Трилистник. Манёвры

      Детей не было дома всего две недели, а Море показалось — месяц. Не то чтобы ей не было чем заняться в их отсутствие: в отличие от той же жёнушки Паркинсона, жизнь Моры не вращалась вокруг мужа и отпрысков. У неё были интересные книги, недавно вышедшие монографии коллег, прочесть которые не хватало времени в школе, была собственная исследовательская работа, из-за учительской нагрузки заброшенная, было планирование научно-популярных лекций на новый учебный год, загадка проклятия — не проклятия на должности преподавателя защиты, которую Море до зуда хотелось решить… это не говоря о беременности, мужниной политике и подготовке себя и дома к переезду свекрови. Если так посмотреть, свободного времени на этих «каникулах» у Моры не было совсем.       Однако — и она начала замечать это лишь в их отсутствие — дети создавали в доме особый уют. Мора ловила себя на том, что скучает по ежедневным занятиям и чаепитиям с Хлоей; по обсуждениям артефакторики с Майклом в ночной мастерской; по осторожному интересу Рея, тянувшегося к знаниям и, казалось, всё ещё к ней самой; по стуку деревянных мечей в тренировочном зале, и взрывам мишеней на заднем дворе, и звонкому смеху, и разговорам… Они ненавязчиво наполняли Мальсибер-холл жизнью. Без них поместье как будто пришло в запустенье.       Когда дети вернулись из Рима, Мора обняла каждого. Рей от удивления едва не отпрянул; Майкл застыл, будто каменный, молча терпя ласку; и только Хлоя нежно обняла её в ответ. Сердце от этого защемило, и Мора отвернулась, пряча глаза.       — Ах, милочка! Никак в тебе проснулись материнские чувства? — подивилась Джемма. Позади неё суетились домовики Мальсибер-холла, растаскивая гору поклажи, перенесённую вторым порталом: чемоданы, сундуки и некоторую мебель, и даже массивный стеклянный короб подозрительных пропорций. Он привлёк внимание и Реджи.       — Мама, ты что, привезла свою оранжерею?       — Разумеется! Кто бы без меня ухаживал за растениями? А ведь среди них много редких лекарственных… Я не доверю их домовикам!       — И куда же нам её ставить, позволь спросить?       — Реджинальд, — строго проговорила Джемма, — ты здесь хозяин — тебе и решать, где выделить матери место под цветочки.       Рей прикрыл рот ладонью, давя смех. Улыбнувшись ему, Джемма требовательно протянула руку — Рей незамедлительно предоставил локоть, и Джемма, опираясь одновременно на трость и внука, убыла в дом.       Чертыхнувшись, Реджи чарами поманил за собой уменьшенную оранжерею и пошёл искать «место под цветочки». Майкл сбежал ещё раньше — зато Хлоя осталась с Морой, и они ещё долго за чаем обсуждали, чему Джемма учила девочку. Потом на улицу снова вышли мальчишки: переодевшиеся, серьёзные, с деревянными мечами в руках. Вскоре и Реджи, расправившись со своими сыновьими обязанностями, присоединился к тренировке Рея и Майкла… и на душе стало спокойно; отчаянно хорошо. До желания раствориться в моменте.       Мора испугалась этого желания. Буркнув что-то про дела, сбежала в кабинет. Там закрылась, забаррикадировалась магией — и, осев на пол, разрыдалась от обиды, страха и злости на себя.       Ей было восемнадцать, когда Оракул сделал предсказание: третий ребёнок принесёт ей смерть. Когда слова прозвучали в древнем зале храма, Мора испугалась — но лишь на мгновение; после взяла себя в руки и поклонилась Оракулу, поблагодарила за знание и покорилась судьбе. Именно так обязана поступать достойная ведьма.       Она пронесла эту покорность через годы, через долгие шестнадцать лет, употребляя отведённое время на изучение магии, передачу знаний о ней следующему поколению волшебников и волшебниц. При этом она сознательно, с истинной когтевранской педантичностью запрещала себе к кому бы то ни было слишком сильно привязываться: ни к чему это, потому что отвлекает от цели. А ещё — приводит к боли; натерпевшись в детстве, Мора не хотела более ни испытывать боль сама, ни подвергать ей других.       И ведь план работал прекрасно… пока знамения не заставили вернуться в Британию; пока Мора не воссоединилась с семьёй, с её возвращением расширившейся и расцветшей. Реджи, Рей, Хлоя, Майкл, даже Ричард и Виктория, которые вскоре появятся на свет… Мора хотела быть с ними. Хотела привести в мир своих младших детей. Хотела подтолкнуть Майкла на путь науки: у него мозг учёного, и Мора готова была поспорить с кем угодно, что мальчишка защитит как минимум одну магистерскую. Хотела помочь Хлое со всем, с чем бы ей ни потребовалась помощь: эта девочка достойна лучшего. Хотела попытаться хотя бы чуть-чуть сблизиться с Реем — если он сам этого захочет, если позволит ей вторжение в его жизнь, из которой Мора так долго отсутствовала. Она хотела не дать Реджи опять вляпаться в Ублюдка и проблемы, а ещё — просто любить супруга и всех их детей.       Впервые Мора настолько отчётливо хотела ещё пожить.       В какой-то момент в кабинет ворвался муж, проломив нагромождённую ею защиту. Мора подавилась рыданиями и напряжённо притихла.       — Что случилось?       Она помотала головой, а слёзы всё наворачивались на глаза.       Покачав головой, Реджи запер дверь покрепче и подошёл. Опустившись на колени, притянул её к себе — уткнутая зарёванным, опухшим лицом в грудь Мальсибера, Мора закусила ткань его мантии в попытке сдержаться, но новый виток истерики смёл её планы, а вместе с ними и остатки самоконтроля и гордости. Реджи молчал, твёрдо прижимал её к себе и гладил по волосам, пока Мора билась в его руках.       Воспоминание об этом инциденте Мора извлекла из своей головы и сохранила в надёжно спрятанном флаконе, себе оставив лишь размытое представление о произошедшем той ночью. У неё не было ни времени, ни права на сантименты.       Она вновь окунулась в дела: в подготовку планов уроков на новый учебный год, переписку с коллегами, занятия с детьми. Все трое пылали азартом — каждый в собственной манере, но так единодушно, что Мора не могла не гадать, что служило тому причиной. Впрочем, она не спрашивала: захотят — сами признаются. Задачей Моры было помочь им дотянуться до знаний, попутно объяснив, где проходит черта, за которую волшебнику не стоит заступать. Дети и не пытались, насколько Мора могла судить: Хлою занимали исключительно целительство, защита и Светлые ритуалы, а мальчишек — стандартная боевая магия, зачарованное оружие и один очень специфический раздел артефакторики.       Об этом их интересе Море поведал, как ни странно, Реджи. На следующий день после возвращения детей ему пришло письмо от Юлия, в котором тот дотошно докладывал Мальсиберу, чем занимались и какую именно литературу читали Рей и Майкл в Музее легионов.       — Аквилы, значит…       — Аквилы, — хмуро подтвердил Реджи, стиснув конверт. — И мне это не нравится.       — Почему? Крайне интересная тема, да и у Рея как раз подходящая кровь, чтобы заниматься её исследованием, — сказала Мора. Глубокая морщина залегла между бровей Реджи.       — Возможно, это безосновательная паранойя. Однако я бы предпочёл, чтобы мой сын не интересовался тем же, что интересно Тому.       — Ты сейчас серьёзно? — скривилась Мора. — Ублюдок запустил свои грязные пальцы во столько разделов магии, что Рею останется интересоваться разве что целительством! Кроме того… уж не считаешь ли ты, что мы с тобой могли проворонить момент, когда Ублюдок начал влиять на нашего сына?       Реджи пристально посмотрел ей в глаза.       — Могли.       Прикусив ноготь, Мора всерьёз задумалась над его предположением.       Что они с Реджи знали о компании, об увлечениях старшего сына? Море были известны его отметки по всем предметам, в каком восторге от него МакГонагалл и Вектор, об успехах Рея в студсовете. Знала она также и о его горячности (после той мерзкой статьи о Море в «Ведьмином досуге» сын, защищая её честь, влез во множество драк), которую зачастую пытался регулировать Майкл — вот одно благотворное влияние на Рея! Вторым, безусловно, являлась Хлоя, отвадившая мальчишку от Розье, Эйвери и им подобных, — Мора была благодарна воспитаннице за одно уже это. Ещё в жизни Рея в некий упущенный Морой момент всё чаще стали мелькать Дэвид Поттер и Рабастан Лестрейндж — не самый очевидный выбор компании, однако вовсе не плохой: Поттер был шебутной, зато с мозгами, а Лестрейндж ярко продемонстрировал собственные цену и ценности в ходе инцидента с Гринграссом. Даже Реджи, узнав, что дети порой сбегают в Годрикову Впадину провести время с этими двумя, не возражал: не забыл Рабастану защиты Криса.       По всему выходило, что компания у Рея правильная — не с политической точки зрения, быть может, а с точки зрения ценностей, которых его друзья придерживались. Маглокровкам и вышвырнутому из рода «предателю» с Ублюдком точно не по пути.       — Могли, — наконец, ответила Мора. — Но не думаю, что проворонили. А аквилами ребёнок наверняка заинтересовался сам после твоей весенней демонстрации под восторги Юлия.       Реджи вздохнул и потёр переносицу.       — Я беспокоюсь, Мора.       Она кивнула: правда понимала. Для Мальсибера Рей: старший сын, наследник, будущее рода — бесконечно важен. Ошибки в его воспитании могут привести Мальсиберов в тот же или даже худший тупик, в коем сейчас находятся многие другие чистокровные семьи. После войны с Гриндевальдом подрастало уже второе поколение тряпок и идиотов, ленивых, безответственных, плевавших на магию и долг перед миром. Не все, конечно, были такими… но устрашающе многие. Оттого и шли за Ублюдком: вот он-то кажется умным и обладающим великой магической силой — мечта для тупорылого стада, в которое вырождались те, кто должен сам вести мир к процветанию.       — Заканчивай уже играть в политику и займись сыном, — от души посоветовала Мора мужу, и он ответил:       — Скоро. Вне зависимости от результатов выборов, после февраля у меня будет больше времени для детей.       Больше они к этой теме не возвращались. Обоим было не до того: у Мальсибера на носу дебаты, а Мору неожиданно вызвали в Хогвартс.       Это насторожило: до начала учебного года оставалось больше двух недель, а первый педсовет по традиции проходил в полдень первого сентября. Одолеваемая смутным беспокойством, Мора отложила дела и к назначенному часу отправилась в школу.       Выйдя из камина в учительской, она с удивлением застала там преподавателей практически в полном составе.       — Мора, а вот и вы! — навстречу новоприбывшему, как всегда, первым подскочил Флитвик. — Только вас и ждали!       — Для чего? — нахмурилась Мора, обводя учительскую цепким взглядом.       Рассевшись в разномастных креслах, профессора оживлённо переговаривались: МакГонагалл, Стебль и старшая целительница Томсон вежливо слушали восторги Кеттлберна о пополнении в стаде гиппогрифов, Слизнорт рассказывал о недавней вечеринке в доме министра завхозу Принглу и Симпсону, преподавателю полётов, очень загорелая и довольная Блейк секретничала с молодой целительницей Помфри, астроном Эмерсон и прорицательница Ваблатски, обычно избегавшие педсоветов, спорили об отношениях Сатурна и Венеры, и даже Бинс парил около стеллажа с расписаниями. За всем этим из кресла у камина с мягкой улыбкой наблюдал Дамблдор.       Флитвик объявил:       — Так как вы, моя дорогая, задержались с нами дольше, чем на год… добро пожаловать на наш традиционный летний междусобойчик!       