Межвселенные

      Мир стал выглядеть по-другому. Ярче. Красочнее. Интереснее. И пусть разваленный Берлин был столь же разваленным, изменился воздух. Он стал будто чище, приятнее, легче. Изменилось небо. Оно впервые за долгое время снова приобрело голубые оттенки, а не серые. Изменились люди. По пути Арсений заметил несколько влюбленных парочек, которые медленно прогуливались по городу, заливаясь громким смехом, и плевать они хотели на общую разруху и эгоизм.       Идти стало легче. Словно с каждым шагом сомнений становилось меньше и меньше, в то время как уверенность росла с неимоверной скоростью. Попов слишком давно не чувствовал себя настолько свободным и живым, как птица, летящая над морем.       Он был по-настоящему рад, что наконец нашел решение своей загадки и теперь не придется проводить бессонные ночи в клоповнике или баре, рыдая до утра или выпивая до потери пульса. Река жизни прорвала плотину.       В далеке показался цветочный магазин, который был указан в записке. Рядом действительно стояла длинная худощавая фигура.       Антон. Что же ему сказать? Извиниться и рассказать всё как есть? Тогда он посчитает его психом и уйдет навсегда. Соврать и сказать, что всё было такой затяжной шуткой? Что ж, тут Арсений и сам готов был бы дать себе по морде. Что же тогда делать? А может продолжать вести себя как прежде и постепенно вводить его в курс дела?       Или просто извиниться?       Попов обратил внимание на внешний вид Шастуна. Раньше он видел на нем безразмерное дырявое пальто, кучерявое гнездо на голове, большие глаза и уши в разные стороны.       Сейчас он видел своё большое брендовое зимнее пальто, которое порвал, когда перелазил через забор во время одного из побегов. Его подарил Шастун на свои накопленные деньги. Он откладывал их полгода, отказывая себе в любимой еде и развлечениях, но в итоге сильно ошибся с размером, не сумев выпытать у Арсения информацию. Когда Попов предложил выкинуть уже дырявую вещь, Антон насупился и серьёзно обиделся, заявив, что теперь он сам будет в ней ходить.       Кудрявые локоны, живущие своей жизнью. Шастун не любил свои волосы. После душа он сразу заваливался в кровать с мокрой головой, а на утро просыпался как одуванчик, и сделать какую-то прическу было на грани невозможного.       Глаза были настоящим болотом. И не столько из-за цвета, сколько из-за своего чарующего свойства утягивать в себя внимание Арсения. Особенно ярко это проявлялось после секса, в ночной полутьме, когда из-за тени так отчётливо видно дрожащие и такие невероятно длинные ресницы.       А уши просто были самым прекрасным целовательным объектом, из-за дотрагивания до которых у Антона шли табуны мурашек, а сам он сильно злился. Наверное, потому что Арсений всегда вспоминал про эту слабость тогда, когда Антон держал в руках оружие.       Попов тряхнул головой. Кажется, он замечтался.       Всё же подходить было страшно, шаг за шагом приближалась минута долгожданной встречи. Вспомнились те глупые письма, которые он писал Шастуну, когда ничего не помнил. Попову оставалось только догадываться, как же было больно Антону от предложения подружиться. Вот же вздор…       Арсений сглотнул, тихо останавливаясь рядом с Шастуном и, так же как он, посмотрел на набережную напротив магазинчика. В народе ее часто называли набережной самоубийц, потому что романтичных натур, которых было слишком много на один Берлин, очень притягивала инициатива покончить с жизнью около цветочного. В этом был какой-то символизм, если эти люди уходили от несчастной любви. Возможно, они просто хотели закончить страдания там, где их начали.       Именно тут он встретил выбрасывающего сабли Антона три месяца назад. Но почему здесь, на набережной самоубийц? Неужели хотел умереть от ошибок Попова?       — Почему? — голос предательски подрагивал.       — Что? — ровным голосом спросил Шастун, не двигаясь. А у Арсения уже пропали все вопросы. Он сам вспомнил, как заказывал ему те самые дорогие сабли и мечи, узнав, что Антон всегда мечтал стать факиром. Как был счастлив, даря их ему и видя неподдельную радость от исполненной детской мечты. Должно быть, Антон выкидывал их потому, что прощался со своей любовью…       Шастун, не поворачивая голову в его сторону, протянул одну единственную маленькую розу — эустому. Он помнил его большую любовь к этим цветам.       Попов шмыгнул носом, зажмурил глаза и совсем невесомо обнял Антона, нежно придвигая его к себе, как самое ценное сокровище. Было очень страшно. Шастун никак не реагировал, несмотря на то, что наверняка чувствовал сильное сердцебиение Арсения. От его бездействия хотелось исчезнуть — не меньше. А вдруг, всё то, что он вспомнил — ложь, очередной обман от мозга?       