Бессмысленные разговоры

Я лежала на полу гостиной, закрыв глаза и раскинув руки в стороны. Колонки, играющие аккомпанемент Короля Ночи, были выкручены на всю. Почему-то именно сейчас композиции Рамина Джавади идеально подходили к настроению. Тихое, медленное начало с постепенно нарастающим темпом, как апогей чувств. Хотя, как бы я не боготворила Джавади, легче все равно не становилось. Да и сложности особо никакой не было, если лучше посмотреть. Было ничто и это ничто почему-то обволакивало полностью, погружая в себя, как в воду. Я не знаю, что произошло и когда оно успело, но факт остается фактом — я лежу на полу и не могу зацепиться за что-нибудь. Мне попросту не за что цепляться. И не за чем. Надо что-то делать и как-то двигаться, но я не могу. То, что в таких условиях я умудряюсь заставить себя встать и дойти до работы является моей самой большой победой над собой. Просто громадной. Которая дается с таким трудом, что отбирает все силы, которых итак нет. Даже слез нет. Люц, что до этого где-то сидел, стал бить меня лапой по лицу. Я отпихнула его от себя один раз. Потом второй. Потом не выдержала и поднялась с вопросом: «Что?». Он подбежал к двери и стал мяукать. Его голосок утопал в музыке, отчего казалось, что он просто открывает рот. За дверью стояла Алиса. Как только дверь открылась её взгляд был злой, но сейчас сильно смягчился. Я развернулась, вернулась на место и заняла прежнее положение. Композиция подошла к концу и следом за ней заиграла «Light of the seven» с таким же медленным, растянутым началом. В момент, когда должен был начаться хор детских голосов квартира умолкла. После невероятно громкой музыки тишина оказалась такой звонкой, что я представила, как в одно мгновение лопнули все стекла. Правда, когда я медленно открыла глаза, убедилась, что это всего лишь игра воспаленного воображения и ничего общего с реальностью она не имеет. Алиса сидела рядом и смотрела на меня сверху вниз. Я вновь закрыла глаза. — Что случилось? — тихо спросила она. Все, на что меня хватило, это отрицательно качнуть головой. — И поэтому ты третий день закрываешься в кабинете, не отвечаешь на сообщения и звонки и лежишь на полу? Утвердительный кивок. — Кристина… Я сделала усилие и села. А потом по какой-то причине оказалась в её объятьях. Она гладила меня по голове, что-то шептала, что-то говорила, что я попросту не могла разобрать. Оказалось, что я плакала. А я то думала, что слез нет. Не знаю, сколько это продолжалось. Видимо, до того момента, пока слезные железы не опустели окончательно. Дальше я просто тихо всхлипывала, прижимаемая Алисой к груди. Когда все закончилось она ненадолго ушла и появилась с кружкой кофе. Он был таким сладким, какой я любила, но никогда себе не позволяла. А еще он был молочным. Будто Алиса просто заварила его не в кипятке, а горячем молоке. — Что случилось? — она говорила очень тихо, но наша близость позволяла все отчетливо слышать. — Я не знаю, — мой голос был почти беззвучным. — Просто… Просто не знаю… Все было в порядке… — А потом? — Алиса окончательно развернулась ко мне лицом, отвела одну ногу мне за спину, а другую просунула под моими коленями. Она обнимала меня как маленького ребенка, прижимая мою голову к груди. — А потом я поняла, что лежу на полу. — И как давно ты лежишь? — С момента, как пришла с работы. — А... — И вчера тоже. И позавчера. — Может вызовем врача? — И что он мне сделает? — горько усмехнулась я. — Укол в попу поставит? — Может и укол в попу, если тебе это поможет. — Алис, — я немножко отстранилась, чтоб иметь возможность посмотреть ей в глаза. — Если мы вызовем врача, то меня в дурку заберут, — и помолчав, прибавила: — Лично мне абсолютно плевать, но если вы посчитаете нужным… — Нет, — нетерпеливо перебила она. — Я понимаю, что дурка, как ты говоришь, отчасти может оказаться полезной для тебя, но это только в крайнем случае. Скажи мне, что ты чувствуешь? — Ничего. — И поэтому плачешь? — Не переживай. Такое бывает. Я не особо хотела, чтоб ты это видела, поэтому и не отвечала на звонки. А запиралась, чтоб меньше сталкиваться с людьми. У меня попросту не хватит ресурсов на это. — В смысле не переживай, Кристина? Я столько надумать успела. Не делай больше так. — Хотелось бы. — Я про то, что ты не отвечала. Ты не знаешь, что я думаю и чего хочу, чтоб так просто исчезать, считая, что мне абсолютно плевать на тебя. — Не плевать, а в тягость. — Тем более. Обещай мне. — Хорошо. Обещаю. — А теперь объясни, почему и как часто такое бывает. — Каждый раз причины разные. Иногда я понимаю их, иногда не понимаю. Раз на раз не приходится. Да и про частоту судить не могу, потому что каждый раз по