Вскинув бровь, Мора удивлённо посмотрела на своего бывшего декана, на директора. Оба ей светло улыбнулись.       — Я думала, меня вызвали по делу.       — И вы совершенно правы! — прихватив за запястье, Флитвик потянул её к свободному креслу (тому самому, её любимому, обитому синей в красную клетку шерстяной тканью) и усадил, продолжая увещевать: — Дело крайне серьёзное: мадам Томсон всего раз в год заваривает свой особый чай, к которому у нас сегодня, — Флитвик театрально указал на стол, — традиционный шотландский кекс с миндалём и сухофруктами, который так чудесно удаётся одной из невесток Минервы, чуррос и тарты из Испании, бельгийский шоколад и настоящие парижские эклеры. И всё это необходимо скушать!       — Наша маленькая традиция, — пояснил Дамблдор. — Пока школьные будни нас не завертели, хорошо собраться всем коллективом и обсудить, как прошло лето.       — К слову, Альбус, как Париж? — громко полюбопытствовал Слизнорт. — Я слышал, у тебя там было свидание.       — О-о? — протянули почти в голос Стебль и Блейк. — С кем же?!       — С прекрасным, мои дорогие коллеги. Ах, этот город!..       — Так что, будет у нас новый преподаватель нумерологии? — жадно полюбопытствовал Флитвик, и прочие профессора загалдели, поддерживая его интерес. А вот Мора опять ощутила себя совершенно потерянной.       — Разве Вектор ушёл с должности?       Дамблдор вздохнул и сложил пальцы домиком.       — Секст считает, что всё ещё может её занимать. Однако после проклятия мистера Гринграсса его голос так и не вернулся, несмотря на все усилия целителей Мунго.       — Бедняга! — охнул Кеттлберн, а Флитвик воскликнул:       — Но как же он намерен преподавать?!       — Невербально, я полагаю.       Часть профессоров прыснула. МакГонагалл наградила их суровым взглядом. Хмыкнув и проворчав что-то себе под нос, мадам Томсон занялась чаем.       — Раз уж заговорили о кадрах, — перевела тему Стебль, — Альбус, вы нашли нового профессора защиты?       Флитвик хихикнул.       — Я нашёл!       — Как?!       — Я, кажется, упоминал, что меня пригласили судействовать на дуэльном чемпионате, который в этом году проходил в Брюгге? Как раз там-то я и столкнулся с одним весьма амбициозным джентльменом из Америки…       Чаепитие затянулось на пару часов, в ходе которых все поделились историями с каникул. Так Мора узнала, что у МакГонагалл, оказывается, есть два брата с семьями, а Элфинстоун Урхарт, служивший начальником Отдела правопорядка до Крауча, уже не в первый раз сделал ей предложение; что Слизнорт имеет коттедж в магическом квартале Брайтона по соседству с домом Кассиопеи Блэк и тоже знает все сплетни света; что у Блейк в Испании «очень горячий» любовник-магл, к которому она уезжает каждые каникулы; что дряхлый Эмерсон и чопорная Ваблатски уже сорок лет как женаты; что у Дамблдора день рождения на будущей неделе и все заготовили ему подарки.       Потягивая великолепный чай вприкуску с иноземными сладостями, Мора невольно задумалась о том, что профессора Хогвартса, похоже, окончательно признали её одной из них. Странное, но приятное чувство.       После чая, когда все начали расходиться, Мора поймала Дамблдора.       — Директор, у вас найдётся немного времени?       — Разумеется, Мора, — Дамблдор сделал приглашающий жест, и они вышли из учительской. Вслед им со своих постов у двери заворчали каменные горгульи:       — Разве лето уже кончились, опять настало время серьёзности?       — Так ведь у некоторых в головах всегда зима…       Отойдя подальше от горгулий, Мора остановилась и обратилась к директору:       — Я хочу поговорить о Честере Бёрке. Вам уже известно, какое решение было принято о его будущем?       — Катриона уведомила меня, что более не намерена отпускать младшего внука в Хогвартс, — ответил Дамблдор, устремляя на неё этот свой вроде бы дружелюбный, но вместе с тем пугающе пронзительный взгляд. Мора не стала ходить вокруг да около:       — Вы можете что-то с этим сделать?       — Ах, Мора… Если бы мог, то сделал бы во времена вашей с братом учёбы.       Она поморщилась.       — Тогда вы не были директором.       — Директор Хогвартса не всесилен, — негромко заметил Дамблдор. — Если говорить начистоту, в пятидесятых у меня было куда больше возможностей влиять на что-либо как у Альбуса Дамблдора, чем у школьного профессора трансфигурации и даже директора Хогвартса. Сейчас же… — он устало прикрыл глаза, и в его голосе зазвучала горечь. — Я бы хотел помочь Честеру. Однако, увы, это не в моих силах.       — Понятно, — резко бросила Мора, отворачиваясь. Вовсе не о таком ответе она подспудно мечтала.       Наблюдавший за ней Дамблдор продолжил:       — Я обсуждал эту ситуацию с Абраксасом Малфоем: он тоже следит за нею очень внимательно. Вы знали, что его собственную сестру их отец не отпустил в Хогвартс? И это не единичный пример; а ведь, находясь на домашнем обучении, дети часто недополучают необходимых знаний не только о магии, но и о мире, о его разнообразии, о социальных связях. Абраксас, как и я, считает, что принятие закона об обязательном школьном образовании могло бы исправить ситуацию. Конечно, это предложение достаточно радикально…       — Уж меня-то вам не нужно убеждать в необходимости подобного закона! — запальчиво сказала Мора. Дамблдор улыбнулся.       — Я рад, что наши взгляды совпадают.

***

      Эван Розье лежал в траве, заложив руки за голову и лениво посасывая сладкие цветочки клевера. Погода наконец-то установилась ясная и тёплая, хотя и не настолько, конечно, как на юге Франции, куда отослали его сестру. Впрочем, Эван охотно променял солнце и море на возможность лицезреть, как Антонин Долохов треплет в дуэли Рудольфуса Лестрейнджа. Русский маг колдовал с такой скоростью, что Лестрейнджу оставалось только нырять за препятствия на тренировочной площадке да отсиживаться за щитами. Среди последователей Тёмного Лорда в скорости творения чар Долохову не было равных.       Прижмурившись, Эван скосился на Беллу. Курсируя по краю площадки, она жадно ловила каждый взмах палочек, тихо проговаривала формулы применённых чар. Неподалёку от неё нестройной группкой мялись прочие студенты этого «летнего курса»: Эйвери и Яксли, Селвин и Джагсон, брат и сестра Кэрроу, Крэбб и Гойл, а также совсем ещё мелкие Роули и МакЛайрд, наблюдавшие за дуэлью широко распахнутыми, тупо-восторженными глазами. Эван чуял их растерянность, их восхищение и непонимание, как вообще можно двигаться так быстро, так быстро накладывать чары. Смешные идиоты! Эван верил, что однажды станет быстрее Руди, быстрее Беллы и, возможно, даже сравняется с Долоховым. Он закрывал глаза и видел, как убивает мракоборцев. Ему для этого даже не нужно было заглядывать в будущее.       От приятных картин его оторвало прикосновение, но не реальное, а в голове. Волна жара обдала тело — распахнув глаза, Эван вскочил с земли.       — Милорд!..       — Мечтаешь, Эван? — мягко спросил Тёмный Лорд, останавливаясь рядом. В тот тёплый день он был закутан в тяжёлый чёрный плащ, ниспадавший с его широких плеч подобно водопаду, срывающемуся со скалы в ночи. Эван склонил голову к плечу, неосознанно тянясь к этой метафоре: уж больно ярко она встала в мозгу, будто вложенная туда предвидением.       Его вновь отвлекло прикосновение, на сей раз реальное: холодных пальцев к щеке.       — Разве разумно не отвечать Тёмному Лорду?       — Нет, милорд, простите. В вашем присутствии образы в моей голове… мой дар сияет ярче.       — Что ты видишь?       Вдохновлённый вопросом, Эван уставился в омут бархатных глаз Тёмного Лорда, отливающих голодным багрянцем. Его ледяные пальцы всё ещё были на щеке Эвана — и он неосознанно коснулся их своими тёплыми, ловя расплывчатый образ. Прошёлся языком по пересохшим губам.       — Я вижу белые маски, милорд. Много масок. И все они склонены перед вами.       — Что ещё?       — Кладбище. Я слышу крики. Перед вами — круг теней, но в нём пробелы. Беллатриса… — Эван сглотнул, горечь и холодное онемение на языке твердили: «Безумна… безумна…» — Она не в Круге, но рвётся в него всей душой. Как и я.       — Хорошая попытка, — улыбнулся Тёмный Лорд, и его рука соскользнула со щеки Эвана, оставив незабываемый след. — Но ты ещё мал. В Круге место совершеннолетним магам, вольным распоряжаться собой.       — Я волен! — горячо возразил Эван. — Мой отец не посмеет отказать, если вы окажете честь пригласить меня в Круг!       «Он не посмеет, этот мелочный, недостойный, слабый!..»       Тёмный Лорд засмеялся: тихо, тревожаще, будто зашипела змея.       — Я вижу, ты невысокого мнения об отце… Что ж, Монтгомери никогда не был ни вернейшим, ни полезнейшим из моих соратников. Даже его сестра лучше послужила делу, — Тёмный Лорд отнял взгляд от Эвана, обращая на Беллатрису.       Ревность вскипела в груди, как яд в котле на слишком сильном пламени. Эван порывисто бросил:       — Белла всего лишь женщина, инкубатор для потомства Лестрейнджа! Она никогда не сможет…       — Чего, Эван?       Он осёкся: сам не знал. Чувствовал, что должен нечто сделать для Тёмного Лорда (и желание это зудело под кожей, превращаясь в болезненное наваждение), но понятия не имел, что именно. Однако милорд не любил оставленные без ответа вопросы, и Эван не придумал ничего лучше, чем просто, как-то по-детски сказать:       — Быть полностью вашим.       — А ты сможешь?       Бархатный взгляд вернулся к нему, рождая рой мурашек на загривке. Внезапный холод сковал тело.       — Посмотри внимательней, Эван. Что ты в будущем сделаешь для лорда Волан-де-Морта?       Сглотнув горькую вязкую слюну, Эван закрыл глаза и попытался вызвать образы будущего — словно насмехаясь, они отказались являться. Мелькнула мысль о том, что стоит признаться Тёмному Лорду: дар предвидения капризен, ненадёжен, а управлять им нереально — это дар управляет волшебником, плавит мозг, постепенно отрезает связь с реальностью. Поэтому Эван годами подавлял его и сестру заставлял.       Однако в последние месяцы магия в его крови бурлила сильнее, и чтобы не сойти с ума в бесплодных попытках её подавить, Эван был вынужден позволять видениям течь сквозь себя. В большинство дней они были мимолётными, мутными, не задерживающимися в разуме дольше, чем на миг; и всё же порою видения являлись столь мощными и яркими, что он не способен был осознать их, не нарисовав.       — Какая жалость, — вздохнул Тёмный Лорд.       Залившись краской, Эван уставился себе под ноги.       — Простите, милорд. Мой дар… — забормотал он, но был перебит хлопком: явился эльф с сообщением, что к милорду гость, и он просит переговорить приватно.       — Приватно, вот как? — в голосе Тёмного Лорда вновь зазвучал интерес, больше не обращённый на Эвана. Маг сделал несколько шагов в сторону трансгрессионной площадки, но напоследок обернулся: — К слову, Эван… как думаешь, твоя сестра видит больше? — и он, улыбнувшись, ушёл, не дожидаясь ответа уязвлённого юноши.       На миг Эван пожелал, чтобы Лис сдохла. Эта дура не могла знать больше, чем он! Не могла быть полезнее Тёмному Лорду, чем!..       И вдруг его ударил образ: Тёмный Лорд на краю трансгрессионной площадки говорит с просителем — мужчиной с залысиной, пивным брюхом и покрасневшими, опухшими от слёз глазами. На языке у просителя вертится слово «МЕСТЬ».

