Остывшее сердце

      Опять почти бессонная ночь, опять все мысли о Тучке и давнем, почти забытом видении, которое по здравому размышлению не хотелось воспримать всерьёз. Точнее, и хотелось, и не хотелось.       Хотелось, потому что Тучка притягивал, как магнит, и банально не хватало мужской нежности и заботы. Именно его — Тучкиной. Было в нём что-то особенное. Важное. А что именно, Леся, как ни силилась, понять не могла. Просто почему-то чувствовала, что именно ему можно доверять, именно он — тот самый, которого ждёшь всю жизнь, который твоё родное, хотя вы полярно, абсолютно разные с ним. Леся и сама не понимала, как можно вообще так чувствовать человека, которого едва знаешь, но тем не менее эти странные ощущения никуда не девались. Необъяснимые, как существование НЛО, они с каждым днём всё глубже укоренялись в сердце. Чувствуя себя безнадёжно наивной идиоткой, она отгораживалась от них как могла. Потому что панически боялась боли, боялась, что ничего не получится, что он сломает её, разрушит психику и искалечит душу.       Всего лишь предчувствие.       Паника, которая отступала при воспоминании о тёплом нежном взгляде.       Почему он то мрачный, как грозовое небо, то смотрит так ласково, что сердце в груди ёкает и пропускает удары?       Этому тоже не было никакого разумного объяснения.       Нужно жить холодным умом, а не по возрасту наивным, доверчивым сердцем.       В конце концов, Тучка ничего такого не делает, даже скромник Дрюня и тот в разы активнее его, а у неё вообще есть проблемы поважнее — собрать дочку в заводской лагерь отдыха на Черном море. Лихо был очень ответственным и неизменно в следует отдохнули. Для этого создавались все условия — почти всю стоимость путёвки компенсировал завод. Нужно было только оплатить остаток и стоимость дороги.       Отдохнуть в таком лагере было несбывшейся мечтой Лесиного детства, да и потом жизнь не дала этого сделать. Поэтому она от души радовалась, что сможет подарить эту радость Катюше. Дать ей то из юности, что, возможно, запомнится на всю жизнь. Она бы точно запомнила. Счастливых воспоминаний было не так много, и все они бережно хранились в сердце. Когда-то давно в колледже на уроке литературы показался глупым и странным стих Вероники Тушновой про сто часов счастья. Это же так мало — всего сто часов. Четыре дня и четыре часа. Она тогда так и сказала преподавателю. Наивный максимализм. С возрастом пришло понимание: сто часов счастья — это целая жизнь. Рай. Недостижимое сокровище. Сто часов счастья… Разве этого мало? Я его, как песок золотой, Намывала, Собирала любовно, неутомимо, По крупице, по капле, По искре, по блёстке, Создавала его из тумана и дыма, Принимала в подарок От каждой звезды и берёзки… Сколько дней проводила За счастьем в погоне, В час отлёта его настигала На аэродроме. Ворожила над ним, колдовала… Случалось, бывало, Что из горького горя Я счастье своё добывала. Это зря говорится, Что нужно счастливой родиться. Нужно только, чтоб сердце Не стыдилось над счастьем трудиться, Чтобы не было сердце Лениво, спесиво, Чтоб за малую малость оно говорило «спасибо». Сто часов счастья, Чистейшего, без обмана. Сто часов счастья! Разве этого мало?       Много. Это очень много. И сколько в жизни нужно пережить, чтобы это понять?       Очень часто Лесе казалось, что она вообще не рождена для счастья. Она рождена для другого — заботиться о своих близких, ездить к ним в больницы, водить их за руку и купать, когда им совсем тяжко. Зарабатывать на лекарства, помогать всем, чем только может. Когда же будет плохо ей самой, о ней позаботиться будет некому. Потому что почти все близкие уже ушли за грань вечности. Теперь остаётся заботиться об их могилах.       Особенно горько было осознавать это в феврале в больничной палате, где лежала в столь тяжелом состоянии, что многие в таком уже и ходить не могут. Окна выходили на часовню Пантелеймона Целителя. Очень хотелось есть. Никто не придёт. Хорошо, что Катюшу забрала к себе пожить давняя и лучшая подруга. Их с дочкой дом отапливался по старинке газовой форсункой — девочка не справилась бы с отоплением сама, а мороз гнул тогда -17.       