Остывшее сердце

      Долгожданное утро приезда комиссии выдалось пасмурным после ночного дождя, но хотя бы без мороси. Утро, когда жалеешь, что ты не в отпуске, не на больничном, у тебя нет отгулов, и, на худой конец, ты не догадался взять этот день выходным за свой счёт. — Нужно было не выходить, а позвонить и сказать, что голова так болит, аж ласты сами заворачиваются, — посетовала Леся, в сотый, наверное, раз пробеливая бордюры, с которых за ночь всю побелку смывало ливнями. — Точно, — поддакнула темноволосая кудрявая Вика, собирая сбитые ветром свечи каштана. — Хорошая идея, только от чего болит? — Ну, что у меня совсем не может быть личной жизни? — Знает мастер всю твою личную жизнь, как свою собственную. Лично вытащил бы из кровати и притащил на работу. — Он не знает, где я живу. — Ничего, зато Василенко знает, вы же там рядом живёт.       Упоминание фамилии начальника заставило Лесю наигранно-скорбно вздохнуть. Нет покоя в Божьем храме… И не спрятаться от этого бедлама, не скрыться.       Бедлам с самого начала рабочего дня был полный: под чутким рёвом сорвавшегося с цепи Павла Григорьевича три зелёные жрицы прибирали аллеи, белили бордюры, стригли кусты и тут же их обкапывали. Когда же их заставили мыть информационные стенды и протирать со стремянки постамент дедушки Ленина вместе с его брюками и макинтошем, стало ясно, что маразм крепчает основательно. Возражения по поводу того, что Ильич их, а вот за состояние гардероба народного любимца отвечает стройгруппа, были сходу отметены, зато у руководства тут же возникла гениальная идея заодно помыть и кованую ограду, окружавшую газон, на котором стоял вождь, встречавший заводчан у проходной. Лучше бы молчали про гардероб — по факту работы только прибавилось.       К одиннадцати утра зелёные были вымотаны настолько, что ног под собой не чуяли и даже думать не смели о приближении обеда, который сегодня явно был не для них, как вдруг случилось чудо Господне: поступил приказ начальства фактически для всех подразделений скрыться по своим раздевалкам и не выходить из них до особого распоряжения. В курилки центральной части завода ходить было строго-настрого запрещено.       По всему периметру корпусов была расставлена охрана, которая строго блюла, чтобы птица не пролетела, мышь не прошмыгнула, и никакой умник не решил бы, что у него есть особые привелегии шастать по заводу в обход требования руководства.       Образцово-показательно работало только механическое производство — как говорится, отдувались за всех. Для них это было не впервой: стоило по какому случаю приехать губернатору с региональным и местным телевидением, как их цеха вылизывали до блеска, а самих муштровали до посинения, чтобы никакая сволочь случайно не заматерилась при высших чинах. Спецодеждой они, разумеется, были полностью экипированы, а вот остальные подразделения носили её неохотно и не в полной комплектации ввиду неудобной обуви и прочей амуниции. Вот их и просили не показываться на глаза — получить штрафы за подобное нарушение техники безопасности руководству совсем не улыбалось. Сегодня же на этот счёт были приняты совершенно беспрецедентные меры. Может, конечно, были и другие причины, да не все о них знали.       Конечно, вспоминая небезызвестного классика, редкая птица долетит до середины Днепра, и та гигнется. Поев, час поболтав с напарницами, час подремав и час поскучав, неугомонная по своей натуре Леся решила устроить мятеж и отправиться на разведку. Затея пройти через подсобку, которая имела выход в их курилку, с треском провалилась — там стоял знакомый охранник, который тут же сделал недвусмысленный жест, означавший только одно — скройся с глаз и сделай так, чтобы тебя долго искали. Но был и второй дерзкий план: прорваться через цеха механики в окружённую спиреями и розами беседку. Сидение в четырёх стенах раздевалки успело опостылеть, а мятежный дух отчаянно требовал свежего воздуха и приключений на пятую точку. Благо, что их бытовка располагались в корпусе механического производства.       Прошмыгнуть по опустевшим коридорам и одному из цеховых пролётов оказалось на удивление просто. Не веря в свою удачу и по-детски радуясь предгрозовой прохладе, Леся поспешила в большую беседку, которая служила по совместительству курилкой и была заполнена токарями и слесарями, которые гудели, как пчелы в растревоженном улье. Даже Тучка тут был.       