Было два часа дня.

Глаза щипало от едкого запаха. Ивон с отвращением зажала нос. - Я что, тоже так вонять буду?! Твин равнодушно пожал плечами, крепко сжимая в руке замотанный в полотенце пузырек с перекисью водорода. - Что ж поделать, придется немного повонять. Ивон фыркнула, но возражать не стала. Другого выхода у нее не было. - А теперь зажмурься и не открывай глаза, пока я не скажу. На плечи ее легла легкая простыня. Ивон сделала глубокий вдох. Когда она откроет глаза, ее мать родная не сможет узнать. От одной мысли об этом у нее кружилась голова. Неужели все действительно так просто? Продолжая наслаждаться своими мыслями, Ивон покорно скорчилась на неудобной кушетке, ожидая холодное пощипывание на коже головы. Но ничего не происходило. - Ну, и чего ты ждешь? Не открывая глаз, Ивон расслышала, как Твин испустил глубокий вздох. - Я хотел убедиться… - В чем? - Ты уверена, что хочешь скрыться вот так? Ивон глянула на Твина через приоткрытое веко. Тот стоял перед ней, не шевелясь, словно приготовившись бежать в любой момент. - Без вопросов. Мы же вроде все обсудили, чувак. Твин покачал головой. На его лице было написано явное сомнение. - Ладно. Как договорились. - Верно. Как договорились. – Ивон кивнула и снова закрыла глаза. Твин еще раз вздохнул и поднес пузырек с перекисью к ее волосам. - Ну, и как результат? - Ну… - Что? - Ну… - Что «ну»? Плохо? - Да нет, но… я же гребаная блондинка. - Ну да. Так и было задумано. Ты – блондинка, и ты теперь живешь у меня на правах двоюродной сестры. Тебя зовут Фиона, и ты… - Завязывай с приколами. - Окей, больше не буду. - Кстати, хорошая работа. Где научился так ворожить с волосами? - Разве я не рассказывал тебе, как моя мать полгода работала в салоне красоты и ежедневно таскала меня туда с собой? - Нет. - Ну, так вот, забудь, это не правда. Просто прочитал инструкцию в Интернете. - Ты просто гениален, Твин. - Спасибо, спасибо за комплимент. Но несет от тебя и правда здорово. - Придется тебе пару недель ночевать в противогазе. - Или тебе свалить на пару недель. - Если ты серьезно, то идти мне некуда, тем более – теперь, когда я стала твоей двоюродной сестрой Фионой. - Послезавтра мать возвращается из командировки, так что здесь я ничем помочь не смогу. Придется тебе поднапрячься и наскрести на другое гнездышко. - С каждым днем проблем мне только прибавляется, как я не посмотрю. - Зато жить становится веселее. - Может быть, тебе и веселее, только мне в таком виде после полуночи на порог лучше не высовываться. Еще примут за какую-нибудь дешевую шлюху… Нет, не надо мне такого счастья. - А ты носи противогаз, тогда не примут. - Отличный совет, док. Засунь себе этот противогаз… На улице царило цветение. Дворы оглашались звонким птичьим пением, в клумбах расцветали ароматные синие цветы. В воздухе витала атмосфера тепла и счастья, словно кто-то распевал на весь город радостную песню. Двери старого кирпичного дома с оглушающим скрипом распахнулись, и за порог выпорхнула девочка с яркими желтыми лентами в волосах. Девочка заливисто смеялась и кружила по двору, словно в вальсе. Ее громкий жизнерадостный смех разливался по всей улице и эхом отдавался от стен. Вокруг было на удивление пусто. Так продолжалось недолго, и вскоре она остановилась и присела на ближайшую скамейку, что была под укрытием зелени огромного дуба. Девочка с волнением поправила ленты в своих длинных черных волосах и приготовилась ждать, то и дело оглядываясь по сторонам, высматривая кого-то среди молодых дубов. За деревьями мелькнул чей-то съежившийся силуэт. Девочка пару раз моргнула, протерла глаза кулачками – силуэт не исчез, но и не приблизился. Недолго думая, она сорвалась с места и побежала ему навстречу, ловко огибая шелестящие листвой осины. - Твин! – крикнула она, едва