не говорил, что он хороший. — А я еще в первый день сказала, что он циркач, правда не думала тогда, что именно акробат. — В первый день нашего знакомства с ним, — я ткнула ему пальцем в бок, — я думала, что он самый милый котенок на свете. — Так и есть. Чуть-чуть балованный правда. Пока мы курили на балконе, приехала доставка. Объем деталей оказался немного больше, чем я ожидала и поэтому сборка началась с того, что мы передвигали стопки с книгами подальше от потенциальных мест нахождений шкафов. Потом распаковали этот шведский конструктор и Алиса долго пыталась разобрать, как же все-такие его собирать. Я же плюнула на все и по старинке стала методом тыка лепить друг к другу детали. — Вроде купила шкаф, — пробубила я закручивая шуруп, — а ощущение будто ракету собираю. — Метафорически, — произнесла девушка, склонившись надо мной, — так и есть. — Интересно… — Ну. Шкаф нужен для книг, которые перенесут тебя в другие миры. — Тогда это скорее ангар. Переносят то книги, а не шкаф. — Согласна, — сказала она после секундного раздумья и села напротив меня, сложив ноги по-турецки. — Кстати, про миры. Если бы была возможность, что любое твое желание сбудется, то что бы ты загадала? — А при чем тут миры? — Что? — девушка закатила глаза, — Совсем не догоняешь? — Неа. — Миры из разряда фантастики и возможность загадывать заветные желания, которые определенно сбудутся, тоже маловероятна. — Во у тебя мозг парит в субботу в двенадцать утра. — Так что? — Ты не оценишь ответ. — Говори уже. — Я бы загадала быструю и безболезненную смерть. Сию секунду. — Серьезно? — Алиса тяжко и громко вздохнула. — Из «всего, что угодно» ты выбираешь это? — Да. А ты? Она посмотрела на меня с таким ехидным выражением лица, будто затеяла что-то пакостное, прям из разряда Люциковых выходок. — Я бы загадала, чтоб твое желание не сбылось, — а нет. Люцик у нее поучиться должен. Все на что меня хватило — округлить глаза и открыть рот. Слова закончились как и накануне, когда она только пришла. Та несчастная извилина в голове дергалась в конвульсии, а таракан пытался привести её в чувство. — Муха залетит, — она пальцем поддела мой подбородок и только тогда я его закрыла. — Так не честно! — извилина пришла в чувство. — Протестую. — В смысле протестуешь? Нет нигде регламента, что так нельзя. — А где есть регламент, что так можно? — Это не отменяет моего желания. — То есть ты только что обвинила меня в том, что я загадываю глупое желание, а сама загадала еще глупее? — Я не говорила, что оно глупое. Что это бессмысленная трата желания еще можно сказать. — Ах, — я приложила руку к груди в театральном удивлении. — Твое то смысленное. — Как посмотреть. — Ты понимаешь, что своим желанием ты просто уничтожаешь факт нужды в их загадывании? — Уж лучше лишить нас обоих этой возможности, чем позволить тебе быть такой безрассудной. — Потрясающе, Алиса. Вместо того, чтоб сделать что-то для себя, ты обрекаешь меня на мучения. За что? — В смысле мучения? И с чего ты взяла, что я не получу от этого никакой выгоды? Выгода есть, пусть ты её и не замечаешь. — Какая же? — Сначала ты на мой вопрос ответь. — Ты про мучения? Разве по мне не видно, что удовольствия я особо от жизни не получаю? Она состроила физиономию, от которой стало понятно, что обычно эта информация легко читаема с моего лица, вот только причины на нем не отражаются. — Я какой-то каличный человек, — я опустила взгляд вниз и продолжила вкручивать этот чернов шуруп с каким-то остервенением. — Мне не нравится жить. Не нравится все то, что вокруг, а то, что внутри, я вовсе ненавижу. — Если тебе не нравится, ты не думала поменять? — говорила она тихо, но внятно, не приходилось напрягать слух. — Если не снаружи, так внутри ты точно можешь это сделать. — Ага, конечно, — я докрутила, отложила отвертку и подняла на нее взгляд. Плечи мои при этом опустились, да и вообще я немного сгорбилась. — У меня фундамент плохой. Взгляды на жизнь разрушающие. Я была у мозгоправов, они никак не помогли. Объяснили только мне это. Сказали, что надо менять ход мысли, а как это сделать не сказали. Представь, что половину своей жизни я думаю так, как научилась, а потом надо это все переделывать? А ведь это как почерк — его сложно изменить. — И из-за этого ты не хочешь жить? — Не только. Есть и еще причины, но эта основа. — А в чем заключается твой неправильный ход мысли? — В моих псевдофилосовских заблуждениях. В том, что я не вижу смысла… Точнее его для меня нет. — А что есть? — Ничего, — она хотела что-то сказать, но я её перебила: — Только не говори, что смысл в семье, любви и чем-то в этом роде. Это слишком скучно. — Я и не собиралась. Но теперь мне