Остывшее сердце

      Соблазняй старательно, чтобы аж пар из ушей и прочей мужской анатомии повалил. Легко сказать, но как это сделать?       Кокетничать Леся не умела от слова «совсем», да и вообще в общении с мужским полом проявляла фантастическую неуклюжесть: смущалась невпопад и могла ляпнуть что-нибудь эдакое, после чего готова была откусить себе язык и краснела ещё больше.       В общем, не барышня, а настоящая катастрофа. При этом, природа словно в насмешку наградила её такой притягательной внешностью, что у того самого мужского пола при виде неё все здравые и не очень мозговые клетки толпой убегали тусоваться ниже пояса и уже оттуда генерировали весьма неоднозначные комплименты.       Вот отсюда и росла не то чтобы нелюбовь, но раздражение и лёгкая неприязнь к мужчинам. А кому понравится выслушивать про то, что «вау, какие у тебя дыньки…» арбузы, персики… и прочая бакалея? И это в лучшем и наиболее вежливом случае! Бывало и похуже. Лесе это определённо не нравилось. Отменно вымораживали особенно наглые типы, которые предлагали секс на одну ночь без обязательств. Ведь у неё вон какой прицеп, а значит серьезные отношения заводить экономически невыгодно, но для здоровья же нужно. Буквально одолжение делали. Наверное, чувствовали себя великими и бескорыстными благодетелями.       В силу природной застенчивости слать их в известном направлении было неловко, но все же приходилось давольно часто. Один Дрюсик никак не мог разобрать вполне доходчиво озвученного направления, но хотя бы был вежлив и не хамил. А в целом, ни более-менее пристойного принца, ни просто достойного мужика в жизни Леси так и не встретилось. Поэтому никакого опыта в соблазнении такого мамонта, как Артём, абсолютно не имелось. Соблазнить обычно пытались её, но чтобы наоборот — это определённо нонсенс.       Известный афоризм гласит, что не родилась ещё та яйцеклетка, которая бы бегала за сперматозоидом, вот и не стоит спорить с природой. Но что делать, если Тучка умеет только подшучивать над ней и весьма усердно глазеть, но никакой особой прыти не проявляет вовсе?       Не самой же звать его на свидание, в самом деле?       Оставалось только усердно давить на самый примитивный инстинкт посредством премило-нескромных нарядов и хлопанья накрашенными ресницами, как заправская кукла. Мужчины любят попроще, не стоит усложнять задачу.       Было забавно наблюдать, как округлились его возмутительно красивые глаза, когда, выходя из трамвая, он внимательно осмотрел её тщательно подобранный наряд. Впечатлился! Аж желваки на скулах заходили. Выплюнул: «Здрасьте», — словно матом обложил и ускакал, как сайгак, в степные дали — на проходную.       Вот и пойми, соблазнился Тучка или психанул пуще прежнего? Впрочем, по поводу соблазнения у Леси тоже имелись большие сомнения. Вызвать у взрослого мужика сексуальное желание — много ума не нужно. Но ведь хочется не только этого. Глупо, конечно, утверждать, что секса с Артёмом не хочется. Но она позарез нуждалась в другом: чтобы он хоть немного влюбился, испытывал к ней хоть немного нежных чувств. Немного, но все же достаточно, чтобы в них согреться и почувствовать себя самой счастливой на земле.       Разве многого она, по сути, хочет?       Нет.        Но ведь никто никогда в неё не влюблялся, и это факт. Всегда только хотели. Тоже факт.       Правда, Лесе доводилось слышать, что любовь мужчины выражается именно через сексуальное желание. Сначала захочет, а потом уже полюбит. И эта любовь будет замешена на сексуальном желании. Но так ли это на самом деле? Не проверишь, не узнаешь. Оставалось рискнуть. Других вариантов в любом случае не было.       Похоже, тема секса и сексуальности была вообще повесткой этого дня. Едва Леся с напарницами успели переодеться, как в раздевалку влетел, потрясая стопкой листов, чем-то взбешённый Павел Григорьевич. Надо же, покраснел, как заправский Сеньор Помидор. Хоть бы постучал для приличия.        — Кто?!       Ну просто риторический вопрос. Действительно, кто?        — Кто, я вас спрашиваю? — изо рта мастера аж слюна полетела от негодования, когда он плюхнулся на не совсем свободный стул. — Кто вас насилует на рабочем месте?! Какие третьи лица?        — Вы! — хмуро разглядывая, как он елозит пятой точкой по её лежавшей на стуле юбке, уведомила Леся. — Регулярно и с особыми извращениями.        — Я не считаюсь, — очки на его носу подлетели на добрый сантиметр. — Я — первое лицо, имею право!        — Что это вообще такое? — вздохнув как над душевнобольным, Тася отобрала у него документ. — Техника безопасности?        — Ага. Расписывайтесь под третьим пунктом на пятой странице, что ознакомлены и претензий не имеете.        — Как это не имею? Очень даже!        — Клеопатра, — уставившись на Лесю особо лютым взглядом, Павел Григорьевич разве что огнем не плевался. — Уёбывай на крестик, пока я тебя лично не выебал!        — Из-за вас уже технику безопасности переписывают, а вы всё никак не уйметесь!       Конечно, можно было и дальше препираться, но, поймав усталый взгляд Вики, пришлось ретироваться в озвученном направлении. Если мастера с утра не на шутку раздрочить, то он весь день будет сношать мозги своим подчинённым без права на обед и перекур.        