не сбив с ног мальчика, крепко державшего в руках коробку из-под обуви. – Как здорово, что ты пришел! - Еще бы, - проворчал он. – Я бы удивился, если бы увидел здесь кого-то еще, кроме меня. - Да брось ты ворчать! Одного старого пердуна мне и дома хватает, - девочка невольно бросила взгляд в сторону кирпичного дома. На секунду радость в ее глазах потухла, но потом загорелась с прежней силой. – А ты ведь что-то приготовил мне, да? Что это за коробка? Покажи! - Тише! – Твин прячет коробку за спину, пытаясь защитить ее от рук девочки. – Не тряси ее. Покажу, если ты пообещаешь вести себя тихо. - Ладно-ладно, так и быть. – Девочка теребит ленту в волосах. Ее взгляд снова устремлен на дом с синим козырьком. – Пойдем куда-нибудь? Куда-нибудь подальше… отсюда. Твин кивает, и они удаляются прочь, переходя дорогу на красный свет. Вокруг также нет ни людей, не машин. - Ну, теперь достаточно далеко? Твин бережно прижал обувную коробку к груди, словно там лежало что-то хрупкое. Из нее раздавался тихий скрежет, словно бы чьи-то маленькие коготки царапали по картону. Ивон сверлила коробку немигающим взглядом. - Там ведь что-то живое, да? - Ну, как бы… как бы, да. – Твин нервно откашлялся и важно произнес: - Закрой глаза и протяни руки. Ивон послушно зажмурилась и, хихикая от нетерпения, вытянула вперед тонкие ручки. Твин оглянулся по сторонам, словно проверяя, нет ли рядом лишних глаз, и осторожно вручил ей дрожащую коробку. - Вот, твой подарок. Скрежет когтей стал громче. Ивон приоткрыла один глаз, затем второй и уставилась на коробку, будто в ней был самый лучший в мире подарок на день рождения, какой только может быть. - Вот здорово! Можно открывать? Твин задумался на несколько секунд, правильное ли решение он принимает, но потом горячо закивал. Едва сдерживая восторг, Ивон открыла крышку и заглянула внутрь коробки. - И что… это мне? - Да, тебе. Несколько секунд тишины. Потом Ивон опустила коробку на скамью и бросилась на друга с распростертыми объятиями. - Спасибо тебе! Спасибо большое! Твин ошарашено вытянулся в струнку, не зная, куда девать руки. - За что? Это ведь подарок… - Как это – за что? У меня теперь будет настоящий друг! Самый настоящий друг, он никогда меня не бросит и не предаст! На мгновение Твин разочарованно прикрыл веки. Но потом смягчился и как-то слишком по-взрослому ответил: - Конечно, у тебя будет друг. Он у тебя уже есть. Крышка сама собой накренилась и сползла на землю, а из картонной коробки показалась пара белых пушистых ушек. Твин вырывался из цепких рук подруги и сконфуженно уселся на скамью. Ивон устроилась с другой стороны от коробки, осторожно укачивая ее у себя на коленях. - Как ты ее назовешь? - Не знаю. – Ивон расплылась в улыбке, глядя, как маленький белый котенок беспокойно дергал ушками. – Она такая красивая. Ивон снова взялась за старое. В первый раз это случилось лет пять назад, когда у них катастрофически не хватало денег. Нечем было даже заплатить за жилье. Маленькая Ивон смотрела, как Джинн медленно угасает, а Терренсу тогда еще было на это наплевать. Теперь же он чувствовал жгучее чувство вины за свой эгоизм. Его племянница уже тогда выделялась решительным характером. Отчаяние вынудило ее принять свои меры – тщетные, конечно. Полицейский притащил ее домой с полными карманами украденных из магазина консервов. Девятилетняя девчонка решила сама накормить свою бедную семью, но вместо этого Джинн пришлось извиняться перед раздраженным полицейским – средств на оплату штрафа не было. Ведь им тогда действительно нечего было есть. Терренс знал, что она не оставила эту вредную привычку. Временами в доме появлялись вещи, которых раньше не было. Которые им были не по карману. Впрочем, пресекать это он не собирался. Если воровство было для Ивон чем-то вроде хобби – то так тому и быть. Есть же клептоманы, которые дня прожить без мелкой кражи не смогут. Потеря зрения быстро компенсировалась обостренным слухом. В особенно тихие часы Терренс мог расслышать разговор в доме на другой стороне улицы. Иногда это сильно доставало, но он быстро приспособился к этой «супер» способности – в принципе она была весьма полезна. И в этот раз она была как нельзя кстати. Сначала он расслышал какой-то неясный шум за стеной, в комнате Ивон. Приглушенная какофония из резких прерывистых звуков. Терренс решил, что это не стоит его внимания, но любопытство взяло верх. Напрягая слух, он закрыл глаза (мысленно, конечно) и сосредоточился на звуке. Барабаны. Определенно барабаны. Ударная установка. Но это легко угадать. Для Терренса было своего рода развлечением разгадывать эдакие музыкальные ребусы – разбирать песню на звучание отдельных инструментов. Ударные выделились сразу, будто прочерченная линия пульса в сером мареве. Теперь возьмем задачу посложнее. Терренс напряженно вслушивался в музыку за стеной, старательно распутывая клубок переливистых и низких тонов. Обычно продолжалось это не больше минуты – многолетняя практика наделила его музыкальным чутьем. Вдруг его словно молния поразила. Дернувшись, Терренс широко распахнул незрячие глаза. Слова песни прозвучали так чисто и громко, будто кто-то шептал их прямо в ухо. Это было невозможно. Посреди неясных шумов и истеричного визга электрогитары раздался отчетливый ясный голос. Сначала ему даже показалось, что это лишь слуховая галлюцинация, обман разыгравшегося разума, но потом он понял. Просто он раньше слышал эту песню. Может даже и не раз. Вот только где? Ивон слушала музыку через наушники, причем через хорошие наушники – звук был в меру чистым, без характерного шипения. Эти наушники купить она не могла, взять на время ей было не у кого, остается только один вариант: она их украла. Но больше сейчас Терренса волновал другой вопрос. Где он мог слышать эту песню? Иногда он жалел, что не может обменять идеальный слух на хорошую память. Иногда Ивон путалась в своей памяти. Одни воспоминания говорили ей об одном, другие – о совсем ином. И она не понимала, чему ей верить. Она прекрасно помнила день знакомства с семьей Фиртов. Все такое домашнее, родное и теплое. Бабушка Джина, ее ласковый голос и старый грязный фартук поверх простого платья. Мама, ее сверкающая улыбка. До этого дня она никогда не улыбалась так радостно. И склонившийся над ней парень с задумчивым выражением лица. У него серые глаза, ясные и прозрачные, будто сделанные из стекла. Добро пожаловать в мою жизнь. Или как он там сказал? Это был не Терренс, увы. Тот Терренс умер, вернулся другой. Другое воспоминание размытое и нечеткое. Повсюду крики. Бабушка сидит на расстоянии, но слышно, как она плачет. Терренс замахивается, и принесенная ему трость скрывается где-то в больничном коридоре. Черт бы вас всех побрал! Ненавижу все это! Ненавижу тебя! Убирайся! Его белесые глаза метают молнии. Они больше не такие светлые. Теперь они боли и ярости. Чему мне верить? Ивон рассматривала подарок Твина. Настоящий CD плеер. Где он его только достал? Хотя для него это было проще простого. В плеере крутился второй подарок - старый диск, который уже сто лет валялся без дела у него в шкафу. Странно все это, приступы щедрости одолевали Твина не так уж часто. Ивон проверила корпус на свету. Ни царапинки. Дорогой наверно. Она так и не смогла запомнить, как называется эту группа, но музыка ей определенно нравилась. Было в этих мелодиях что-то неуловимое, заставляющее закрывать глаза и слушать. Глаза ласкал приглушенный желтоватый свет. Спина упиралась во что-то мягкое. Какое-то легкое движение. Волосы. В моих волосах роятся пауки. Не успела эта мысль пробежать по нейронам, как