Межвселенные

      — Угадай кто, — Арсения оплели женские тоненькие руки. Он почувствовал приятный вишнёвый аромат духов и стук чужого сердца. Точно не Алёна. Она ненавидела вишню. Да и сердце её сейчас вряд ли билось. Девушка уткнулась носом в плечо. Противно.       Попов сжал руки на перилах моста, где во второй раз за всю жизнь встретился с Антоном.       Горизонта не было видно — стоял туман. Рыбки тенью шарахались стайками под водой так, что нельзя было вглядеться лишь в одну из них. Взгляд метался из стороны в сторону. Попов не мог сконцентрироваться на чём-либо. Где-то на подкорке сознания замигал красный свет, который так и кричал: «Что-то тут не так. Убегай». И крик этот, мешающий воспринимать реальность, разносился эхом по всей голове.       Он улыбнулся через силу и повернул голову в сторону голоса.       — Привет, Оксан.       Ему хотелось убежать, уехать в другой город, а лучше вообще страну. Арсений не любил Берлин, он устал от здешних людей, от своих и уж тем более не своих проблем. Ему совершенно не нравилась девушка, которая сейчас захихикала позади и вжалась в него настолько, насколько это вообще было возможно. Не нравился мост, на котором они стояли. Не нравилось непонимание происходящего.       Им управляли как куклой. Он не мог пойти против сюжета своей жизни, не мог сделать даже один несчастный взмах рукой по своей воле, и сейчас это почему-то ощущалось особенно остро.       — Что-то не то? — с её губ исчезла глупая улыбка, — Я не вижу в твоих глазах прежнего счастья. Я тебе надоела за два года, да?       Лицо Оксаны сильно исказилось. В глазах стояла влага, хватка ослабла. Арсений никогда особо не разбирался в женщинах, в их этой особой психологии, но здесь и психологом быть не нужно, чтобы понять: девушка на взводе. Она — хищник, змея-искусительница, которая сначала заманивает его в свои круги, давит на жалость, чтобы в определенный момент, когда он окончательно сжалится над ней, съесть. Манипуляция.       — Я просто не понимаю чего тебе не хватает Арсений. Я же тебе всё даю? Все эмоции, которые тебе нужны? Стабильность? Чем я хуже Антона?       Это было ложью. Попову стабильность не была нужна. Попов уже однажды попал в оковы стабильности, и это привело только к гибели. Гибели четырёх человек. Гибели пяти, если считать его, потому что внутри после тех событий однозначно что-то сломалось. Самоощущение? Контроль? Он не знал. Но точно знал, что Оксана не могла дать того, в чём так остро нуждался Арсений.       Но причём тут Антон?       Сказать этого он, конечно, не мог. Не из этических соображений, нет. Просто не мог. Не мог — и точка. Сам не знал, почему не мог. Потому только развернулся и прижал её к сердцу, покачиваясь и шепча в макушку извинения.       — Так ты расскажешь, что случилось? На тебе лица нет. — вернулась Оксана к вопросу, когда они уже шли вдоль проспекта, прижимаясь к бокам друг друга. Арсений всё не понимал, откуда внутри навязчивое чувство страха, непринятия этой реальности. Как-будто туман с улицы просочился в его голову.       — Всё в порядке. Я просто устал, — он отвечал так всегда, когда не хотел вводить в подробности свою девушку. То есть — всегда. Она же о нём совершенно ничего не знала. С того самого момента, как они познакомились в библиотеке, Попов больше о себе и не рассказывал. Оксана до сих пор думала, что он работал историком в каком-то университете, что увлекался Древней Грецией. Что уж, она даже не знала его фамилии.       Осознав это, Арсений покосил на неё взгляд. Почему-то он никогда об этом не задумывался. Просто плыл по течению и не замечал мир… Всё было каким-то ненастоящим. Иллюзией.       Ошибкой, которую он, казалось бы, не мог совершить.       