***

      В день дебатов Мора сама выгнала детей в Годрикову Впадину: Рей уж слишком заинтересованно вызнавал подробности.       — Найди себе занятие получше этой пакости! — посоветовала Мора сыну и за руку подвела к камину.       Прежде чем исчезнуть в пламени, ребёнок обиженно зыркнул на неё; его младший брат в животе Моры (будто в солидарность с Реем!) выбрал как раз этот момент, чтобы её пнуть. Потерев лоб, Мора спровадила и Майкла с Хлоей, после чего направилась в кабинет мужа, где тот засел в компании дружков.       Стоило ей войти, Трэверс спрятал что-то за спину, а Паркинсон с секундной задержкой взмахнул палочкой, испаряя спрятанное.       — Дети ушли, — сообщила Мора, принципиально глядя только на мужа. — Твоя мать тоже: сказала, что политика ей не интересна и она поедет обедать к Голдштейнам.       — Великолепно, — отрешённо бросил Реджи, а Трэверс заявил:       — Вообще всё пройдёт великолепно, я уверен!       — О, ну раз сам главный политический эксперт нашей партии уверен… — съязвила Мора. Скорчив рожу, Трэверс обратился к Паркинсону:       — Напомни-ка мне, когда мы приняли её в нашу партию?       — Когда бы ни приняли — всё хорошо, — отозвался Паркинсон, покручивая на пальце родовое кольцо. — Реджи, хочешь ещё раз пройтись по плану?       — Нет, не хочу. Мы прогоняли уже столько раз, что лучше не станет.       Паркинсон кивнул, с пониманием глядя на друга.       — В таком случае, полагаю, мне и Тони стоит откланяться. Будем ждать от вас новостей.       — И воспоминаний для просмотра! — добавил Трэверс, глаза которого лихорадочно блестели. Сперва Мора подумала, что этот дегенерат, как обычно, с утра накатил… но, присмотревшись, осознала: тоже переживает. А по обычному его поведению и не скажешь, что Трэверс способен на настолько чистую, тёплую эмоцию.       Стоило им выйти, Реджи позволил гордо расправленным плечами опуститься и устало потёр переносицу. Нахмурившись, Мора твёрдо сказала:       — Это всего лишь спор с зелёным мальчишкой. Нет причин волноваться.       — После жизни с тобой — определённо, — Реджи дёрнул уголком губ, обозначая, что шутит. Мора, впрочем, ответила на его фразу серьёзно:       — Вот именно. Порой тебе удаётся переспорить даже меня — какой-то там Шафик станет для тебя лёгкой закуской.       — Обожаю, когда ты пытаешься кого-то приободрить, — теперь уже Реджи полноценно улыбнулся. Заворчав, Мора принялась разглаживать складки на его мантии. Реджи безотрывно следил за каждым её движением. — Мора?       — Что?       — Что бы сегодня ни произошло… я бы не хотел, чтобы ты разочаровалась во мне.       — Ты сейчас серьёзно? — Мора отстранилась и запрокинула голову, перехватывая его взгляд. Реджи упрямо кивнул, а смотрел при этом так, словно от её ответа зависело очень многое. — Моргана, каким же ты иногда бываешь дураком… Даже если ты с треском провалишься на этих драккловых дебатах, даже если тебя разнесут в газетах, а Эссекс не выберет тебя своим представителем в парламенте — лично мне всё это не важно.       Ей стоило, наверное, добавить что-нибудь нежное, но Мора не нашла в себе ни смелости, ни подходящих слов. Реджи, к счастью, всё понял без них и аккуратно обнял её, стараясь не давить на живот. Уткнувшись носом в его грудь напротив сердца, Мора воспользовалась моментом, чтобы зацепить булавку от сглаза.       Пусть время было к полудню, Мальсиберы трансгрессировали в Колчестер без обеда: в соответствии с одной из бесчисленных эссекских традиций перед дебатами участники и их супруги обедали вместе, за одним столом, в окружении публики. Насколько Мора понимала, задумка была в том, чтобы кандидаты продемонстрировали свои способности к ведению учтивого диалога с оппонентами в менее формальной обстановке. На деле же действо, если верить Реджи и Паркинсону, часто превращалось в ещё один раунд прений, только притворно-дружелюбный и с участием жён.       И традиционный обед кандидатов, и сами дебаты проходили в «Под крылом гиппогрифа» — самом известном колчестерском пабе. Почему-то в этом краю все дела делались, не отходя далеко от крана с пивом.       К приходу Мальсиберов в пабе уже стоял шум. В просторный зал, хаотично заставленный мебелью, набились волшебники и волшебницы со всего Эссекса: ремесленники и торговцы, домохозяйки и министерские сотрудники, зельевары, рыбаки, фермеры и даже ведьмы с болот, редко покидавшие свои затерявшиеся среди топей коттеджи. Были здесь и журналисты (Мора мельком удивилась, не заметив Изольду Фоули), и некоторое количество интересующихся политикой волшебников из других регионов, и даже пара сотрудников Отдела правопорядка при исполнении. Все эти люди пока, до официального начала действа, были заняты своими делами и разговорами — и каждый с интересом поглядывал на Шафиков.       Те стояли у знаменитой стены с именами. Уолтер Шафик держал на руках мальчишку лет четырёх и что-то объяснял, водя пальцем по высеченным буквам; мальчик тянулся ладошкой к деревянной панели и то и дело перебивал отца вопросами. Рядом с ними присела на корточки красавица-жена Шафика, и одна из дочерей горячо шептала ей что-то на ухо. Ещё две девочки хихикали и играли в «ладушки». Была здесь даже вдова бывшего главы семейства, ещё не снявшая траура по безвременно почившему меньше года назад супругу, — поседевшая от горя дама, с растроганной улыбкой наблюдавшая за внучками.       От этой картины Мора прикусила губу, а Реджи тихо цыкнул: гадал, небось, не стоило ли и ему притащить детей и мать для демонстрации публике «счастливой семьи». Вряд ли бы, конечно, эстет Паркинсон позволил ему настолько вульгарный ход…       Предложив ей руку, Реджи повёл Мору через зал. Заметив их, собравшиеся загудели громче: кто-то неприязненно, кто-то одобрительно. Сбоку вспыхнула колдокамера, и Мора отвернулась, часто моргая, — ровно чтобы ей в лицо энергично помахали рукой.       — Добрый день, Мора!       — Миранда?.. Здравствуйте, — Мора удивлённо уставилась на профессора магловедения. — А вы здесь как оказались?       — О, видите ли, мы с Поппи… Поппи, где ты? — младшая школьная целительница придвинулась ближе, чтобы тоже поздороваться с Морой и притормозившим Реджи. — Так вот, мы пришли поддержать вас и вашего супруга, — Блейк улыбнулась Мальсиберам, а Помфри явно в шутку уточнила:       — Может быть, есть конкретные вопросы, которые вы хотели бы услышать из зала?       — Что вы, ничего подобного, — любезно отозвался Реджи. — Благодарю вас за поддержку, дамы. А сейчас извините, нам пора.       — Удачи! — хором пожелали Блейк и Помфри и вернулись за свой столик.       На хогвартский персонал многие обернулись, зашушукались. Реджи проводил Блейк и Помфри странным взглядом, но ничего не сказал: слишком много ушей было навострено в их сторону, — и продолжил путь через толпу, пожимая желающим руки. А вот Мора задумалась: её ли разговор с Дамблдором являлся причиной появления здесь Блейк и Помфри? Уже пару раз директор прощупывал договороспособность Реджи, теперь вот вызнал позицию Моры по живейше его беспокоящему законопроекту… и счёл результаты достаточно благоприятными, чтобы прилюдно выказать Мальсиберам поддержку, прислав Блейк и Помфри? Ведь всем в стране известно: каждый сотрудник Хогвартса в той или иной мере транслирует мнения Дамблдора.       А ведь Мора так замечательно вписалась в этот коллектив. Или её вписали?..       — Так приятно снова вас видеть, миссис Мальсибер!       Передёрнув плечами, Мора воззрилась на жену Шафика. Пока она задумалась, Реджи успел довести её до этой семейки и уже учтиво приветствовал оппонента.       — Взаимно, миссис Шафик, — уронила Мора, у которой мысли о политических играх директора и своём в них участии отбили желание любезничать. Но люди вокруг неприкрыто пялились на них — во имя соблюдения приличий Мора заставила себя сделать шажочек навстречу жене Шафика, чтобы вежливо с ней расцеловаться.       В тот же момент жена Шафика протянула руку для пожатия.       — При прошлой нашей встрече я заметила, что вы не любите поцелуев, — с улыбкой сказала она.       — Действительно, — согласилась Мора, удивлённая и настороженная внезапной наблюдательностью дамочки, которую по первому впечатлению записала в ту же категорию, что и жену Паркинсона: лёгких, улыбчивых, не особенно умных женщин, собственные недостатки предпочитающих компенсировать красотой и умением завлечь мужчин, а не работой над собой. Однако же рукопожатие у миссис Шафик было сильное, а взгляд — Мора только теперь заметила — внимательный и ясный, выдававший наличие ума. Неожиданно… но любопытно.       Впрочем, продолжить исследование её ума не получилось. После обмена парой дежурных фраз жена Шафика принялась знакомить Мору с матерью мужа и своими тремя дочерьми: старшей, почти первокурсницей, и близняшками лет восьми. А вот Реджи был занят Шафиком: тот представлял ему ребёнка на своих руках.       — Бенджамин, наша гордость, — Шафик перехватил ладошку сына, так и тянувшегося к вырезанным на стене именам, и поцеловал крохотные пальчики. — Бенджи, поздороваешься?       — Добрый день, мистер Мальсибер! Как ваши дела? — пропел мальчишка, почти не скартавив, и протянул Реджи ручонку. Из толпы донеслись умильные охи, а вдова Шафик промокнула уголки глаз платком:       — Он растёт таким джентльменом… Ах, видел бы мой супруг!       — Я уверена, матушка, что он наблюдает за нами с Той стороны, — мягко коснувшись её локтя, сказала жена Шафика. — По крайней мере, я очень хочу верить, что ушедшие помнят о нас и приходят порою проверить, как мы живём. А вы как считаете, миссис Мальсибер?       — Не верила бы в такое, не запирала б детей в доме в Йоль, — серьёзно заметила Мора. Судя по последовавшей паузе, она сказала что-то не то. — Я имею в виду…       — У вас тоже есть дети? — перебил её Бенджи. — А сколько?       — Пока что трое, — ответила Мора и бросила на Реджи красноречивый взгляд. Вняв её немой просьбе, муж перевёл тему:       — У вас очень красивые дочери.       — Уж не присматриваете ли вы невесту своему сыну, Мальсибер? — засмеялся Шафик.       — Мерлин меня упаси от такой глупости, — хмыкнул Реджи, а жена Шафика шутливо покачала головой:       — Как жаль! Я слышала, ваш Рейнальд — весьма очаровательный и способный юноша… Отчего же вы не привели его сегодня? Я так надеялась познакомить его с Каролиной, — она приобняла старшую дочь. — В сентябре она поедет в Хогвартс впервые и очень волнуется.       — Ма-ам, ну перестань!.. — засмущалась Каролина, пряча порозовевшее лицо в ладонях. Близняшки захихикали, и их маленький брат подхватил.       — Уверен, Рейнальд будет рад помочь вашей дочери освоиться в школе, — дипломатично ответил Реджи. — Мы можем познакомить их на вокзале первого сентября.       — О, это так мило с вашей стороны! — расцвела улыбкой жена Шафика, и муж приобнял её и пожурил:       — Одри, милая, не обременяй человека обязательствами, которые, вероятно, будут ему в тягость. Всё же после сегодняшнего…       — А я уверена, что ваши дебаты пройдут в лучших традициях Эссекса и не помешают нашим семьям остаться добрыми соседями, — заявила Одри с не увядшей улыбкой. Те из публики, кто следил за разговором, одобрительно загудели.       — Вот это по-нашему, миссис! — довольно крякнул Арчи Спэвин, хозяин трактира. По торжественному случаю Спэвин нацепил потрёпанную парадную мантию, смотревшуюся на нём, как шляпа на гусе. — Нехорошо это, когда из-за политики соседи ссорятся.       — А ещё я слышал, что ссоры вредят пищеварению, — протянул Шафик, и старый трактирщик хрипло засмеялся, обнажая неровные пожелтевшие зубы:       — От меня вы это и слышали, когда мальчишкой по кухне тут помогали!       — Всё верно, мистер Спэвин, — Шафик подмигнул ему. — Так что у нас сегодня на обед?       Пока Спэвин расписывал, Шафик поцеловал сына в лоб и передал бабушке (прижавшись к ней, мальчик немедленно спросил, указывая на Реджи: «Почему у мистера такое серьёзное лицо?»), по очереди обнял дочек, и вдова увела внуков из паба. Оставалось гадать: то ли они свою роль в спектакле выполнили, дальнейшее их присутствие не требовалось, то ли Шафик искренне хотел оградить детей от грязи политики.       По приглашению Спэвина Мальсиберы и Шафики заняли места напротив друг друга за прямоугольным столом, убранным торжественной скатертью из выбеленного льна; она была расшита рунами, замаскированными под переплетение виноградных лоз. Центр стола занимало большое бронзовое блюдо с сезонными фруктами, обрамлённое пышным венком из маков, васильков и маргариток. Такие же цветы украшали традиционные для этого паба подсвечники в форме птичьих лап, сжимавшие длинные белые свечи. Под потолком, лениво гоняя воздух, шелестело перьями огромное крыло.       Зычным окликом Спэвин призвал всех к тишине, и собравшиеся поспешили рассесться. По хлопку хозяина трактира перед всеми появились кубки со сливовым вином.       — Ну, гости дорогие, за дружеский стол! Преломим хлеб, как добрые соседи, а после насладимся трёпкой, что Мальсибер и Шафик зададут друг другу!       — За дружеский стол! — со смехом подхватили десятки голосов, и зазвенели кубки. Мора чокнулась со всеми, но лишь пригубила вино и отставила бокал.       На столах появились закуски: суп из моркови и пастернака, заливные угри, маринованные мидии и свежие моллюски с побережья, над блюдом с которыми едва приметно сиял купол охлаждающих чар. За ними последовали основные блюда: ростбиф с зеленью, фаршированные шалфеем каплуны, пироги из говядины и устриц, пюре из репы и картофеля, ещё дымящийся, только-только из печи хлеб и свежее масло… В «Под крылом» всегда готовили недурно, а тут повара расстарались так, что какое-то время в зале только и слышно было, что стук ложек-вилок по тарелкам, чмоканье и присёрбывание. Даже в Море от ароматов проснулся зверский голод. В отличие от неё, Реджи почти не ел и рассеянно рассматривал то блюда перед собой, то публику за соседними столами, то Шафиков.       Мора тоже не могла перестать коситься на них, как косятся на заметки в чужом дневнике, зачем-то раскрытом на публике: когда любопытство и стыд борются в душе, осознание неуместности интереса осаживает, а взгляд всё равно, как приманенный, тянется к словам на страницах. Шафики оба были ровесниками Моры, но казались моложе — это улыбки и смех, наверное, создавали иллюзию юности, лёгкости. На их фоне Мальсиберы наверняка выглядели воплощением худшего стереотипа о чистокровных с холодными лицами и пустотой в сердцах.       Постепенно за их столом завязалась беседа. Её преимущественно вела миссис Шафик: расспрашивала Спэвина об истории паба и нахваливала еду, перемигивалась и шутила с мужем, заводила с Морой разговоры о детях. Особенно её интересовала атмосфера в Хогвартсе, нынешние отношения внутри и между факультетами, на один из которых менее чем через месяц поступит её старший ребёнок. Её вопросы были простыми и искренними — и Мора, ловя себя на этом лишь постфактум, отвечала на них не как профессор, но как мать. И вдруг Одри Шафик показалась ей ближе, понятнее, чем кто-либо другой за столом.       Остальные были мужчинами. Ни один из них не вынашивал человеческое существо у себя под сердцем.       Эта мысль, для Моры откровенно странная (в отличие от бабушки Белвины, она никогда не классифицировала людей по принципу способности к деторождению), с тихой неотвратимостью принесла сравнение. Ведь Мора была женщиной, и Одри Шафик была женщиной; ведь Мора только сейчас вынашивала своего второго ребёнка, а Одри выносила четверых, и все они казались с нею близкими; ведь Мора с супругом прилюдно старались лишний раз не касаться друг друга, а Одри и Уолтер Шафики были так очевидно влюблены.       Бабушка Белвина учила Мору: брак — это союз, любовь в нём вовсе не нужна. Тётка Катриона твердила: брак ограничивает женщину, не позволяет ей раскрыть весь свой потенциал. И вот Шафики: женатая пара, явно счастливая, явно влюблённая — а Одри определённо не подавлена. Уолтер позволяет ей направлять беседу, позволяет супруге сиять — и откровенно этим наслаждается. Разве Одри не раскрывается? Разве муж не помогает ей в этом?       Мора посмотрела на собственного мужа. Чтобы быть собой, она сбежала от него, от своих обязанностей жены и матери. Решила, что, раз уже всё равно долго не проживёт, нечего растрачивать годы на лелеянье связей, из-за которых умирать будет больнее. Но почему-то теперь, когда жить осталось чуть больше года, в голову и сердце стали лезть непрошеные сожаления.       Что если бы она была иной? Если бы смогла переломить свой мерзкий характер, результат воспитания, ради Реджи и Рея десятилетие назад? Ведь тогда в Риме она искренне влюбилась в Мальсибера, и рождение сына, их сына, стало для Моры счастливейшим моментом в жизни. Она любила их обоих — и отказалась учиться эту любовь проявлять; ругалась с Джеммой, в своей едкой манере, но от чистого сердца пытавшейся её научить, раз уж прочие старшие женщины в жизни Моры не привили ей такого полезного навыка. А если бы она научилась… что тогда?       Она вздрогнула всем телом и запретила себе представлять. Не помогало то, что сидевшая напротив женщина жила той самой жизнью, которую не позволила себе иметь Мора.       — Ну что, пора, как вы думаете?       — Пора, — ответил Спэвину Шафик, вопросительно глядя на Мальсибера. Тот отставил бокал с почти не тронутым элем.       — Пора.       На подрагивающих ногах Мора поднялась из-за стола. Тяжесть в животе — её младший сын, Ричард, — вдруг стала неподъёмной. Море вновь, как в день возвращения детей из Рима, отчаянно захотелось плакать.       Потусторонний холод пронзил её тело. По спине пробежали мурашки.       — Мора? — с полувопросом окликнул Реджи. Не дождавшись реакции, взял её за руку — его тёплое прикосновение разбило наваждение, и Мора с благодарностью сжала его пальцы, но ничего не сказала: Одри Шафик наблюдала за ними.       Тем временем Спэвин взялся за палочку — по её мановениям все столы в зале исчезли, а стулья прямо с сидевшими на них гостями развернулись в направлении стены с именами, обставляя перед ней свободное пространство. Два удобных кресла возникли сбоку: Реджи проводил до одного из них Мору, а в соседнее опустилась Одри. Наклонившись, Шафик жарко поцеловал жену — от барной стойки в дальнем конце зала донёсся развесёлый свист. Мора и Реджи переглянулись; она вновь сжала на миг его пальцы, он в ответ скупо улыбнулся и вслед за Шафиком прошествовал на центр освобождённого пространства.       — Вы хорошо себя чувствуете? — наклонившись к ней, тихо спросила Одри. Мора поморщилась:       — Насколько может женщина на моём сроке.       — Вам уже совсем скоро рожать, ведь так?       — Через две — две с половиной недели.       — Мои наилучшие пожелания, — Одри участливо ей улыбнулась. — По опыту могу сказать, что во второй раз это несколько легче.       — У вас же вторыми были близняшки?       — Да, но я хотя бы знала, к чему быть готовой. И их отец очень поддерживал меня в процессе.       — О, — только и смогла выдавить Мора и поспешила перенести внимание на супруга. От мысли о том, что мужчина мог присутствовать при родах, ей стало некомфортно: как если бы тётка застала её плачущей над неудавшимся артефактом. Благо, Трэверс уже запасся ящиком огневиски, и Море в решающий момент не придётся беспокоиться, что Реджи может увидеть её такой.       Сосредоточенный, Мальсибер встал по правую руку от Спэвина, а Шафик занял место по левую. Большая часть свечей в зале притухла; журналисты зачаровали самопишущие перья, и те выжидательно зависли над развёрнутыми пергаментами; зрители замерли в предвкушении. Запретив себе думать о чём-либо ином, Мора обратилась в слух.       — Ну что, дамы и господа, тише в зале, уши навострили! — бодро начал Спэвин. — Вы все меня знаете, я могу говорить о-ой как долго…       — Знаем! Знаем! — подтвердили с задних рядов. Спэвин ухмыльнулся.       — Но сегодня не мой черёд вещать, а вот этих двух достойных джентльменов, пожелавших представлять нас с вами в парламенте. И скоро я дам слово им — только сперва напомню о правилах, — он сделал паузу, проверяя, что все слушают. — Каждый кандидат сперва скажет вступительное слово, а под занавес их жёны скажут заключительное. Между этим я задам кандидатам вопросы из тех, что мне загодя прислали. Все мы здесь земляки, соседи, так что дебаты будем вести по-свойски. Говорите с места, коли захочется, — но без хамства. А если кто оскорблениями кидаться начнёт или кричать не по теме, я мигом про манеры напомню, — Спэвин погрозил зрителям своей короткой узловатой палочкой, как профессор мог бы погрозить проказливым ученикам. — И никаких дуэлей, никаких чар ни в кандидатов, ни в их жён, ни в соседа рядом. Мы тут мозгами меряемся, а не палочками!       Порывшись в кармане своей потрёпанной парадной мантии, Спэвин вынул потемневший от времени сикль.       — Сейчас решим, кто будет говорить первым. Мистер Мальсибер, вы старше Шафика — вы и выбирайте, — дождавшись кивка, Спэвин подбросил монету, и Реджи ожидаемо произнёс:       — Орёл.       