Стоило устроиться рядом с одним знакомым мужичком, как в уши полилась информация о комиссии, которая, обойдя основные цеха, теперь разговлялась в недавно отремонтированной столовой.       Состояла она, как минимум, человек из тридцати и была не то чтобы слишком строгой, но въедливой до безобразия: всё покажи, всё объясни, всё запусти и продемонстрируй так, чтобы даже самый несведущий олух отца Денисия понял. У Тучки, который работал за одним из самых дорогих станков, купленном во время последней модернизации завода и на который завод брал много заказов, как на грех, этот самый станок и встал, как вкопанный. Точнее, он бы прекрасно работал, если бы не потребовали сделать то, не знаю что, сами не зная как.       Заметив, что его речь опять прерывается то ли от картавости, то ли от заикания, Леся, подняв глаза, решилась посмотреть на Тучку и с удивлением поймала на себе его внимательный взгляд.       Слишком пристальный.       Слишком изучающий.       Аж под ложечкой засосало, и пришлось тут же снова потупиться.        Говорят, скромность украшает женщину — нужно соответствовать. Тем более, что природная чрезмерная застенчивость была обеими руками «за». Однако это не мешало слушать его рассказ, как оставался до глубокой ночи, чтобы сделать большие заказы на шайбы — на три, пять, семь тысяч экземпляров. Мужики тут же начали подкалывать, что он трендит, так как не бывает таких больших заказов, и, разозлившись, Тучка ушёл. — Правда что ли делал? — тихо спросила Леся у знакомого, стараясь никакими эмоциями не выдать своей заинтересованности. Потом ведь сплетен не оберёшься. Всем известно, что самые заядлые и усердные сплетники это мужики, а вовсе не бабы. Уж у них такие длинные языки, не то что до Киева, до Лас Вегаса доведут. — Кто? Артём? — мужчина взглянул вслед ушедшему. — Конечно делал. А куда ему деваться, если производству нужно и баста?       Артём.       Вот так.       Её Тучку зовут Артём.       Какое-то странное, Богом забытое имя.       С этим ещё свыкнуться нужно.       Хорошо хоть не Тимур.       Кто же интересно его так назвал и в честь кого?       Были и другие размышления, которые волновали гораздо больше: о дефекте речи Тучки. Тьфу ты! Атрёма. Как же привыкнуть? Если это действительно дефект, то почему его мама, родив такого красавца сына, не водила его к логопеду?       У Катюши по малолетству тоже были проблемы с речью, так Леся не угомонилась пока не нашла хорошего логопеда, который поставил дочери все звуки.       До сих пор помнила, как возила малютку по всем поликлиникам города в поисках врача, который займётся четырёхлетней девочкой, а они как нарочно твердили, что этим начинают заниматься с пяти лет. Пока не нашлась Вероника Петровна, которая взялась за дело, и уже через полгода добилась заметных результатов. Ведь материнское сердце болит за своё дитя, от переживаний покоя нет. Так неужели мать Артёма не переживала за него, не сводила к врачу? Или это травма, которую нельзя исправить? Возможно родовая? Вон какой бугай. Небось и родился богатырём. Попробуй вытолкни его из себя в жизнь.       Эти мысли не отпускали, даже когда по окончании рабочего дня, сидя в ожидании трамвая на лавочке, болтала с Пашкой.       Паша был местным выпивающим раздолбаем, которого стоически то ли терпели, то ли специально держали на заводе. Похожий физиономией на Шрека в запое, за что собственно и получил своё прозвище, он всегда пошло шутил и плотоядно улыбался, но при этом был очень добрым, чутким, способным всё понять человеком. С ним можно было говорить обо всём на свете, всегда выслушает, поймёт, пошутит, поддержит.       С любопытством слушая его очередную байку и уже мечтая о том, что скоро попадёт домой, Леся откровенно растерялась, когда над ними нависла высоченная фигура Тучки-Артёма. Он же шёл вообще по другой стороне улицы, и не лень было перейти дорогу с трамвайными путями, чтобы вернуть Шреку занятую ранее сигарету? Опять, как мог, старался не запинаться, внимательно её рассматривал, рассказывая приятелю, что идёт в какой-то частный цех — попросили помочь с оборудованием, разобраться, почему не запускается.       Стараясь не смутиться и не раскраснеться, Леся ответила на его взгляд и была очень довольна тем, что одела свой новый кокетливый сарафан — утреннюю надежду на тепло, которая к вечеру всё же оправдалась и, похоже, произвела дополнительный эффект. Запинался Артём всё сильнее и, в конце-концов, разозлившись, ретировался восвояси. Плевать на дефекты, у него всё равно замечательный голос.