Он открыл дверь ресторана, пропуская первой Оксану, и прошёл к заказанному ранее столику у окна. Попов начал оглядываться, искать в помещении официанта, а Оксана всё лепетала о своей жизни. Он её не слушал. Даже если бы захотел — не услышал. Всё шло фоновым шумом, который понять он был не в силах. И если так подумать, то они находились между друг другом во вполне одинаковых условиях. Сколько бы Арсений ни пытался, он никак не мог вспомнить, что из себя представляет Оксана. Какая у нее фамилия? Чем она увлекается? Что любит читать? Из какого она рода?       Он всё же посмотрел открыто на свою спутницу впервые за вечер. Лицо её было словно размытым, нечётким. Арсений потёр глаза, чтобы убрать соринку, которая видимо мешала посмотреть на мир нормально, но это не помогло. Всё осталось таким же мутным. Наверное дело в зрении.       Он хотел сказать, что нигде не видит официанта, и начать возмущаться на сервис, но этот самый официант уже стоял около Оксаны, через чур быстро записывая её заказ. Перо — без чернил! — быстро скакало в его пальцах по бумаге. Он будто писал какую-то газетную сенсацию, а не дублировал заказ.       — Ну и запечённую сёмгу. Ему также, — закончила Оксана. Она подняла взгляд на Попова и легко улыбнулась, — Сегодня же четверг, ты не против, что я заказала всё рыбное?       Он был против. Очень против. Всё морское-речное-океаническое он даже во рту держать не мог — рвотный рефлекс не ждал. Эта лютая ненависть к рыбе была у него с самого детства и до сорока лет никуда не ушла. Несмотря на это, язык поворачивался только для:       — Хорошо, — уголки губ кто-то невидимый потянул наверх, и Арсений посмотрел на официанта, — Как долго нам ждать?       — Через полчаса будет готово первое блюдо.       Попов закатал рукав и поправил часы. Только вот понять не смог, что на них написано — циферблат превратился в сплошное чёрное месиво, в котором можно было заметить лишь две стрелки, бесконечно быстро мельтешащие перед глазами, как наперегонки. Он поднёс руку ближе к лицу — на часах всё также оставалась постоянно вибрирующая клякса.       Арсений несмело кивнул. Официант положил лист с заказом ему на тарелку и ушёл.       — И всё же ты ведёшь себя странно, — недовольно пробубнила Оксана, подпирая голову рукой.       — Нервничаю, — Попов достал маленький платочек и для видимости смахнул пот со лба. Он совершенно не понимал, что происходит.       — Меня боишься? — удивилась она и, состроив умилённые глазки, потянулась через весь стол к Арсению. Оксана взяла его руки в свои и несильно сжала, — Ну ты чего?       — Я просто впервые на свидании. Мы же с тобой никогда не ходили…       Он отпустил взгляд на тарелку, где всё также лежал лист. На нём размашистым, едва понятным почерком было выведено: «Не доверяй здесь никому. Не только здесь. Везде». Совсем нечитаемые слова были написаны в конце тёмно-красными чернилами: «Это они во всём виноваты». Пожалуй, он бы хотел как-то отреагировать на это, возможно возмутиться или испугаться, но не хотелось. Уже не хотелось. Всё шло будто своим чередом, который совершенно не хотелось нарушать своими неправильными эмоциями.       Оксана звонко рассмеялась, утыкаясь лицом в предплечье:       — Сень, мы встречаемся два года. То, что одна из наших обычных прогулок получила название «Свидание» не означает, что я стала другим человеком.       Попов смущённо хмыкнул и кинул взгляд за окно. Уже почти стемнело. Всё-таки хорошо, что его внутренний мир не проецируется на реальный. Ему казалось, люди бы не пережили после нормальной смены суток внезапного затмения лет на сто. Арсению думалось, что он сильно изменился за последнее время. В худшую сторону. Куда делись его манеры? Аристократичность? Желание жить несмотря ни на что? Стремление создать семью и охранять её, как самый дорогой бриллиант?       А ещё Арсению виделось, как знакомая тощая фигура забежала в подворотню, оставляя за собой кровавую дорожку.       Казалось, думалось и виделось — вот они, настоящие всадники апокалипсиса. Апокалипсиса внутри Арсения Попова, не-графа в первом поколении.       