Антон заскулил, резко и неожиданно прижал Арсения к себе настолько сильно, насколько мог себе позволить, кажется, вкладывая в эти объятия всю свою боль.       — Прости меня, прости, прости, — как в бреду зашептал Шастун на ухо, а Попов ничего не понимал. За что он извиняется? Разве это не должен делать Арсений?       Ребра уже сводило от давления, но отходить не хотелось — слишком долго они не могли даже дотронуться друг до друга.       — Я не должен был бросать тебя, прости, — продолжал как на исповеди Антон, и Арсений не смел его перебивать. Казалось, это делать было неправильно, слова были слишком личными, — Мне стало так обидно, когда ты подошёл в тот раз к Ире, ведь я очень долго молил тебя не делать этого. Помнишь? Я всю неделю тебе объяснял, как удобно мне будет прикрываться ею, её ненормальной любовью ко мне, — шептал он, почти задыхаясь. Теперь Попов слышал, как громко ухало чужое сердце, так интимно близко находящееся к его собственному.       Он смутно вспоминал то, о чем говорил Шастун.       Действительно, та девушка Ирина была настоящей любовной прилипалой, которой Антон решил воспользоваться. По его плану, она — живая подушка безопасности. Так, если вдруг кто-то начал бы дело об убитой семье Поповых, и они каким-то образом вышли бы на Шастуна, Ирина могла бы из великой любви оправдать его, уверив всех, что он целый месяц не отходил от нее ни на шаг, а о существовании Поповых даже не слышал. Единственное, что не учел Антон — оповестить о таком плане саму девушку. Она хоть и была совсем не глупой, но надежд на парня не теряла.       — Ты как будто просто закрыл глаза на мои слова и просьбы, легко взяв и начав разговор с ней, прямо на моём первом выступлении, — Арсению захотелось плакать. Он сжал губы в тонкую полоску. Тот раз, когда он без памяти заговорил с Ириной, был для Шастуна первым опытом в роли факира, — А потом Поз мне сказал, что с тобой что-то не так. Я и сам это понял, когда ты в десятый раз не пришел на наше место, не написал письмо и даже не забежал на минутку в казино к Димке. Я… Мы подумали, что ты нас использовал для убийства нелюбимой семьи…       Попову хотелось провалиться сквозь землю. Пробелы в памяти сильно подпортили не только его жизнь. Он и подумать не мог, что всё настолько серьезно.       Он откачнулся назад, заключив лицо Антона в ладони. Красные глаза, слезы, сопли. Пожалуй, ему пришлось в разы хуже, чем самому Арсению.       — Ты разговаривал с нами, как с незнакомцами, начал дружить с булле, ведущим наше дело. И я назло тебе сделал предложение Ире, — он смотрел в пол, боясь увидеть реакцию Попова. Арсению же как будто с размаху ударили в сердце.       Антон женился на Ирине.       Происходящее было настолько до абсурдности сумбурным, что Попов даже не понимал, что ему нужно делать. Плакать? Смеяться? Злиться? Ругаться? Кричать? Бить? Оскорблять? Целовать.       — А сегодня ночью Энгель сказал, что ты, кажется, потерял и память, и рассудок. Und ich… habe es einfach vermasselt…       Арсений без вопросов поцеловал его, зарываясь пальцами в непослушные кудри. Поцелуй был как глоток воздуха впервые за целое тысячелетие. Им хотелось показать и свою боль, и отчаяние, и страсть, и всё еще живущую любовь, и, теперь уже, лёгкую обиду. Шастун отвечал с тем же рвением и как будто с теми же мотивами. И поцелуем получилось сказать даже больше, чем словами, которые только сделали больно.       — ПММЛ, — прошептал Антон на выдохе, только оторвавшись от чужих губ.       — Чего? — переспросил Арсений, часто дыша. Ему показалось, что он не расслышал слово, которое сказал Шастун.       — Прости меня, моя любовь. ПММЛ, — уточнил.       Арсений засмеялся, уткнувшись лбом в плечо Антона. Мгновение казалось ему таким невинным и беззаботным, словно они всю жизнь стояли тут и целовались, и не было вокруг никаких проблем. Не было послевоенного мира, не было нищеты, не было убийств, не было трёх месяцев, когда Попов ходил без памяти, не было предложения Ире.       Всё будет. Потом. Не сейчас. Чуть позже они обязательно всё обсудят, возможно погрустят, удивятся, зададутся новыми проблемами.       — Давай сбежим отсюда, из Берлина? Не хочу ни на ком жениться, только тебя целовать хочу.       И Арсений рискует. Соглашается. Ему никогда не нравились эти фразочки из тошнотворных женских романов, потому что не верил в чудо и всеобъемлющую любовь. Но настал тот час, когда он уверенно может сказать — с Шастуном хоть на край земли.       У их ног так и осталась лежать одинокая эустома.