В общем, не порно, но задорно. И именно Леся, к сожалению, умела всего парой слов разбудить в нём самое экзотическое настроение. Царь зверей в Божьем храме.        По поводу топать на крестик, это он от души, конечно. Клумба в виде Георгиевского креста располагалась ровнёхонько между двух цехов, в одном из которых работал Вася, а во втором — Артём. И идея дергать сорняки в известной позе наверняка впечатлит не их одних. Как пить дать, работа в цехах может затормозиться ввиду интересной панорамы из окон.       Не желая привлекать к себе ненужного внимания, Леся вместе с мешком и перчатками захватила с собой пластиковое ведро, которое, если перевернуть его вверх дном, вполне может заменить собой мобильную скамеечку. Все-таки в планах имеется только соблазнение Артёма, стадо встревоженных слесарей и чепэушников ей вовсе ни к чему.       В общем, утро задалось на славу, настроение было то ещё, а потому несчастные сорняки были истреблены под корень быстрее и изощрённее обычного. Лишь в посаженных по краям плетущихся по земле молодых белых розах пришлось основательно повозиться — всё-таки расцарапать руки в кровь об их шипы не хотелось.       Когда война с несанкционированными зелёными вредителями была выиграна, и настало самое время отдохнуть в на удивление безлюдной курилке, Леся внезапно обнаружила, что покой ей может только сниться.       Всё потому, что стоило ей только присесть и закурить, как перед ней, словно чёртик из табакерки, материализовался Петя. Один из приятелей Артёма, маленький, усатый, с весёлой усмешкой мужичок. Материализовался и сел напротив, задорно интересуясь, как дела, и чуть хитровато прищурившись. Словно этого было мало, справа, загораживая своей мощной фигурой пути отступления, уселся Артём. Выглядело всё так, словно они решили зажать её в тиски. Определённо, это было не к добру.       Растерявшись от такого пристального внимания к своей скромной персоне, Леся была вынуждена отвечать на вопросы Пети о том, как малая в лагере, чем кормят детвору, как отдыхается, что пишет и звонит ли. А то ему тоже скоро внучку туда отправлять — нужно же знать, к чему готовиться. Постепенно вопросы стали более личными и перешли на тему, есть ли у неё ещё дети и замужем ли она? В разводе? Почему? Как давно, где живёт и как справляется одна с этой нелегкой жизнью?       Стараясь ничем не выдать подозрения о сговоре и чинно-гладко отвечая на вопросы разошедшегося не на шутку Пети, Леся заметила, что взгляд у Артёма стал какой-то загадочный. Как у кота Баюна, когда тот жертву себе высматривает.       Неужели нарочно всё это затеял и дружка в свои дела втянул?       Вот интриган!       Сам спросить не мог?       Обязательно нужны посредники?       Точно!       Сваха!       Он определённо отвёл Пете роль свахи, а сам сидит типа не при делах. Святая простота. Просто греет свои холеные уши. Вот затейник, прямо и придраться не к чему. И Петя хорош — не мужик, бабушка на лавочке у плетня вечерком. А у неё от смущения щёки всё больше и больше горят.        — А учитьтся куда дочка планирует идти, когда школу закончит? — продолжал свой допрос с пристрастием Петя, словно вовсе не замечая, что она скоро плавно под стол сползёт, раз по-другому не спрятаться и не скрыться. Ещё бы, как в американских полицейских детективах, фонариком в глаза посветил, чтобы на правдивость проверить.        — Ещё рано об этом думать, но скорее всего, как бабушка, в кулинарный колледж.        — Я, когда в институте на химическом учился, в общаге жил, — весьма неожиданно принялся рассказывать Артём. Словно решил, что допроса достаточно, и она может расслабиться, любуясь как призом его чеканным профилем. — Это было начало девяностых. Забавное время, ребята с этажа ходили ко мне то на рыбок в аквариуме посмотреть, то телевизор.        — А у самих разве не было? — удивилась Леся, хотя волновали её вовсе не бывшие студенты, она сама, наверное, тогда первоклашкой была. Мучительно, до дрожи в животе, волновал пристальный взгляд самого нереального на свете мужчины. И чем внимательнее он впивался глазами в её лицо, тем больше начинал запинаться, глотать окончания слов.        — Ну, понимаешь… Как тебе объяснить?.. — Артём задумчиво нахмурился, отчего ещё заметнее стало волнение, которое он так старательно пытался скрыть. — Я сам особенно не понимал, но для них это было… в новинку. Ну, ты понимаешь… время такое, что телевизоров в студенческой общаге было немного: один на несколько этажей, а чтобы цветной — и того реже. Собирались вечерами, кино вместе смотрели, девчонок звали.       Продолжая рассказывать о годах своей учебы в девяностые, Артём словно нарочно пытался подчеркнуть насколько он старше, насколько они разные, и юность его прошла в другое время нежели её. Он сам словно другой, словно в том времени и остался — оно было дороже, важнее, интереснее, чем нынешнее. Будто старался убедить её в чем-то, но запинался всё больше, злился на себя за это и, наконец, замолчал. Но не ушёл. Они курили молча под насмешливым взглядом Пети, который со своим привычным налетом добродушной ехидцы казался в эти минуты неуместной деталью заводского быта.