Выпала решка.       — Мистер Шафик, вам начинать, — сказал Спэвин, наколдовал кафедру и облокотился на неё, потирая больное бедро. Шафик же сделал пару шагов вперёд.       — Благодарю, мистер Спэвин. Также я хотел бы выразить благодарность всем собравшимся здесь сегодня! В который раз убеждаюсь, что сила Эссекса — в жителях, искренне любящих свою землю, ратующих за её процветание и не щадящих сил для его достижения. Вот даже сегодня: вместо того, чтобы насладиться столь славным летним днём где-нибудь на природе, мы все собрались в тёмном пабе, чтобы решить судьбу нашего графства… Впрочем, в качестве награды нас ждёт лучшее на всём острове пиво.       Его заявление вызвало одобрительный гул, а волшебник у барной стойки поднял кружку и крикнул:       — Ваше здоровье, Шафик!       Шафик изобразил, что салютует ему в ответ, и продолжил:       — Это, конечно, шутка. Даже если бы по окончании этих дебатов нас не ждало отменное пиво, мы всё равно собрались бы, ведь речь сегодня пойдёт о будущем — не только нашем с вами, но и, что важнее, наших детей. Каким мы сделаем мир, в котором им предстоит жить? Мой отец, видевший войну с Гриндевальдом, на протяжении тридцати лет работал над тем, чтобы построить для моего поколения более безопасный мир, чем тот, в котором вырос он сам. После его кончины… — чистый звучный голос Шафика дрогнул, — я всё чаще стал задумываться, какой мир оставлю собственным дочерям и сыну. Мой отец помог сделать его безопаснее — я же хочу вернуть ему процветание. Наша экономика до сих пор не оправилась от ударов, нанесённых Гриндевальдом. Я хочу исправить это. В этом мне поможет незаменимый опыт управления нашим семейным текстильным бизнесом. С тех пор, как я возглавил его четыре года назад, он значительно ускорил темпы развития — мои присутствующие здесь коллеги с мануфактуры не дадут соврать.       — Не дадим! Он не врёт! Ваше здоровье, Шафик! —  закричали и зааплодировали в зале.       — Тихо, тихо! — гаркнул Спэвин, сыпля из палочки искрами, и толпа унялась. Шафик скромно сказал:       — Будущее уже на пороге, друзья. Я мечтаю, чтобы каждый волшебник Эссекса вошёл в него в достатке, с высоко поднятой головой.       Его поддержали щедрыми аплодисментами, которые смолкли, стоило вперёд выйти Реджи.       — Добрые жители Эссекса, — начал он, и Мора невольно вытянулась в струнку, — я предстал сегодня перед вами не ради удовольствия и славы, и шуток у меня для вас нет. Мне сложно найти повод пошутить, когда проблемы в стране множатся, будто снежный ком: когда экономика на спаде, магическое знание увядает, а в обществе зреет разлад. Я долгое время жил надеждой на действующую власть — и год за годом наблюдал её бездействие. Мне надоело. Как и у многих из вас, у меня есть дети. Я хочу, чтобы они жили в мире, где труд ценится, знание уважается, а община и традиции служат опорой для каждого волшебника и волшебницы.       — Какие традиции, а? Верховенства чистокровных?! — рявкнула раскрасневшаяся ведьма в полосатом платье магловского фасона.       — Мисс Донован, а ну не перебивайте! — одёрнул её Спэвин. — Ещё раз так влезете — наложу Силенцио! Продолжайте, мистер Мальсибер.       — Мисс Донован затронула важную проблему, — Реджи старался говорить ровно, но Мора уловила его сдержанное раздражение. — Всё же странно выходит: стоит магу вроде меня завести речь о традициях, многим за этим почему-то мнятся лозунги, достойные мистера Лестрейнджа.       Имя вызвало единодушный презрительный шум. В Эссексе три четверти населения были полукровками, остальные — почти поголовно маглорождёнными, и двинутого на чистокровности радикала Лестрейнджа здесь, мягко говоря, не жаловали. Реджи хорошо угадал настрой публики (или это Паркинсон ему хорошо насоветовал).       — Однако я говорю об иных традициях: о тех, что корнями уходят глубоко в века до Статута. Мой род был их живым свидетелем, бережно их хранил и передавал из поколение в поколение. Мы помним времена, когда традицией было держаться вместе, а детей соседа воспринимать как своих собственных и защищать любой ценой. Когда традицией была глубокая связь с магией, питающей нашу землю, и восприятие её как источника жизни и силы, великого дара, а не обыденного приспособления для упрощения быта.       — Вот-вот! — постучала посохом седая ведьма с болот. Мора твёрдо кивнула.       — Традиции, — продолжил Реджи, — о которых я говорю, являются корнями, питающими древо будущего. Если мы отрубим эти корни — дереву не выжить. Наш край нуждается в переменах: вдумчивых, основательных, без лишних слов и дешёвых обещаний, — возвращающих нас к ценностям, которые испокон веков давали Эссексу силу. И я в точности так же, как поколения предков до меня, готов бороться за лучшее будущее для родного края.       Ему похлопали, но преимущественно более взрослые люди, в то время как молодёжь кривилась и переглядывалась со скепсисом. Спэвин громко прокашлялся.       — Раз уж мистер Мальсибер заговорил о традициях — о них и продолжим. Мистер Шафик, что вы ответите?       Шафик лукаво улыбнулся.       — Что традиции важны, бесспорно, но не когда они стоят на пути у прогресса. Наши предки сражались не ради того, чтобы мы вечно ходили по кругу, а чтобы мы могли идти вперёд. Ведь если бы они в своё время цеплялись только за старое — разве был бы сегодня мир, в котором мы живём?       — И правда! — выкрикнул кто-то из угла.       — Мистер Мальсибер сравнил традиции с корнями, и я с ним полностью согласен. Вот только… если всё внимание — к корням, а крона сохнет, то какой в них прок? Ещё хуже, когда на таких корнях погибает завтрашний урожай. Поэтому я считаю, что мы должны думать о будущем, о том, что дадим нашим детям, а не только о том, что досталось от прадедов. Традиции поддержат нас, но вперёд нас поведёт прогресс!       Его слова встретили аплодисментами и одобрительным гулом. Спэвин вопросительно посмотрел на Реджи, и тот уронил:       — Я своё слово сказал.       — Ну, тогда к следующему вопросу, — Спэвин нырнул взглядом в пергамент с заметками. — Вы, мистер Мальсибер, упомянули Келвина Лестрейнджа…       — Чтоб взрывопотам на него насрал! — рявкнул подвыпивший волшебник у барной стойки, сорвав волну поддержки:       — Мерзкий змей! И приятель его Блэк такой же!       — Он же собственного сына из дому выгнал, изверг!       — Чтоб ему пусто было!       Спэвину пришлось стучать палочкой по кафедре, чтобы шум улёгся.       — Тишина! Будто кто-то не знает, что Лестрейнджа у нас тут не жалуют… Да-да, мистер Понтли, так и напишите в своей колонке в «Пророке»! — Спэвин дёрнул подбородком в сторону журналиста, яростно строчившего в блокноте. — Вопрос не в том был. Вот Лестрейндж считает, что только чистокровные — это настоящие, достойные волшебники, а те, кто происходит от маглов, — нет. Он и Блэки годами трудятся, чтобы ущемить в правах маглорождённых и сквибов, а многие другие чистокровные им в этом помогают. И вот что тревожит Эссекс, — Спэвин похлопал по пергаменту с заметками, — вы, мистер Мальсибер, с марта нигде ни разу не сказали, за вы такое или против.       — Против, разумеется, — ответил Реджи, даже не пытаясь изобразить оскорблённую гордость, как требовал от него Паркинсон в случае, если подобное обвинение всплывёт. — Важным свидетельством моей позиции по этому вопросу является факт того, что мы с супругой взяли на воспитание двух маглорождённых сирот.       — Его жена из Блэков и наверняка использует бедных детей для своих ритуалов! —  крикнула мисс Донован, и Спэвин всё-таки наложил на неё Силенцио — как раз вовремя, потому что Мора потянулась к палочке. Реджи послал ей предостерегающий взгляд и сказал:       — В отличие от некоторых северных графств, где маги продолжают держаться подальше от маглов и даже маглорождённых, Эссекс всегда являлся более открытым и приветливым местом. Мои собственные предки, как и предки мистера Шафика, прибыли сюда из-за моря — и здешняя община приняла их. Мне было бы лицемерно противиться вливанию новой крови в наше общество.       — Пф, чистокровные все лицемеры, — звучно сообщила ведьма в первом ряду соседке. Реджи сумел удержаться и не ответить ей — на удивление, это сделал Шафик:       — Если вы позволите мне вторжение в дискуссию, — Спэвин кивнул, и Шафик обратился к первому ряду: — Я ведь тоже чистокровный. Мои предки, как заметил мистер Мальсибер, пришли из далёкой восточной страны, где много веков жили в достатке, блюдя чистоту своей линии. Перебравшись в Британию, они продолжили заниматься тем же, и даже мой отец… — его голос вновь дрогнул, — мой возлюбленный батюшка этим грешил. Он столько лет был другом лорда Блэка и лорда Малфоя: ел в их домах, пил их вино, присматривал мне невесту из «Священных двадцати восьми»…       Шафик прикрыл глаза и вздохнул.       — Непросто признавать, что твой собственный родитель, которого ты продолжаешь любить и уважать, являлся частью проблемы, — он вновь поднял взгляд к залу и драматично выкрикнул: — Мой отец годами держал Эссекс для партии Блэка и Малфоя! — по рядам прокатился ох. — Своими действиями он старался улучшить положение семьи в чистокровном обществе — но мне всего этого не нужно! Когда после кончины моего отца Блэк и Малфой потребовали меня на свою сторону, я отказал! И именно поэтому сегодня перед вами стоит Мальсибер: он замещает здесь моего отца, кандидата от Блэка и Малфоя!       Зал загалдел с возмущением. Перекрывая гул, Реджи ровно отрезал:       — Спекуляции, Шафик.       — Разве? — льдисто улыбнулся тот. — Разве до недавнего времени вы выказывали хоть крупицу интереса к политике и судьбе Эссекса? Разве вашу политическую кампанию не курирует Эдвард Паркинсон, добрый приятель Абраксаса Малфоя? Разве Келвин Лестрейндж не предложил наречь вашего младшего сына и его первого внука побратимами?       Мора впилась ногтями в подлокотники кресла. Реджи тоже заметно напрягся.       — Откуда у вас такие сведения?       — Из надёжных источников, — Шафик снова улыбнулся, на этот раз победно. — Отбросьте маску, сэр, вас уже раскрыли. Вы только притворяетесь либералом, тогда как на самом деле являетесь закостенелым осколком прошлого на службе у маглоненавистников!       Зрители зашумели, послышались гневные выкрики. Реджи развернулся к противнику всем корпусом. В серых глазах Мальсибера горела искра — Мора знала её слишком хорошо, чтобы удивляться, когда Реджи процедил:       — Вы хотите мою маску, сэр? Ловите! — он резким жестом сорвал с себя невидимую вуаль и бросил Шафику. — И зарубите себе на носу: в отличие от вашего батюшки, я не продаюсь.       