***

      — Так приятно сюда возвращаться, — дружелюбно протянул Позов, заходя в подвал за Антоном. Арсений сидел на столе, закинув ногу на ногу, — Наконец-то типичная поза Попова вернулась! — воскликнул он.       После встречи Шастун попросил немного подождать Арсения, потому что в Германии оставалось одно незаконченное дело. Что именно в него входило — Попов не стал выпытывать. Антону он полностью доверял, тем более в профессиональной сфере. Тем более, что зачастую его направлял на задания Позов.       Место для собрания решено было назначить в подвале, чтобы не нарушать традиции. Дело в том, что там же они выстраивали план по убийству Поповых, с которого началось сотрудничество Арсения с Димой и Антоном. Раньше Попов действительно приходил первее всех и, чтобы показать своё недовольство из-за ожидания, садился на стол прямо напротив входа, выражая всей своей физиономией скуку. Неудивительно, что Позов подметил эту деталь.       — Ну вот, всё как в старые-добрые, — сказал Дима, садясь на стул и смотря на неловкие объятия Арсения с Антоном. Что-то до сих пор мешало Попову вести себя открыто. Последствия потери памяти ещё предстояло убрать и наверстать потерянное время, — Арс, нам жаль, что так произошло, и что мы не сразу заметили странности в твоём поведении.       Арсений махнул рукой:       — Я понимаю, Антон уже всё рассказал, — он встал и отпустил голову, — Я не виню вас… Только себя.       Он думал, что произошедшее — его ошибка, и ее последствия только ему расхлёбывать. Попов не понимал, почему Позов с Шастуном бесконечно извинялись, ведь на их месте он сделал бы тоже самое. Он, как опытный правительственный агент, должен был сам догадаться, что что-то происходило неладное, а не идти на поводу у эмоций.       Антон дотронулся до его плеча:       — Нет, мы должны были всё понять. Мы же семья.       От слов Шастуна по телу Арсения разлилось тепло, которое приятно обволакивало органы, затекало в каждую клетку. Он не мог сказать, что родители не любили его. Любили. Наверное. Или просто ценили, дорожили. Он никогда не слышал от них таких слов, не чувствовал нежности, близости, сколько почувствовал с этими двумя преступниками.       Дима кивнул несколько раз, соглашаясь с Антоном, но быстро изменился в лице:       — Ладно, мы здесь не за этим. Сейчас главная наша проблема — Матвиенко, — он достал фотографию полицейского и положил ее на центр стола. Посмотрел на Попова, — Не думаю, что вас придется знакомить. Он занимается делом твоей убитой родни.       — Что вы здесь делали? — резко и непонятно холодно спросил Антон, поджав губы.       — С Матвиенко? — вскинул брови Арсений. Кажется, он начал догадываться — у кого-то просыпалась ревность. И хоть у Попова и крутились за языке острые подколки, которые перешли к нему от несуществующего Стаса, пока он решил держать их при себе. — Не знаю. Кажется, он просто приходил сюда, надеясь поймать нас втроём с поличным.       Вспомнились намеки Сергея на связь с Антоном и его игривый тон. Вот, почему в тот раз он так безапелляционно дал ему адрес Шастуна. Вот, почему он отправил его прогуляться на улице — просто надеялся, что Арсений пойдет к Позову.       Как иронично, что так и случилось. Даже более того — он привел Сергея в дом к Шастуну, если тот следил за ними.       Вспомнилась первая встреча с тётушкой Майер. Какая же всё-таки она проницательная женщина, если увидела в их взаимоотношении, если так можно назвать желание Арсения выпытать у Антона всю информацию, любовь.       — И давно он здесь был? — поинтересовался Дима.       — Да, он давненько не заходил.       Позов засмеялся:       — Видимо понял, что у тебя, шизофреника, ловить нечего.       — Поз, — недовольно шикнул Антон, — Напрягает, что он как-то вышел на нас. Такое происходит впервые за всю нашу работу. Если он так хочет побыстрее вступить на твою должность, — посмотрел на Попова, — То нам нельзя терять ни минуты.       — Убиваем? — задумчиво произнес Дима. Ответ на его вопрос как будто и не требовался. Наедине с собой Позов уже все решил и продумал. Впрочем, потеря командного духа была для него наравне со смертью.