интересно, почему ты так считаешь? — Потому что это настолько банально, что я уже давно перестала допускать такую возможность. Так какой у тебя взгляд? — На самом деле он тоже банален, но не настолько сильно. По-моему смысл у каждого свой. Человек живёт для того, чтобы его придумать и отталкиваться от него. — А почему ты считаешь именно так? — Потому что на земле почти девять миллиардов людей и просто невозможно, чтоб их всех объединял один смысл. Нет такой вещи, которая объединяла бы абсолютно всех людей. Разумеется, с философской точки. Религии разные, обычаи разные, даже банальные языки, вкусы и те разные. Это я ещё не учла расы, что должно быть очевидно. И уж если так вышло, что девять миллиардов людей не имеют никакой абсолютно общей детали, которая была бы у каждого, то почему и смысл должен быть один? — Резонно, — я не заметила, как оживилась. Теперь мне стал интересен разговор больше, чем ощущения. — Так почему же ты считаешь, что его нет? — Ну смотри, мы все стараемся наделить жизнь смыслом, только для того, чтоб скрыть от самих себя горькую правду о том, что по факту никакого смысла то и нет. Вся наша жизнь — это чисто биологический процесс, в котором мы утоляем свои первичные позывы: поесть, посрать, поспать и потрахаться. Всё остальное вокруг нас придумано с двумя целями — утолить скуку и упростить жизнь. Ты никогда не задумывалась над каким-нибудь предметом и над тем, зачем же он все-таки существует? Например, стакан. Зачем стакан нужен? — Чтобы пить, ясное же дело — Ага. Только это и есть инструмент упрощения жизни. Кому-то когда-то надоело наклоняться к реке, чтобы пить, а черпать руками дырявое дело, вот он придумал приблуду, дающую возможность не наклоняться и не терять воду по пути ко рту. А теперь представь, что эти черти — наши предки — обленились настолько, что сколотили ведро. Это значит, что им не придётся тащиться к реке каждый раз, когда они хотят пить. Верно? — Ну да, — она даже кивнула. — Это значит, что они сэкономили время. А что с этим временем делать? Правильно. Утолить потребность в развлечении. Пойдём-ка мы порисуем на стенах в пещере. А потом лень и до пещеры идти. Вот они извертелись и бумагу с карандашами придумали. А когда надоело заучивать сказки, они стали их записывать. Все, абсолютно все, что делается — делается для того, чтоб увеличить наслаждение и уменьшить ненаслаждение. Человеческая натура стремится к тому, чтобы максимально облегчить все свое неудовлетворение. Алиса молчала и не двигалась. Единственным признаком того, что она еще жива, являлись редкие похлопывания ресниц. Загрузила я девушку. — Почему я тогда лыбилась на работе, знаешь? — Когда? — она все же пришла в себя. — В день, когда за шкафом ездили. Мы еще тогда перенесли этот разговор о смысле. — А, вспомнила. Нет. Не знаю. — Я тогда сказала, что мои чувства с мыслями враждуют и что я в тот день чувствовала чуть ли не удовольствие от работы. — Ну? — Это противоречит, моему начальному взгляду, понимаешь? Я прихожу на работу, ухожу с нее и думаю в эти моменты, что тот период моей жизни, когда у меня есть здравый рассудок и здоровый организм, я трачу на то, что выполняю бессмысленную комбинацию действий. Да, это дает мне деньги. Но существование денег также тупо. Вообще, вся система социальной жизни в корне тупа. Каждый день происходят одни и те же вещи: кто-то куда-то идет, где-то сидит, возвращается домой, ест, спит и по новой. Кто-то скажет — рожай детей. Полюбишь их и это станет твоим смыслом. А на самом деле восемнадцать лет, а то и больше, ты думаешь за двоих, а то и за троих, если есть и муж. Мне за себя одну думать сложно, я косячу постоянно, а тут еще такую ответственность брать. Алиса сделала глубокий вдох, прикрыла лицо ладонями и медленно выдохнула. Потом она опустила ладони, подняла на меня взгляд и спросила: — Выпить есть? Я хмыкнула, встала и ушла на кухню. Где-то в запасах, должна была быть спрятана Наташина бутылка вина. Думаю, она не расстроится, узнав, что я решила её использовать. Когда я вернулась, девушка пересела к батарее, облокотилась на нее и закрыла глаза. Я села рядом, держа в руке бокал. — Тяжко, да? — Скорее очень пессимистично, — она взяла бокал и отпила. — Я бы даже сказала: заразительно пессимистично. — Не вздумай заражаться. Спиртуйся лучше, там еще есть, если этого не хватит. — Я и не думала. Мне нравится жить. Нравится чувствовать и пусть в ней есть много неприятностей, мне это все равно нравится. Особенно хорошо последнее время. — Чем же оно так хорошо? — Тобой. — Павда? — я и впрямь удивилась, совсем не ожидав, что могу быть причиной чьего-то «нравится». — Смотри не пожалей. — И не собираюсь.