Он к драккловой матери слетел с курса, который для него несколько недель выстраивал политически корректный Паркинсон, — и из-за постной мины показался настоящий Реджи, вспыльчивый и жёсткий.       — Вы обвиняете меня в том, что до этого года я не проявлял публичного интереса к политике? Так ведь не каждый с детства мечтает стать министром магии и вершить судьбы людей. Политика сделалась мне интересна, потому что мой дом стал полон детей — и я желаю для них лучшего будущего, готов драться и умирать за него, если придётся. Вы обвиняете меня в том, что мою так называемую кампанию курирует Паркинсон? А вам не приходило в голову, что он — мой брат, моя семья? В моём закостенелом традиционалистском мирке члены семьи помогают друг другу в достижении целей, а не пытаются обелить себя, хая мировоззрение уже покойных родственников. Вы обвиняете меня в том, что Келвин Лестрейндж хочет назвать своего внука побратимом моего сына — и то ли не знаете, то ли нарочно замалчиваете, чем я ответил на его «лестное» предложение, — Реджи презрительно фыркнул. — Вы зря перевираете факты и пытаетесь выставить меня хуже, чем я есть. Давайте лучше поговорим о политике, как взрослые люди, не переходя на личности. Дуэль я вам назначу позже.       В зале повисла тишина. Потом раздался хлопок, затем ещё один, кто-то выругался — и паб сотрясла какофония звуков: криков и смеха, аплодисментов и свиста, обвинений и слов поддержки. В соседнем кресле охнула Одри Шафик — а Мора поймала себя на том, что тепло, растроганно улыбается: наконец-то Реджи перестал притворяться тем, кем не является! И вот насколько же Рей — сын своего отца…       На этот раз Спэвину потребовалось несколько минут, чтобы угомонить собрание. Когда самые горячие головы были утихомирены Силенцио, хозяин паба почесал редкую седую бровь и протянул:       — Да-а уж, теперь точно начались настоящие эссекские дебаты!       — Кто бы знал, что в мистере Мальсибере столько огня! — весело заметила из третьего ряда профессор Блейк. Сидевшая рядом с ней целительница Помфри несолидно захихикала, как и ещё некоторые дамочки в зале. Реджи возвёл глаза к потолку — жест, обычно сберегаемый им для докучливо жужжащего над ухом Юлия.       — Давайте дальше.       — Так-так, следующий вопрос у нас про семейные ценности, — сообщил Спэвин, сверившись с пергаментом. — Некоторых волшебниц он живо беспокоит после статей в одном журнале…       — У нас тут разводы не приняты! — прокричала мисс Донован, при помощи соседа снявшая немоту. Публика её горячо поддержала. — И жить отдельно от мужа не принято тоже!        Встрепенувшись, Мора ощерилась:       — Послушайте, вы…       — Позвольте мне спросить? — с места поднялась молоденькая ведьма в броской ядовито-зелёной мантии. — Рита Скитер для «Ведьминого досуга». Это я прислала вам, мистер Спэвин, вопросы о семейных ценностях.       — А вы разве из Эссекса? — нахохлился Спэвин.       — Рождена и воспитана в Брумфилде, — подтвердила Скитер, навострив перо. Мора зарычала от отвращения. — И меня очень беспокоят нравы, бытующие в семьях нашей так называемой элиты. И если с Мальсиберами всё понятно…       — Ещё один выпад, и дуэлей будет две! — предупредила Мора, но Скитер её будто не услышала:       — …они просто-напросто женились по расчёту, желая получить доступ к знаниям и артефактам друг друга… то в случае Шафиков мы имеем ситуацию куда-а более зловещую.       Ожидавшая опять стать главной целью удара, Мора в непонимании вскинула брови. Одри Шафик рядом с ней подалась вперёд.       — Что вы такое говорите?!       — А то, мадам, — пропела Скитер, — что мне доподлинно известно, каким именно образом вы удерживаете свой брак таким показательно счастливым, — её ярко-алые губы растянулись в хищной ухмылке. — Мистер Шафик красивый мужчина, несомненно… но он один не в состоянии утолить ваш голод, не так ли?       — Да как вы смеете?! — воскликнул Шафик.       — Без доказательств ваши слова не стоят и кната! — рявкнула Мора, с ненавистью глядя на Скитер. Та возразила:       — О, миссис Мальсибер, у меня есть доказательства, — гротескным движением она произвела на свет пергамент, оказавшийся препринтом статьи. — Завтра этот материал будет на первой полосе «Досуга»! «Супруга кандидата в парламентарии ищет комфорта в чужих руках»!       Со своего места Мора не могла прочесть текст, — но вот пару на огромном снимке, мужчину и женщину, слившихся в страстном поцелуе, она разглядела отчётливо.       Моргнув, Мора перевела взгляд на Одри Шафик. Та была белее мела, прикрыла рот ладошкой. Её супруг мелко трясся и хватал ртом воздух, не находя слов.       — Я не… это всё подстроено! — воскликнула Одри высоким голоском.       Шафик быстро соображал; подойдя, опустил руку жене на плечо.        — Одри, милая… Всё в порядке, — Шафик поддерживающе ей улыбнулся и обратился к публике: — Прошу отметить, добрые соседи: в материале, что продемонстрировала вам мисс Скитер, скандала не больше, чем в заключении целителя! Видите ли, у моей любимой супруги магловскими докторами была диагностирована потребность в куда большем интимном внимании, чем может дать один человек. Из-за этого ей порой приходится прибегать к услугам профессионалов, чтобы снять напряжение. Я знаю о её диагнозе уже очень давно и всегда старался поддерживать…       — У-у-у! — возмутились из зала.       — Рогоносец! Изменница! — заорала старая ведьма, едва не брызжа слюной. — Да как вас таких наша земля носит?!       — Мы отошли от темы, — попытался вклиниться Реджи под крики Спэвина «Тихо! Тихо!», но толпу было уже не остановить:       — Изменница!       — Рогоносец!       — Как ты могла, предательница?!       — У нас тут не делятся жёнами!       — Мерзкие магловские порядки!..       Довольно ухмыльнувшись, Рита Скитер смахнула своё перо и пергаменты в сумочку и гордой походкой покинула паб.

***

      Дебаты завершились очень скомканно: Спэвин не смог застращать собравшихся, и Шафики сбежали, красные от позора.       Мальсиберы убыли вскоре после. Даже если они и победили, Мора не ощущала ни грамма этой победы.        Когда они вновь оказались в безопасности и уединении Мальсибер-холла, Реджи совсем перестал контролировать лицо и протяжно выдохнул с облегчением.       — Да уж…       — Да уж, — согласилась Мора. Она не могла перестать думать о Шафиках, таких образцово дружных. — Считаешь, на этот раз наветы Скитер могут оказаться правдой?       Реджи пожал плечами.       — Правда это или нет, Шафику стоило отрицать. Он слишком привык зарабатывать симпатии дам своей безоговорочной поддержкой супруги и забыл: когда дело касается семьи и брака, наш народ совсем не толерантен. Теперь наверняка начнут спрашивать, от него ли все дети.       — Жалко детей, — заметила Мора, которой вся эта ситуация внезапно напомнила об одном стародавнем семейном сборище.       Оно произошло во время весенних каникул пятьдесят второго года — Мора как раз заканчивала первый курс и думала только о надвигающихся экзаменах. Она помнила азарт, жажду показать себя лучше сокурсников — и как яростно спорила с бабушкой Белвиной, когда та сказала, что они все отправляются на несколько дней в гости к Блэкам. Бабушкин старший брат Сириус, тогдашний лорд Блэк, на празднование своего семьдесят пятого дня рождения не устраивал официального приёма, но попросил приехать всю семью. Почему так, Мора поняла, когда встретилась с ним: за те месяцы, что она его не видела, лорд Сириус истлел, истончился, будто старая рубашка. Он умирал и знал это — и прежде, чем перейдёт за Грань, пожелал увидеть всех своих родственников.       Они заполонили поместье Блэков, строго-красивый менор в Бакингемшире, — и сразу начали грызню. Бабушка Белвина и её братья (когда-то их было четверо, но один предал семью, а самый младший погиб на войне) были близки и любили друг друга в той же по-блэковски бескомпромиссной мере, в какой презирали не-своих отпрысков — а те от старшего поколения научились ненавидеть кузенов. Все выходные они провели за междоусобицами, охотно разбрасываясь остротами и проклятиями — только Арктурус, старший сын и наследник лорда, смотрел на этот балаган с ледяным презрением.       После торжественного обеда всех вывели в сад, где лорд Сириус объяснил, зачем собрал родню в своём доме.       — Одна колдография счастливой семьи — вот какого подарка я хочу на свой юбилей, — проговорил лорд Блэк, нездорово-бледный, тяжело опиравшийся на руку младшего сына.       Бабушка Белвина первая сказала: «Конечно, дорогой», и потянула собственных отпрысков поближе к нему. Поставленная возле двоюродного деда, Мора поморщилась: так от него несло горькими целебными отварами. Бабушка заметила это и шлёпнула её — пришлось улыбаться. Чтобы терпеть было легче, Мора на шажочек отодвинулась к стоявшему рядом брату, и Герберт взял её за руку.       Лорд Сириус умер через полгода. На похоронах, прежде чем гроб закрыли, Арктурус вложил в застывшую руку отца то самое колдо, на котором вся семья старательно притворялась, что не чувствует ни запаха смерти, ни ненависти друг к другу. Камера запечатлела счастливые улыбки и объятия… маски, постановку и фальшь.       Сплошная игра на публику.       Все мысли, что успела передумать за общим столом до начала дебатов, вдруг показались Море до боли смешными. Этому показному «счастью» она завидовала? Эту полную фальши женщину чуть не поставила себе в пример?..       — Реджи, у меня есть просьба, — он кивнул, подтверждая, что слушает, и Мора продолжила: — Если всё получится и тебя изберут в парламент, поддержи законопроект, который сделает обязательным обучение в Хогвартсе хотя бы до пятого курса.       Мальсибер прищурился.       — Так вот какова цена поддержки Дамблдора?       — Дело не в Дамблдоре, — возразила Мора. — Я прошу не за него, а за племянника. Это единственный способ отобрать Честера у тётки без кровопролития.       — Лично я предпочёл бы покончить со старой каргой раз и навсегда… Но поступлю я так, как ты попросишь.       Улыбнувшись ему, Мора взяла мужа за руку. Да, они с Реджи не целовали друг друга прилюдно и не говорили о своих чувствах… но разве это делало сами чувства меньше? Свои вместе с мощнейшей защитой Мора вплела в плащ, который подарила супругу. А Реджи принял тот факт, что на её руках — пусть и косвенно — кровь.       И разве это — не показатель любви?