***

      После появления Арсения в жизни Антона, ни одно убийство не проходило без первого. На всех делах присутствовал Попов в качестве напарника, настроения и просто помощи в чрезвычайных ситуациях. Этот раз не стал исключением.       Они сидели в машине в одном из темных дворов Берлина, из которого прекрасно был виден полицейский участок. Шастун выключил фары и улица окончательно померкла. Он откинулся на сидение, медленно барабаня по рулю.       — Помнишь, с чего началась наша история? — спросил Антон томным голосом и повернул голову в сторону Арсения.       — Со встречи с Позовым в казино.       — Нет, я не об этом. Помнишь кто первый начал, когда мы встретились? — на его лице появилась лёгкая улыбка.       Попов ненадолго задержал на нем взгляд и, не выдержав, рассмеялся:       — Ты сказал, что у меня жопа размером с мои мозги. Такая же большая.       Эта встреча была выжжена Арсением на подкорке и вряд ли он когда-нибудь смог бы ее забыть. В тот раз они впервые пришли на встречу с заключённым Антоном. Он выглядел как побитая собака, которую не кормили с месяц. Прекрасную фразу про жопу и мозги он выдал со светящимися от надежды глазами, когда Попов рассказал свой план по вытаскиванию его из тюрьмы с помощью связей.       — Так ты из-за той шутки в меня влюбился?       — Не знаю, — лукаво произнёс Арсений, — Наверное, она внесла свою лепту в наши чувства.       Антон согласно закивал, втянул громко носом воздух и закинул голову назад, над чем-то задумавшись.       — У нас ведь не было всё серьезно сначала, — шептал он, будто только размышлял, — Мне ты казался каким-то нерадивым. Все твои действия зависели только от желания и приказов родителей и жены. Ты просто… — задумался над формулировкой, — Просто жил как робот.       Попов закусил губу и отвернул голову, смотря в окно. Сплошная темнота, точно Вселенная призывала довести диалог до конца, не отвлекаясь ни на что. Но Арсению было страшно и отчасти больно продолжать тему.       — Ты открыл мне на это глаза, — признался через длительное молчание.       Шастун напряжения то ли не чувствовал, то ли желал поговорить обо всем раз и навсегда:       — Помню, как ты рассказывал о своем детстве, правилах, наказаниях, — Попов шмыгнул носом. Год назад он начал бы опровергать это, объясняя, что всё перечисленное — нормы воспитания, какие должны быть у каждого ребенка. Сегодня он понимал, что для ребенка в первую очередь в воспитании должна быть любовь, — Даже у меня… До какого-то момента… Детство было хорошим… Пока мама не умерла… — говорил он отрывисто.       — Мы уже говорили на этот счёт, — попытался сменить тему Арсений. Ему ещё было далеко до разговоров о семье, тема была слишком тяжёлой и неподъемной для его не до конца окрепшей психики, — Когда впервые вдвоем сидели в подвале вечером. Ещё на этаже выше спали родители.       Он словно снова оказался в том времени. Он четко помнил вечер, когда Дима впервые ушел раньше обычного без Антона, оставив их наедине. Сначала было неловко, говорить было не о чем. И как сейчас Шастун совсем не в тему решил начать разговор о личном. Он качался на деревянном стуле, придерживаясь за колено Попова, пока сам Попов думал о его беспечности, безалаберности и излишней, совершенно новой для Арсения, тактильности. В первое время после высвобождения Антона из тюрьмы, Шастуна в жизни было слишком много. Худенький и в обычной жизни незаметный паренёк стал занимать слишком много пространства своими мыслями и гордым «Я».       — Да… — протянул он, — Я так растрогался, что поцеловал тебя.       — Я был в шоке.       — Знаю. Ты потом ещё месяц от меня бегал.       Тогда Арсений не мог поверить в случившееся. Он слишком часто трогал губы и ещё чаще вспоминал эмоции, которые ощутил при этом «неправильном» касании. Оправдывать ни себя, ни Антона просто напросто не получалось — каким-то образом всегда находились аргументы против. Через время он начал смиряться с произошедшим и представлять Шастуна, когда целовал Алёну. Возможно, она подняла панику именно потому, что он однажды назвал ее в страсти Антоном.       — Да, но потом же мы начали целоваться в подвале каждый вечер.       Шастун засмеялся:       — Помню, как нас Поз спалил, забыв у тебя часы.       — Он сорвал наш первый секс, — закатил глаза Попов. Салон машины опустился в тишину, отчего Арсению стало неловко, — Почему мы сошлись не сразу? — шёпотом.       — Так ты долго ломался. Я же был зачинщиком убийства по сути, — напоминал Антон, точно объяснял ребенку, почему трава зелёная, — Ты был слишком озабочен мнением родителей и жены, пока они не начали замечать твой обман.       — Получается, в бреду я был отчасти прав, что ты их убил? — Арсений также, как и Шастун, откинулся на спинку и закрыл глаза.       Антон замолчал.       — Не понимаю. Ты правда считал меня главным врагом? Почему? И почему тогда мне помог в тот раз?       — Знал бы ты, как часто я задавал себе эти вопросы, — хихикнул Попов, запуская руку в свои волосы, — Не знаю. Чуйка. Или любовь во мне так кричала. А почему помог… тоже любовь. Переживал где-то глубоко в душе, — признал Арсений то, о чем боялся и думать совсем недавно, — Кстати, откуда у тебя такие раны?       — После твоего ухода мне было плохо, но работа не ждала. Да и непривычно было ходить на дела без тебя, без поддержки, — Антон не отводил от него взгляда, заново изучая каждый миллиметр лица, — Растерял сноровку и получил за это, — пожал плечами. Казалось, он давно был готов к такому вопросу, — Ты тогда рылся у меня в документах, — не спросил, скорее констатировал.       — Да. Прости.       — Ты уже получил по заслугам, — улыбнулся лучезарно, очевидно вспоминая свой удар Попову в нос.       — Отек не спадал ещё пару дней.       — Прости, — засмеялся, — Мне тогда было и обидно, и отчего-то страшно. Я бы не повел себя иначе, — Шастун потянулся, выгнулся в спине и на выдохе сощурил глаза, вглядываясь в темноту, — Тихо, вон он, — резко перешёл на шёпот.       Вдали под одним из фонарей около полицейского участка стояла мужская фигура. Как Антон увидел в нем Матвиенко — только ему самому известно. Но приглядевшись, Арсений убедился — действительно, дурацкий хвостик был на месте. А ведь он знает ровно одного человека с такой придурковатой прической.       Захотелось кровожадно ликовать — человек, который очень долго его бесил, наконец сейчас покинет мир раз и навсегда.       — Булле жаждет повышения, — объяснил Шастун, — Поэтому в это время около участка может быть только он. Приготовься, — он быстро перелез на заднее сидение, чем-то громко щёлкнул, что-то уронил и, в конечном итоге, протянул Попову ружьё, вылезая наполовину вперёд, — Смотри, сейчас я к нему подойду, отвлеку разговорами, а потом подниму руку вверх. В это время ты не медля высовываешься из окна и, целясь ровно в голову, стреляешь. Всё как в тот раз. Понял?       Из милого собеседника и страстного любовника, он в секунду стал настоящим командиром. Обычно Попов с радостью приступал к исполнению, но не сегодня. Руки не хотели нормально, крепко держать оружие. Губы дрожали, челюсть была сжата. Он вцепился пальцами в ствол, не в силах даже убрать ком в горле, и закивал. Арсений с самой первой встречи с Сергеем ждал этого момента, но на деле не получалось сконцентрироваться даже на одной точке.       Шастун, кажется не заметив нервозность Попова, похлопал его по плечу и вышел из машины, быстрыми и широкими шагами направляясь к Матвиенко.       У Арсения появилось ощущение, что в горле не ком, а само сердце поет серенады. Да, ударами. Да, стуча прямо по мозгам, не давая ни единого шанса расслабиться. Но как могло. Животный страх окутал Арсения. Такого не было никогда, но и сегодняшняя ситуация будто напрочь выбивалась из нормы.       — …Всё, как в тот раз…       В тот раз… В тот раз он дал им в путешествие три литра сока с необычной добавкой, а в салон закинул браслет из костяшек, которые они с Антоном нашли на заброшке. Идею притвориться криминальной группировкой древней Греции предложил Попов, поэтому искать всё про неё отправились Шастун с Позовым и полицейским орденом, который «случайно» стащил Арсений во время нахождения Антона за решеткой.