Попов сощурился, резко вставая из-за стола и продолжая наблюдать за Антоном. Он не понимал, почему резко стало так до одури страшно и беспокойно, и почему сердце в груди так громко ухало, а в горле образовался огромный, неприятно тянущий ком. Ниточки, держащие его как куклу в театре, наконец оборвались.       — Я сейчас приду, Оксан, подожди минуту, — Арсений выбежал из заведения, ловя вслед крики оксаниного недовольства. Было всё равно. На Оксану, на этот ресторан, на дебильную рыбу, на четверг, на свои провалы в памяти и плохое зрение.       Абсолютно. Всё. Равно.       На первом месте маячила мысль о раненом Шастуне, который опять попал в какую-то передрягу.       На улице шёл дождь, хотя минутой ранее стояла хорошая погода. Тот самый мерзкий дождь, от которого хочется поскорее скрыться, и который по каплям на лице действовал на нервы. Который не мочит и не окатывает вмиг ледяной водой. Который издевается над людьми, а на деле не оставляет после себя ничего. Проще говоря, морось.       Попов помчал к еле заметному силуэту Антона в темноте многоэтажек. Поскорее бы с этим всем покончить.       Ветер громко свистел в ушах. Шастун лежал в углу, сжавшись в комок и прижимая руки к груди. Под ним уже натекла приличная лужа крови, на щеке расцветал синяк, в глазах стояли слёзы. Он громко дышал, но, несмотря на всю ситуацию, смотрел на Арсения с нескрываемым вызовом.       Ужас подступал медленно, словно хищный зверь готовился к нападению. Попов упал на колени, отвёл ладони Антона от раны. Пулевое в грудь. Его взгляд заметался по телу Шастуна, руки самостоятельно начали мазками перемещаться с груди по шее к лицу.       Умрёт. Сто процентов умрёт. Он уже не сможет спасти. Ещё и в голову так не вовремя врезалось осознание того, откуда он знал Шастуна и почему первое чувство — это именно страх.       На его руках сейчас умирал убийца его семьи.       Не было на плече Арсения того стереотипного демонёнка.       Нет.       Это был настоящий дьявол, который сидел на шее и кричал ему о том, что Антона нужно добить. Посильнее приложить голову к стене, вмазать в челюсть со всей силы, пнуть в живот и уйти обратно в теплое место, к Оксане. Ангелочек был самый что ни на есть обычный, который антонимами вторил дьяволу, но со своими силами и в подмётки ему не годился.       — Давай! Вперёд! Я же вижу — хочешь! Бей! — закричал Шастун. Понял, наверное, всё по взгляду. Увидел смену настроения.       И, предатель, сам выбрал сторону зла. Глупец. Жизнь одна, а он всё стремится умереть! Хотелось горестно хмыкнуть, и, как в самых бессмысленных романах, толкнуть речь, которая не уместится даже на десяти страницах.       — Заткнись, Антон, — прошипел Попов, — Просто молчи, — он был не уверен, действительно ли обращался к Антону, или всё же к себе.       Нервы сдавали. Вот-вот и дьявол одержит верх в этой схватке.       Нет. Нет-нет-нет. Он не должен быть как Шастун. Если он сейчас добьет Антона, то чем будет его лучше? Ничем! Убийца. Предатель. Трус.       — Убей меня, Попов, — захныкал Шастун и схватил кровавой рукой за белый воротник рубашки Арсения, — Давай! — снова закричал, — Я же убил твою семью… Водил за нос… Убей, — голос его казался чужим, он менялся в секунды с плаксивого, почти скулящего к басистому, демоническому и обратно.       Шастун отпустил воротник Попова, проводя кончиками пальцев по рубашке и оставляя красный след. Арсений скривился, словно наступил в лужу в туфлях, отшатнулся от него, убрал руки.       И ударил. Со всей силы, кулаком в нос, как сделал это однажды сам Шастун.       Не ради того, чтобы убить.       Ради того, чтобы Антон пришел в себя и перестал просить о глупостях. Если он решил, что Арсений действительно смог бы его убить, то Попову стоило бы задуматься о своей манере поведения. Никогда его руки не окрасятся кровью. Ни за что.

Он не убийца. Он не предатель. Он не трус.