разному. — И классика тебе помогает? — А что мне по-твоему под Моргенштерна разлагаться? — Ты что-то имеешь против? — она возмущенно отпрянула. — Ты его слушаешь? — Сначала ты на мой вопрос ответь. — Как человек он мне нравится. Если судить по поступкам. Посмотри на ту же благотворительность, целеустремленность, его отношение к девушке. Но вот с музыкой, по-моему, беда не только у него, а в принципе у большинства современников. Я понимаю, что исполнители придумали как сделать деньги на том, что народ значительно отупел, поэтому претензия на самом деле небольшая. Просто мне обидно, что люди спокойно съедают ту какофонию звуков, которую им подсунули. Их главное условие в том, чтоб это заедало в голове. И ведь заметь, чем дальше, тем хуже. Раньше все ненавидели Нюшу за то, что она деньгами отца сделала себе музыкальную карьеру, не имея при этом голоса и таланта, а теперь такой каждый второй. Взять ту же Бузову. У нее хейта поменьше, чем тогда у Нюши и в основном он от тех же стариков. — То есть ты считаешь, что современная музыка не несет в себе никакой смысловой нагрузки? — Не вся, но да. — Продолжай. — Что продолжать? — Ну ты ведешь логическую цепочку. Мне кажется, что она не окончена. Продолжай мысль. Объясни, что тогда, по-твоему, имеет смысл. — То, что несет историю, что несет в себе чувства. «Send them off», например, была высоко оценена за использование отсылок к Шекспиру. Это тоже важно. Потому что так отдается дань бессмертной классике. А не безызвестная «Another Brick in the Wall» является своего рода протестом против учебного процесса, который разваливает детскую, а в дальнейшем и взрослую, человеческую индивидуальности. — Pink Floyd были в прошлом веке. — А Bastille в нынешнем. И это не отменяет того факта, что они все еще наполняют свои песни и музыку чем-то большим. И ведь это я еще не говорила о клипах, что на мой взгляд тоже немаловажно. — А тут то что? Разве все не следуют общепринятому стандарту в съемках клипа? Так заведено, что клип это упрощенная нарезка кадров, которые порой могут быть даже не связаны со словами песни. — Так то оно так, но интересно ли это? — А зачем интерес? Клипы снимают для продвижения песен на ТВ. Кто смотрит на составляющую, когда главную роль играет музыка? — Тогда в чем логика снимать клип, если с таким же успехом можно сделать какую-либо повторяющуюся заставку на этот случай. — Смотри, — Алиса, видимо, устала так сидеть, поэтому уперлась руками в пол позади себя, перенеся тяжесть тела. — Ты идешь мимо телевизора, на котором работает музыкальный канал, замечаешь, случайно, ряд пестрых картинок, который привлекает твое внимание, останавливаешься и по итогу понимаешь, что и музыка то ничего. — Скорее заедающая. — Пусть так. Но это же сработало? Сработало. Значит, намериваемый результат получен. — Но почему тогда не привнести в него художественной ценности? — На художественную ценность секунды, которую ты потратишь на это, не хватит. — Я готова потратить две секунды, чтоб распознать кинематографичный клип, если он действительно такой. И если он такой, то простоять у телека все пять минут. Я получу историю в пяти минутах, а то и меньше. — Довольно сложно уместить законченную историю в такой маленький промежуток. — Но возможно. В «Off the night» за четыре минуты рассказали историю детектива, приезжающего на места самоубийств, которого это все настолько захватило, что он сам стал одним из тех, к кому когда-то приезжал. И сначала ты думаешь: «Что происходит?», а к концу, когда понимаешь, слов не остается, настолько это умело сделано. — А в сравнении просмотров с любым другим бессмысленным клипом он себя оправдал? — Нет. — То-то же, Крис, — на победно усмехнулась. — Это еще раз подтверждает мою версию о том, что большинству нравится красочность и бессмысленность. Так, — я поднялась и протянула ей руку. — Пойдем. Я курить хочу. — Ты так и не… — девушка не договорила, потому что врезалась в меня. Я застыла на пороге балкона, выпучив глаза, будто меня что-то напугало. Но это было не так. Такой же эффект как и испуг, принесла мысль, которая только сейчас до меня дошла. — Крис? — спросила она, когда я развернулась. Мы стояли нос к носу. — Вот ты хитрая, — я смотрела на нее не моргая. — Почему это? — Ты мне зубы заговорила. — Да. Алиса сказала это «да» так, будто вовсе не скрывала этого, а потом ехидно заулыбалась. Он этой простоты сказанного я на секунду потеряла дар речи. — Что? — её ехидство превратилось в смех, а мое остолбенение перетекло в тупую улыбку. — Сработало же. — Ага. Поэтому и хитрая. — Тупая улыбка вновь исчезла с лица, потому что я вспомнила, что во время разговора о смысле она сделала тоже