***

      Попов упал в траву как звезда, глядя на серьезного Шастуна снизу вверх. Идти по заросшему полю пять километров оказалось куда более нелегкой задачей, чем состыковать время их подъезда к Ленинградскому мосту с подъездом родителей и дочки.       — Они скоро подъедут, не валяй дурака, у нас только один шанс.       Арсений закрыл глаза и выдохнул. Попытался расслабиться. Он осознал то, что собирался сделать, уже раз десять и не меньше попытался смириться с мыслью, что они сами заставили его выбирать.       Попов перевернулся на живот и расставил широко ноги.       Антон задрал подбородок наверх, ища нужную машину на горизонте.       — Scheiße! — ругнулся он, бросаясь на дорогу прямо перед машиной. Тормоза громко завизжали.

***

      Шастун подошёл к Матвиенко, остановив его рукой. Из машины Арсений совсем не слышал о чем они говорили, да и плохо различал эмоции на лицах, но недовольство Сергея чувствовалось через его позу. Он сложил руки на груди и расставил ноги на ширине плеч.       Его бесконечная уверенность, особенно сейчас, иррационально смешила Попова, вопреки уже невыносимому беспокойству. Одно его небольшое усилие, и от этого «большого» человека останется только большая оболочка. Жаль, что сам Матвиенко это не понимал.

***

      Из машины вылетели злые родители, крича что-то на Антона. У Попова в голове была пустота. По одну сторону стояли его тридцать восемь лет жизни, а по другую — настоящая любовь, чувство свободы. Он понимал, что вот он — момент, который решит его будущее.       Дыхание участилось и лежать на животе стало физически больно.

***

      Шастун внезапно вскинул руку вверх. Арсений незамедлительно высунулся в окно, прицеливаясь в ухо Сергея. Главным было не промазать.

***

      Нужно. Стрелять. Сейчас. Плевать, что Антон не показал ничего, как обещал. Важно то, что отец уже кинулся на него с кулаками. Он не позволит прошлому избивать его будущее.       Попов не теряя ни секунды нацеливается на грудную клетку отца и, плотнее прижав ружье к плечу и открыв рот, стреляет несколько раз. Сразу после — в мать, пока та не успела и пискнуть.       Он не слышал даже стука своего сердца, он не ощущал себя собой. Арсений был в моменте, он будто полностью слился с металлическим оружием, у которого цель только одна — убить определенных людей.       Задняя дверь машины открылась и мгновенная пуля прилетела испуганной дочке ровно в лоб, откидывая ее обратно в салон.       Шастун с застывшим ужасом в глазах смотрел на Попова.

***

      Арсений выстрелил, безошибочно попадая ровно в голову Матвиенко и не смотря на то, как дальше развиваются события, перелез на водительское сидение, перекинул оружие назад и завёл машину.       В голове стоял противный писк, все мысли в раз отключились, даже сердце перестало набатом бить в голове. Все происходило автоматически, даже не задумываясь, благодаря его немаленькому опыту работы с Антоном в команде.       Антон запрыгнул в машину:       — Komm schon, komm schon, komm schon! — заорал он, ещё не закрыв дверь.       В этот раз все получилось идеально.      

***

      Позов напевал себе под нос только ему знакомую песню, сконцентрировавшись на дороге и держась за руль двумя руками. На соседнем месте едва ли не растекся Шастун, за всю поездку никак не найдя нормальное положение своих ног. На заднем, прямо по середине устало сидел Попов, уперевшись локтями о спинки передних сидений.       Арсений уезжал из мерзкого, кровавого и бесчувственного Берлина. Родной город, родная страна стали чужды ему. Хотя были ли когда-то они ему близки? Не факт. Он привык ошибаться в вопросах родства и близости — урок точно был усвоен.       Послевоенная Германия кричала. Молила о помощи. Желала найти свой курс. Но не могла. Должно пройти ещё много времени, чтобы она точно определилась со своей политикой и ценностями, любовью и обязательствами.       Берлин у Попова был с запахом отчаяния, боли и безысходности. Кошмар, который ему пришлось пережить, будучи без памяти, он бы не пожелал никому. И много было стёрто позднее из воспоминаний — специально или за ненадобностью. И много было не рассказано — отчаянно или нечаянно.       Арсений аккуратно намотал на палец одну золотистую кудряшку Шастуна, на которой прыгали закатные лучики.       Нет.       Он уезжал из Берлина, уезжал в новую жизнь и ему было не жаль.

Es tut ihm nicht leid.