      Шастун зажмурил залившиеся глаза и отвернул голову. На щеке блеснула слеза. Он шмыгнул, закрывая ладонью пол лица и окрашивая её красным цветом.       — Спасибо, — зашептал как в бреду Антон. У Арсения на душе кошки заскребли пуще прежнего. Не должны люди благодарить за избиение.       — Перестань, — дотронулся он до плеча Шастуна, — Перестань! — закричал, — Расскажешь, что с тобой случилось? — произнёс он вопрос, которым не так давно его пытала Оксана.       Тогда Антон рассказал всё. Про то, что съел руку сестры, которую он же убил на днях. Про то, что за ночь до убийства сестры именно он застрелил отца. Про то, что Арсений правильно догадался, и это действительно он убил его родных, жену. Но всё это было приказом. Он не мог поступить по-другому. Иначе убили бы его!       Про то, что сейчас жалеет обо всех своих преступлениях, потому что всё равно получил пулю в сердце, когда не успел в нужные сроки убить Попова. Он будто только сейчас проснулся из затяжного сна.       И, пожалуй, Попов готов был бы расплакаться. Чисто по-мужски. Пустить скупую слезу, за ней ещё одну, и ещё, и ещё. И в конце трепетно прижимать бедного, умирающего Антона к сердцу.       Если бы сейчас этот бедный и умирающий Антон со всей мочи не заорал бы:       — Беги! — словно не было до этого никакого раскаяния, а ему самому не было адски больно от дырки в груди.       В тот самый момент наступила резкая тишина, в которой Арсений долгие миллисекунды пытался понять, что происходит. За бешеным стуком сердца он едва ли уловил тихий писк.       Бомбу сложно не узнать.       Попов сильно заблуждался, считая, что ранее он был словно не в себе, не мог управлять собственным телом, потому что то состояние гипноза и затуманенности в голове по-настоящему пришло лишь в те несчастные две секунды, пока он принимал решение. Шастуна спасать нет ни возможности, ни надобности: с таким ранением он только мучился бы оставшиеся часы и ни один доктор ему уже не помог. Наверное, смерть пришедшая так, от бомбы, куда быстрее и безболезненнее.       Он рванул назад, к ресторану, где собралась огромная толпа и смотрела на всё происходящее, как на цирковое представление. Коробки — которых до этого от тут не припоминал, — мешались больше всего. На волне паники они будто бы были везде, куда бы не побежал Арсений. Ноги заплетались, сил бежать не было, в голове, кроме «спастись», пустота.       Он спрятался за соседний дом, когда раздался взрыв. Обломки полетели в его сторону, но Попов не мог отклеиться от стены. В этот момент они стали одним целым, неделимым. Спустя ещё некоторое время к Арсению вернулся слух, и он услышал, насколько громко дышит и насколько сильно дрожит. Только тогда мозг постепенно начал приходить в себя, но его механизмы, казалось, трещали так, что ещё чуть-чуть и Попов взорвётся также, как сейчас взорвалась бомба.       Он тихо высунулся из-за угла, смотря вглубь. Туда, где сидел Антон, где он вещал Арсению свою историю, где признался в своих преступлениях, где была разрушена надежда на то, что забыли и о нём, и о необходимости его убить.       Он поморщился. Всё в пыли и дыме. И ни намёка на хоть одно живое существо.

***

      — Ничего не понимаю, и что ты понял из этого…? — спросил Стас. Они сидели на скамейке около моста. На улице стояла поздняя ночь. Уличный фонарь обволакивал их тёплым жёлтым светом.       — Что Оксана играет в этом всём какую-то роль, — Арсений пожал плечами. Он проснулся сегодня в холодном поту и не мог отойти от этого состояния ещё несколько часов. Попов искренне хотел поскорее забыть кошмар, но он, как на пластинке, бесконечно крутился в голове.       — Хочешь жениться на ней?       Арсений вскинул голову и выгнул вопросительно бровь. После этого сна — точно нет. Да и до него тоже. В конце концов, он не так давно лишился жены, о каком браке может идти речь?       — Стас… — он недовольно посмотрел на него, — Просто какое-то послание странное от официанта. Может она тоже за одно с Антоном и Матвиенко? — эта мысль была для Арсения вполне логичной. Он доверял только своей голове, и если она подкинула такую информацию, значит здесь что-то нечисто.       