пауки прекратили копошение. Свет стал немного ярче, и вместе с ним сквозь шум в ушах начал пробиваться другой звук. Настойчивый и ритмичный. Барабаны. Почему, черт побери, здесь долбят эти гребаные барабаны?! Терренс поморщился и с усилием открыл глаза. - О, посмотри-ка, кто очнулся. Когда глаза привыкли к свету, Терренс понял, что над ним нависает чье-то лицо. Зеленые глаза сверлили его раздраженным взглядом. В ушибленной голове было пусто. Сосредоточившись на едко-зеленых глазах, Терренс выдавил всего одно слово. - Кто? - Кто ты? – лицо исчезло из вида. – Я не знаю, кто ты. Я думала это у тебя спросить. В этом голосе было столько желчи, но ни капли злости. Барабаны. Прекратите это. - Прекратите… - он закрыл уши ладонями, но это мало помогало. Набат с каждым мгновением становился все тяжелее. - Что прекратить? Ах, это… - Терренс почувствовал легкое покачивание, и затем шум стал намного тише. – Так лучше? Эй, приятель! Звонкий крик выдернул Терренса из забытья. - Как себя чувствуешь? Слышишь меня? - Да. – В ушах звенело, но голос он слышал отчетливо. - Отлично, есть контакт. Какой сегодня день? - Я… я не знаю. Нависшее над ним лицо слегка нахмурилось, вздернутая бровь выдавала раздражение. - Понятно. Слушай, я тебя не знаю, но клянусь, что вижу не в первый раз. - Да?.. И правда, что-то знакомое. Глаза, такие зеленые, будто из них сейчас пальнет лазером. И волосы. Столб темно-рыжих, почти огненных волос, в полнейшем беспорядке. Тот самый день. Самый худший день в жизни. - Так, слушай. Зачем ты вообще пришел сюда? – лицо исчезло из поля видимости, и Терренс не рискнул попытаться встать, проследить за ним. - Отсюда недавно съехали старые жильцы, теперь я вместо них. - А как же… как же Кэтрин? - А, теперь все ясно. Ты ее дружок-одноклассник, верно? Так оно и есть, я тебя вспомнила. Форест, если не ошибаюсь? Ивон сидит одна в закрытой комнате и смотрит на свое отражение в мутной зеркальной глади. Старинное стекло кажется матовым от покоящегося на нем слоя пыли. Из зеркальной комнаты на Ивон смотрит девочка с глубокими тенями под глазами. У девочки озноб, и она старательно это скрывает. Сложенные на коленях руки дрожат. Терренс сегодня ушел рано утром, неизвестно куда. Он всегда уходит по четвергам в дикую рань, ничего не объясняя. Потом возвращается к полудню, бывало, даже приносил деньги. Ивон же проснулась в одиннадцать часов утра с температурой и гудящей головой. Почему-то ей казалось, что это было самое худшее утро в ее жизни. По крайней мере, за прошедший год. Ивон улыбается, вернее, пытается улыбнуться – уголки рта едва приподнимаются и снова падают. Девочка в отражении в ответ сжимает челюсти, и от этого ее вид кажется еще болезненней. В ее глазах читается что-то бессильно-усталое. Ивон хочет отвернуться от зеркала, но чтобы подняться с кресла ей не хватает сил, а шея на любое движение откликается болью. Рядом с зеркалом стоит выцветшая фотография в старой рамке. Ивон знает всех людей на этой фотографии, хотя ни одного из них не видела живым. Дедушка Ричард, бабушка Джина, мама, папа. И Терренс. Ее тогда еще не было на свете. Они все были счастливы. Когда же все изменилось? Может, когда она родилась? Ивон больно дышать. Она глубоко вдыхает и чувствует, как в горле пульсирует колючий сгусток. Бабушка всегда говорила, что это лимфоузлы воспалены. Ивон думала, что их можно будет вырезать, как гланды, но только когда она станет постарше, окрепнет. Но она всегда оказывалась слабее, чем думала. Девочка в отражении хватается за горло и заходится кашлем. Ивон ничего не чувствует, кроме резкой боли. Сквозь туман в голове она слышит щелчки. Часы на стене. Ивон кидает на них мимолетный взгляд и снова отвлекается на кашель. Она даже не запомнила, сколько сейчас времени. Ну и плевать.