***

      Его кружили краски: чёрные, и оранжевые, и красные, и лазурные, и белые, как розы у них в саду… Розы, которые он возложит на чью-то могилу рядом с дурацкой игрушкой… Серое платье в кружевах, разодранное и окровавленное… Древний символ триединства… Чья-то рука, сжимающая меч… Огонь вокруг, в тёмное небо взмывают столбы рыжих искр…       — Эван, подъём!       Вырванный из кошмара, Эван резко сел на кровати, тяжело дыша. Спальня, которую он делил с Эйвери и Селвином, была погружена во мрак, не считая тусклой полоски света, просачивавшегося из-за приоткрытой двери. В этом свете Эван разглядел роскошную копну вороных кудрей.       — Чего тебе, Белла?       — Идём! — кузина сдёрнула с него покрывало, запальчивая и серьёзная. — Тёмный Лорд потребовал твоего присутствия.       Все колкости и протесты, готовые сорваться с языка, разом испарились. Эван соскочил с кровати и быстро оделся, стараясь делать всё как можно тише. Впрочем, его соседи по комнате спали, как зачарованные.       — Я их усыпила, — подтвердила его догадку Белла. — Они недостойны знать, чем этой ночью будет заниматься Ближний круг.       — И чем же? — уточнил Эван, засовывая в держатель палочку. Кузина расплылась в оскале и выпорхнула за порог. Накинув мантию, Эван вышел следом.       Через спящий Лестрейндж-холл, коридоры которого тускло освещали редкие свечи, они прошли быстро и вскоре оказались на улице, в объятиях безлунной ночи. Прохладный ветер растрепал волосы, и Эван не без удовольствия подставил ему лицо, вдохнул на всю мощь лёгких. Калейдоскоп бессмысленных осколков сна ещё мелькал перед глазами, а представать в таком состоянии перед Тёмным Лордом Эван не желал. Поэтому он слегка замедлился и снова спросил кузину:       — Так чем сегодня будет занят Ближний круг?       — Нам будет позволено лицезреть колдовство Тёмного Лорда, — ответила Белла с восторженным придыханием. Хотя, возможно, запыхалась она из-за балласта, который таскала в животе. — Милорд намерен провести ритуал, что разрушит проклятие этого выродка Гринграсса.       — Белла, о чём ты?       — О, тебе разве не сказали? — её удивление показалось Эвану издевательским. — Когда этого выродка выгнали из школы, он пожелал семь бед тому, кто обернул должность профессора защиты против него. А так как…       — …именно милорд заколдовал эту должность, чтобы она отвергала любого другого преподавателя защиты, кроме него, именно на Тёмного Лорда проклятье Гринграсса обратится.       — Это касается и нас с тобой тоже, — заметила Белла. — Раз уж именно наши действия привели к тому, что произошло.       — Мои действия, — нахмурившись, процедил Эван. Белла беспечно отмахнулась.       Они вошли под свод могучего леса, и стало совсем темно. Вела Белла, освещая тропинку Люмосом. Следуя за ней, стараясь ступать бесшумно, Эван думал: его дражайшая кузина зарвалась. Что хуже, по некой ускользающей от него причине Тёмный Лорд к ней расположен. Это несправедливо! Ведь именно Эван разработал и провернул тот элегантный план, что привёл к срыву Гринграсса прямо в Хогвартсе, как Тёмный Лорд и хотел. А Белла, жалкая пешка в его игре, имеет наглость ставить себя в один ряд с ним, игроком!       К кончикам пальцев прилило тепло: это магия искала выход, просила взяться за палочку и тихо, с чувством произнести…       — Мы на месте.       Эван моргнул и отдёрнул пальцы от оружия, поспешно поправил рукав.       Белла привела его на край небольшой поляны, возникшей явно не естественным образом: слишком чётким был контур круга, слишком ровной земля. Над нею роились шары, заменявшие луну; их льдисто-белый свет резко очерчивал силуэты магов, собравшихся на поляне. Здесь были Лестрейндж-старший и Рудольфус, Долохов, старшие Яксли и Эйвери, Макнейр, брат и сестра Кэрроу, принявшие Метку не так давно. Были здесь и двое незнакомцев, выделявшихся среди цвета чистокровного общества, и вовсе не в лучшую сторону. Первый замеченный Эваном чужак держался в стороне от прочих и сосредоточенно рассматривал что-то в свитке, затягиваясь сигаретой. А вот вторым незнакомцем являлся тот самый мужчина, что приходил несколько дней назад в Лестрейндж-холл: Эван узнал залысину, пивное брюхо и налитые кровью глаза из своего видения.       Именно с этим человеком вёл негромкую беседу Тёмный Лорд.       — Милорд, я привела его! — громко сказала Белла, привлекая к себе внимание господина. Тот отвлёкся от собеседника и сделал повелительный жест.       — Эван, подойди… Друзья мои, — обратился Тёмный Лорд к своим последователям, — сегодня воистину особенная ночь. Сегодня мы приветствуем в Кругу юношу, своими действиями доказавшего, что достоин места среди нас… пока в качестве ученика, само собой, — Тёмный Лорд с мягкой снисходительностью улыбнулся разочарованию, скользнувшему по бледному лицу Эвана. Быстро взяв себя в руки, он поклонился.       — Милорд, благодарю за оказанную честь!       — Займи своё место, — негромко приказал Тёмный Лорд. Эван огляделся — Пожиратели Смерти образовали рассеянный круг по контуру поляны, в котором отчётливо зияли свободные места. Испепелив сигарету, первый незнакомец присоединился к ним, а вот мужчина с залысиной, наоборот, сделал шаг назад.       Все взгляды были прикованы к Эвану, медленно поворачивавшемуся, оглядывая ряд последователей величайшего волшебника современности с затаённым дыханием. Его собственное место в Кругу… Выбор казался очень важным, но с мыслей сбивала кузина, настойчиво округлявшая глаза. Конечно, ей бы хотелось, чтобы Эван занял место у её ноги, как послушная псина!       Первым порывом было встать как можно дальше от Беллы, на той стороне, где собралась старая гвардия. Однако это было бы неумно: всё же Белла поспособствовала тому, что Эвана заметили, чтобы именно ему Тёмный Лорд доверил ответственное задание в Хогвартсе. А потому, задушив гордость, Эван с великолепно сыгранной кроткостью выбрал место по левую руку от кузины.       Пожиратели встретили его решение одобрительным шумом. Оказавшийся с другой стороны от Эвана Амикус Кэрроу украдкой подмигнул.       — Что ж, — промолвил Тёмный Лорд, и шум затих. — Теперь можно начинать.       Он плавно выступил на центр поляны, по пути приняв свиток из рук незнакомца с сигаретой. С каждым его скользящим шагом воздух вокруг Тёмного Лорда сгущался — магия ластилась к нему, обволакивая слабо бликующим коконом.       Остановившись в центре поляны, Тёмный Лорд развернул свиток. Несколько мгновений он изучал его содержимое, словно в последний раз сверялся с текстом поэмы перед тем, как начать декламировать её наизусть. Затем вскинул палочку — собравшаяся в кокон магия прошла через неё, рассыпаясь ледяной пылью. Ею Тёмный Лорд принялся расчерчивать на земле сложный ритуальный круг.       Эван прошёлся кончиком языка по сухим губам. Он старался моргать как можно реже, чтобы не упустить ни мига Его колдовства. Это вам не жалкие трюки МакГонагалл и Флитвика! Это даже не боевые связки Долохова — это колдовство было мощным, древним, глубоким, и сердце Эвана трепетало.       Последним росчерком Тёмный Лорд замкнул круг, оставляя Пожирателей за его пределами.       — Герберт, — позвал Тёмный Лорд, — теперь, будь любезен…       Из тени деревьев выступил мужчина с залысиной, шагавший медленно, с претензией на торжественность. В холодном свечении рун Эван впервые хорошо его рассмотрел — и понял, наконец, кто это такой.       Представ перед Тёмным Лордом, Герберт Бёрк протянул на раскрытой ладони какую-то безделушку.       — Кулон нашей матери, в котором она сохранила её локон, — провозгласил Бёрк хриплым, надломленным голосом. Раскрыв кулон, он извлёк кольцо тёмных волос, сплетённых в тонкую косу и перевязанных лентой. — Пусть он и наша кровь помогут магии найти жертву.       — Да будет так, — негромко молвил Тёмный Лорд.       Он взял руку Бёрка и надрезал ладонь. Кровь выступила мгновенно, густая, почти чёрная в бледном свете — она напитала свёрнутые в кольцо волосы. Тёмный Лорд принял их, не отрывая взгляда, и осторожно левитировал на один из элементов круга — тот вспыхнул ярче. Не отпуская руку Бёрка, Тёмный Лорд окропил его кровью другое сплетение рун, после чего позволил Бёрку покинуть круг.       Стоило ему шагнуть за черту, все письмена вспыхнули. Лес застыл, и звуки жизни растворились в тонком, вибрирующем звоне чар.       Ритуал начался.