Всё это горько, но, слава Богу, прошло. Теперь можно смело радоваться, что выжила, пережила. И, разумеется, собирать дочку в лагерь. Документы, медицинские справки, одежда, бельё, купальники, полотенца и пляжный коврик, что-то на перекус, чтобы с голоду не отощала в дороге. Настоящая головная боль, хлопоты, любопытство, нетерпение и радость единственного бесконечно любимого ребёнка.       И среди всех этих забот неизменно находилось время прихорашиваться, наряжаться и улыбаться всё больше хмурившемуся Тучке. Приучать его здороваться по утрам, а не просто проноситься мимо, как сайгак. Пусть учится быть человеком. Вежливым человеком. Вежливость ещё никому не повредила в отличие от вечно смурного настроя, который банально вреден для здоровья.       И это работало.       Было забавно видеть, как по утрам, выйдя из трамвая, научившийся здороваться Тучка, идя на шаг впереди, внимательно прислушивался к их с Васей болтовне. Иногда даже вставлял свои пять копеек.       Настоящим маленьким триумфом стало, когда приехавшая в одно время с ними Вика рассказала Лесе, что вот тот высокий чпушник поглядывает на неё с большим интересом. Мелочь, конечно, по большому счету, но было очень приятно.       Едва закончившая восьмой класс Катюша уехала вместе с остальными детьми на первую смену в лагерь, как погода снова испортилась. Как говорится, опять весна, опять грачи… Дождь снова лил ночами как из ведра, словно измывался над зелёными жрицами, которые должны были перед приездом высокопоставленной комиссии привести в идеальный порядок весь заводской ландшафт, включая центральные аллеи. Поэтому, когда одним ненастным утром на двери женской бытовки сломался замок, и никто не сумел попасть внутрь и переодеться для работы, Павел Григорьевич пришёл в неописуемую ярость. Плотник Арсен, мастер на все руки, начинал работать на час позже них, а это означало час простоя в посадке рассады. Зычный трёхэтажный мат был столь оглушителен, что, почувствовав, как закладывает уши, Леся предпочла ретироваться в расположенную за токарным цехом курилку. Как говорится — чем дальше находишься от взбесившегося мастера, тем целее нервы.       Утреннее небо было свинцовым, воздух влажным, курилка пустой. Едва закурив свой любимый Винстон с персиком, Леся вздрогнула от неожиданности. Прямо к ней в курилку шёл Тучка. Совершенно безмятежный и ни капли не мрачный. Бывают в жизни неожиданности. В трамвае его не было. Значит добрался на чём-то другом. — Доброе утро, — немного смутившись под его пристальным, изучающим взглядом, она сделала совсем неглубокую затяжку. Ещё не хватало дымом от волнения поперхнуться, как Змей Горыныч. То бишь вездеорущий мастер. — Если оно… д-доброе.       Сначала ей показалось, что он просто замялся, но потом вдруг поняла — или это дефект речи, или голос Тучки от волнения слетает почти до заикания. Никаких дефектов раньше она за ним не замечала, по породистому лицу тоже не скажешь, что волнуется. Вон взгляд какой мягкий. — Если утро наступило, значит оно доброе, — процитировала любимого героя Леся и, заметив, как, скептически кашлянув, он принялся с интересом рассматривать её кофточку и джинсы, поспешила пояснить причину своего разгуливания по заводу без формы. — У нас замок в раздевалке сломался, не можем переодеться. Павел Григорьевич очень злится. Ты в замках не разбираешься? — Н-нет… Это тебе в ч-четырнадцатый за двадцатым к-корпусом. Мужики п-помогут, — казалось, он волновался всё сильнее, и речь от этого становилась всё менее разборчивой. — С-сходи к ним попроси. — Далеко, быстрее Арсена дождаться.       Глядя снизу вверх в тёплые ореховые глаза, Леся понимала, что ей совершенно плевать на метаморфозы с дикцией. Он. Это он из её видения. То самое обещание, которое так греет теперь душу.