самое. — Погоди-ка, так ты и тогда также поступила? — Когда именно? — она с интересом наблюдала за изменениями моего лица, продолжая тихо хихикать. — В смысле? — Да иди уже, — Алиса несильно надавила мне на плечо, и я попятилась назад. — Ты делала это не раз? — Возможно. — Алиса! — задним ходом я дошла до подоконника и плюхнулась на него. — Да что?! — она села рядом. — Ты хитришь! — Но это работает! Посмотри, как быстро ты отвлеклась. А во-вторых, мне нравится слушать, как ты размышляешь и говоришь. Так что мы обе в плюсе. — Блин, Алис, — я потупила взгляд пока в голове пролетал рой мыслей о том, насколько она потрясающая. — Просто ты бы видела, как быстро ты меняешься. Словно всю энергию, которую тратишь на собственное разрушение, переводишь в эти разговоры. Сразу такая живая становишься, — Алиса жестикулировала руками, подкрепляя этим свои слова. — Правда взгляд остается такой же. Но ничего. Мы и это поправим. Волна сантиментов нахлынула на меня с такой силой после её слов, что я не нашла, что сказать и просто обняла девушку. Сказанное ею имело сильное воздействие на меня, особенно последняя фраза обращенная в будущее. — Так вот, — продолжила она, после того как я отстранилась. — Про классику-то. Помогает? — Это, конечно, приятно, что ты приписала Джавади к классикам, но пока он к ним не относится. А на счет помогает или нет, то не всегда. — А когда помогает, как это происходит? — Я не знаю почему, но оркестровая музыка порой вызывает во мне такой трепет, что иногда вытесняет переживания и тревоги. Это, — я задрала голову, приложив руки к груди, — что-то невероятное и очень сильное. Это будто все замещает, оставляя только хорошие чувства и заставляет позабыть обо всех плохих. — Как первый поцелуй? — Я бы не сравнивала. Но если уж на то пошло, то на мой взгляд даже лучше. — Тебя просто плохо целовали. — Ты меня целовала, — я усмехнулась и в этом совсем не было чего-то злого, скорее даже наоборот. — Скажешь, что ты плохо это сделала? — Эй! — Алиса несильно двинула меня в плечо. — Ты ставишь меня в безвыходное положение! — Ты сама себя туда поставила. Она улыбалась, потому что… Не знаю почему. Она просто улыбалась. С того самого момента, как я раскрыла её хитрость, её улыбка не сходила с лица, разве что только немножко тускнела. И все еще продолжая улыбаться, она медленно приблизилась ко мне, взяв за подбородок, и поцеловала. Я таяла. Как фруктовый лед на солнцепёке. Как сахарная вата во рту. Еще немного и я бы замурлыкала, причем гораздо громче Люца. Не то чтобы я раньше не целовалась, но определенно делала это не так. Не с такой чувственностью явно. А ведь она в своих поцелуях не заходила далеко. Винсент Ван Гог говорил, что хочет прикасаться к людям своим искусством, что хочет, чтоб они говорили: "он чувствует глубоко, он чувствует нежно". Алиса не писала картины и не сочиняла стихи, она прикасалась нежно через поцелуи. Только я хотела углубить этот поцелуй, как она отстранилась. Я же осталась сидеть с закрытыми глазами. — Все еще плохо? — Только что батин шашлык окончательно потерял первое место, — медленно проговорила я, открывая глаза. — А ведь я считала его самым нежным, что есть на свете. — Ты курить хотела, — этими словами, произнесенными с такой невозмутимостью, она будто бы влепила мне оплеуху. — Издеваешься? — Я же обещала тебе, что отомщу за те щекотушки. Я наиграно насупилась. Закурила. Помолчали. — У тебя есть патчи? — она прервала это молчание. — Да. Только они Наташины. А что? — Докуришь, пойдем тебе налепим. Смотреть больно. — Когда мать узнала, что я курю, она сказала: «дышать не возможно рядом с тобой», я тогда ответила: «не дыши». Тебе я скажу практически тоже самое. Не смотри. — Не могу. В ванной она нашла миллион всяких тюбиков, баночек и прочей лабуды, применение которой я даже не представляла. Сначала Алиса удивилась наличию подобного, но после слов: «Это Наташи» замолчала. Она заставила меня умыться, уложила на постель и долго что-то размазывала по моему лицу. Обошлись без патчей. В итоге мы растянулись на постели, глядя в потолок. Люц, что до этого прятался в своем домике, не упустил возможности и облюбовал живот Алисы, устроившись на нем. — Так ты не сказала про Моргенштерна. — Да не слушаю я его. Я слишком стара для этого. — А для чего ты не стара? — Для тётиных нравоучений, — сказала она со смешком, придвинулась и положила голову мне на плечо. — Гни свою линию. — Мы легли на дно, мы зажгли огни. Во Вселенной только мы одни. - Девушка проговорила слова песни очень тихо, а потом замолчала. Я не стала нарушать это молчание и всего лишь слушала её дыхание, которое вскоре выровнялось. Я тоже быстро уснула.