Шеминов вздрогнул и развернулся всем корпусом к Попову:       — Ars, hast du deinen verdammten Verstand verloren? — на его лице застыла едва читаемая эмоция замешательства. Он будто ждал, что Арсений сейчас засмеётся в голос и покрутит у виска со словами «Ты серьёзно поверил?». Но настоящему Арсению смешно не было ни на каплю. Он вспомнил последнюю строчку на бумажке, написанную красными чернилами. А были ли это чернила? Вдруг, это была кровь? Специально, чтобы среди всего прочего Попов запомнил именно эти слова, — Это всего лишь сон! — Стас заметно начал выходить из себя. Арсений в последнее время часто стал замечать за ним слишком агрессивное поведение. А не прячет ли он их всех?       «Нет, перестань об этом думать! Мы же это уже обсуждали», — дал ему внутренний голос оплеуху за такие мысли. Нельзя подозревать того, кого ты сам попросил помочь разобраться в этой истории. Он уже давно пришёл к этому умозаключению — ещё тогда, когда впервые Стас привёл в их подвал Сергея.       — Это не «всего лишь сон». Это связь с моим подсознанием. Интуицией, — заговорил Попов, разрезая голосом тишину, которая установилась на время его мысленного конфликта, — Ты же сам говорил об этом пару минут назад.       Шеминов сжал губы, вспоминая, о чём они вообще разговаривали до рассказа сна. Он потряс головой и посмотрел прямо в глаза Попову:       — Арсений, не в этом суть интуиции, — по его взгляду было понятно, что он хотел начать философствовать на тему внутренней чуйки, но почему-то отмахнулся от этой затеи, — Ты не Менделеев, чтобы тебе снились разгадки на все волнующие тебя тайны.       В глазах Попова застыл немой вопрос. Менделеев? Фамилия казалась знакомой, он однозначно видел её в одной из заумных книг.       — Русский химик, у нас про него в школах не говорят. Прости, всё не могу перестать думать о СССР, — Арсений не знал, почему напарник так привязался к чужой стране, да и спрашивать не особо горел желанием. Россия забрала у него семью, психику, жизнь. Хотя момент с тем, почему детектив так резко заинтересовался химией, был достаточно подозрительным. А не промышлял ли он какими-то препаратами? Или их созданием? — Но я серьёзно, ты же не будешь мучить бедную девушку из-за какого-то дебильного сна?       — Почему мучить? — это наоборот она и её компания могли мучить его уже полгода!       — Потому что я тебя знаю!       — Но я могу просто пригласить её на одно свидание, чтобы вытащить информацию лёгким способом, — в самом деле, Арсений хоть и не находился в своём лучшем виде, но вполне мог составить конкуренцию типичному немцу. Не даром же даже Оксана оставила ему свой номер телефона. Кстати об этом…       Арсений потянулся в карман и вытащил из него скомканную бумажку с номером.       — Чего ты хочешь этим добиться? — Шеминов начал повышать голос, разделяя слова заметной паузой, — Ты же и так выяснил, что всему виной Шастун и Позов?       — Когда я был в библиотеке, Оксана много раз сказала, что считает себя виноватой в этих убийствах. Это не просто так, — Попов встал со скамейки. Он действительно так думал, потому что сам бы никогда не переносил бы на себя вину в чьей-то смерти. Оксана же однозначно что-то знала. Знала, но смолчала. Оно и ясно — зачем ей признаваться, что она замешана в преступных делах какому-то преподавателю истории?       — Арсений, ты сходишь с ума! — воскликнул Стас, соскакивая с места и хватая Арсения за плечо.       — Тогда почему ты всё ещё здесь?! — тоже взорвался Арсений, — Уходи, я тебя не держу!       Шеминов нахмурил лоб и опустил уголки губ:       — Знаешь, — протянул он, — Ты прав, — на мгновение Попову показалось, что Стас понял его и перестал считать безумцем, что обдумал слова и сделал правильный выбор, — Занимайся со всей blödsinn дальше сам. Ты уже узнал достаточно информации, чтобы разобраться с этим навсегда. Я тебе даже Матвиенко за ручку привёл, — хмыкнул он и шмыгнул носом, — Сейчас ты уже страдаешь бездельем, — закончил он, — Без меня.       Он убрал руку с плеча Арсения, горестно вздохнул, заглянул в глаза, надеясь там увидеть остатки адекватности, но быстро разочаровался, махнул рукой, разворачиваясь, и быстрым шагом ушёл и от лавочки, и от единственного в ближайших пару метрах фонаря, и от Арсения, и от их, уже в прошлом общего, дела.