***

      Тот вечер проходил очень приятно.       Хината, Итачи и Рей провели весь день в Годриковой Впадине, а если точнее, на той самой вроде-как-их-общей полянке неподалёку от деревушки: парни тренировались, а Хината исследовала территорию. Именно здесь ей предстояло в ближайшие дни провести ритуал принятия Рабастана в Орден Трикветра, так что Хината знакомилась с этим местечком в тени холмов, открывала себя для его энергии. Она очень отличалась от энергии той поляны в глуши Запретного леса, где Хината провела свой первый ритуал: была менее дикой, значительно более дружелюбной, звонко журчащей, как пробегающий тут ручей. Хинате нравилось это место, и она чувствовала, что объединяющее колдовство ей удастся здесь на славу.       Домой они вернулись к ужину, но вовсе не из-за голода, а потому, что Рей и Итачи хотели поскорее узнать во всех подробностях, как прошли дебаты. Схожие соображения привели в Мальсибер-холл мистера Паркинсона и мистера Трэверса. За едой они ещё удержали себя в рамках светской беседы, однако стоило тарелкам опустеть, мистер Трэверс потребовал от мистера Мальсибера полного отчёта. Даже мадам Джемма, обычно безразличная к политике, выразила желание послушать.       На этот раз «детей» не стали выгонять: мистер Мальсибер и Мора-сенсей не из тех людей, которые наслаждаются, рассказывая одну и ту же историю по несколько раз. Пусть и не интересовалась политикой, Хината решила не отбиваться от компании и вместе со всеми перебралась в гостиную, где эльфы подали чай и десерты. Взяв себе немного щербета, Хината устроилась в кресле у окна, не испытывая и тени того любопытства, что было написано на лице Рея и мелькало в глубине глаз Итачи.       Рассказ занял немало времени. Говорил преимущественно мистер Мальсибер, Мора-сенсей лишь изредка вставляла ремарки по ходу монолога мужа. Их не перебивали — лишь мистер Паркинсон порою задавал наводящие вопросы, да мистер Трэверс пытался шутить.       Когда мистер Мальсибер договорил, за окнами гостиной уже прочно воцарилась безлунная ночь.       — Конечно же, ты, Реджи, ещё покажешь мне подробнейшее воспоминание в Омуте Памяти, — задумчиво протянул мистер Паркинсон, выстукивая ритм на подлокотнике кресла. — Однако уже сейчас могу сказать, что всё прошло значительно лучше, чем я ожидал.       — Что, даже не упрекнёшь меня за сцену со «срывом маски»? — хмыкнул мистер Мальсибер и налил себе виски. Мистер Трэверс, допивавший уже четвёртую кружку чая, радостно ухнул и поддержал друга в переходе на алкоголь. Мистер Паркинсон замахал руками:       — О нет, ни в коем случае! Этот момент я считаю отличной твоей находкой.       — Тем более разве можно упрекать вулкан в том, что он извергается? — пошутил мистер Трэверс, чем заслужил короткий смешок мадам Джеммы.       — А политические дебаты всегда так проходят? — спросил Рей, выглядевший порядком разочарованным. — Мне представлялось, на них должна обсуждаться политическая программа каждого кандидата, планы на изменения в обществе и тому подобное... а не чем занимается чья жена.       — Какие идеалистические глупости, Рейнальд, мой мальчик! — воскликнул мистер Трэверс, явно пытаясь пародировать профессора Дамблдора.       — Тони, посерьёзнее! — попытался одёрнуть его мистер Паркинсон, но мистер Трэверс горячо заспорил:       — Так я серьёзен, Эдди! И я в ужасе от того, что нынче слизеринец возраста Рея не знает, что выборы в наш распрекрасный парламент — это конкурс популярности, ничего больше! Вот мы в его годы…       Мистер Мальсибер поднялся.       — Вы двое, идёмте ко мне в кабинет. А то Трэверс не успокоится.       — И правда! — засуетился мистер Паркинсон, подхватывая мистера Трэверса под руку. — Нам ещё столько всего требуется обсудить…       — Скажите, мистер Паркинсон, — остановил его Итачи, — вы в самом деле являетесь приятелем лорда Малфоя?       Все взрослые повернулись к нему, но Итачи и бровью не повёл, продолжая внимательно смотреть только на мистера Паркинсона. Тот спокойно пожал плечами:       — Шафик мне льстил. Лорд Абраксас — весьма умный и талантливый человек, и я имею удовольствие регулярно видеться с ним как по делам, так и в неформальной обстановке… однако считать меня его приятелем наивно.       После мужчины ушли, а Итачи задумался так крепко, что Хинате немедленно заподозрила: он опять совещается с проекциями в своей голове. И стало от этого так грустно, что захотелось немедленно потревожить его, вырвать из ненастоящего общения и упросить обсудить свои идеи с живыми людьми.       Однако делать подобного, конечно, Хината не стала и взялась за вышивку: намеревалась подождать, когда брат сам вернётся в реальность, и уже тогда позвать прогуляться и вывести на разговор. Рей, судя по быстрым взглядам в сторону Итачи, лелеял схожий план. Мадам Джемма развлекала себя тем, что расспрашивала Мору-сенсей о профессоре Блейк и мадам Помфри, и обычно не терпевшая пустой болтовни и сплетен наставница отвечала свекрови, пусть и немногословно. У Хинаты это вызывало лёгкое недоумение. Что-то послужило причиной в ней перемен?..       Когда Мора-сенсей закашлялась, Хината сперва решила, что она подавилась печеньем. Сама Хината в тот момент работала над сложным элементом рунной цепочки, поэтому не повернулась, тем более что Рей уже предложил матери воды.       Однако кашель не прекращался, делался надсадней — Хината подняла голову и с замиранием сердца увидела, как наставница судорожно прижимает руки к горлу и животу. Амулеты на её груди грозно звенели.       — Мама!..       — Отойди, Рей! — приказала мадам Джемма, доставая палочку. — Мора, слышишь меня? Сиди спокойно, сейчас я…       — Она не подавилась! — воскликнула Хината, бросая вышивку. — Посмотрите на амулеты! Это чьё-то колдовство!       Мадам Джемма остановила палочку во взмахе.       — Ты права, — она стремительно сплела быструю диагностику, но чары разбились, а амулеты вспыхнули переливами магии. Старая ведьма попыталась их снять и тут же отдёрнула ошпаренную руку. — Драккловы побрякушки!       Издав хрип, Мора-сенсей потянулась к цепочкам, однако новая волна разрывающего кашля согнула её пополам. Хината вмиг оказалась рядом с наставницей — её мадам Джемма не отстранила и распорядилась:       — Рей, приведи отца. Майкл, принеси из моей комнаты ларец с зельями, он на книжной полке. Живо!       Лишь краем глаза Хината заметила, как Рей и Итачи выбежали из комнаты: поддерживала содрогающуюся всем телом наставницу, не давая свалиться из кресла. Сгребла в охапку амулеты — словно за раскалённую кочергу схватилась! — и, стиснув зубы, попыталась снять их с наставницы. Артефакты засопротивлялись лишь пуще, запахло жжёной плотью. Мадам Джемма перехватила Хинату за запястье и заставила бросить попытки.       — Бесполезно! — старая ведьма быстро наложила на ладонь Хинаты слои охлаждающих и заживляющих чар. — Если артефакты вошли в режим защиты хозяйки, нам они не дадутся. Возможно, у Реджи получится их снять…       — Да, — сипло выдохнула Мора-сенсей и зашлась в новом приступе.       Кашляла она кровью.       — Мерлин, помоги нам… — прошептала мадам Джемма, бледнея.       Не думая о том, как это будет выглядеть, Хината направила в руки стройный поток чакры. Кончики её пальцев тускло засветились. Хвала ками, амулеты не среагировали на ирьёниндзюцу, и Хината прошлась им по горлу и груди наставницы, сканируя, выискивая проблему.       Что-то было внутри Моры-сенсей: нечто чужеродное, распространяющееся по венам, словно яд, проникая в мышцы и каждый орган, разрушая…       — Её сердце может не выдержать, — сказала Хината скорее для себя, оправдываясь за дальнейшее. Она знала: Итачи не одобрит, — но поступить иначе не могла. Поэтому подала в руки больше чакры — теперь ореол мягкого зеленоватого света вокруг них был отчётливо различим. С предельной осторожностью Хината направила целебную чакру в тело наставницы, стараясь изолировать сначала сердце, а затем и другие жизненно важные органы от действия колдовского яда.       Мора-сенсей судорожно вцепилась в её руку и, сбивая контроль, перетащила на свой округлый живот.       — Его, — выдохнула сенсей, едва шевеля окровавленными губами. — Спаси его…       — Что здесь происходит?! — громыхнул мистер Мальсибер с порога. Мадам Джемма что-то ответила — Хината не слушала, восстанавливая ровный поток чакры, пытаясь разделить его между матерью и ребёнком. Это было сложно, слишком сложно! За пределом навыков Хинаты…       Ей нужно было сделать выбор.       В тот же момент, когда Хината переместила обе руки на живот наставницы, рядом на колени рухнул мистер Мальсибер. Шепча что-то успокаивающее вперемешку с латынью, он аккуратно намотал волосы Моры-сенсей на кулак, свободной рукой обхватил и потянул с её шеи цепочки. Ему амулеты противодействовать не стали и вскоре безвольными безделушками повисли у мужчины на предплечье.       Глаза Моры-сенсей закатились, и она потеряла сознание.       — Мама, — позвал мистер Мальсибер, поднимаясь с колен. Мадам Джемма тут же заняла его место, её палочка замелькала, расчерчивая диагностику. Не мешая ей, Хината полностью сосредоточилась на ребёнке, окружая его живительным коконом, не позволяя магической отраве даже тронуть малыша.       — Что с ней? — спросил откуда-то сзади Рей испуганным голосом.       — Чьё-то проклятие, — ответил мистер Трэверс. — Может, вызвать кого из Мунго?..       — Помогите уложить её, — приказала мадам Джемма. Итачи тотчас раскинул на полу плед и подушки, и мистер Мальсибер осторожно опустил Мору-сенсей на них. Хината дёрнулась следом, но мадам Джемма удержала её на месте. — Ты сделала достаточно. Дальше я сама.       — Да, мэм, — выдохнула Хината, заставляя себя вспомнить уроки, что пожилая дама дала ей за последние недели. Не раз она повторяла, что над пациентом не должно работать больше одного целителя, иначе они будут мешать друг другу. Мадам Джемма знала, о чём говорила: она исцеляла людей в войну. Поэтому Хината, скрепя сердце, отступила и взяла за руку дрожащего Рея.       Вставший по другую сторону от товарища Итачи скользнул взглядом по Хинате и сосредоточил внимание на мистера Паркинсоне. Белее мела, тот открывал и закрывал рот, словно хотел что-то сказать. Наконец, он нашёл слова:       — Это не проклятие, — его широко распахнутые бледные глаза приковались к Море-сенсей, словно видели больше, чем было доступно прочим. — Вернее, не только проклятие. Оно — в ядре, однако его обрамлением служит ритуал.       — Ритуал? — вскинулся мистер Мальсибер. — Чей?!       — Этого я не могу сказать, — в отличие от него, мистер Паркинсон делался всё более спокойным. Неестественно спокойным. Его бледные глаза, казалось, совсем выцвели и стали похожи на осколки луны. — Однако я могу обернуть его вспять и обратить против колдующего.       — Вы можете?! — воскликнул Рей, подаваясь к товарищу отца. — Пожалуйста, сделайте!..       — Рей! — рявкнул на него мистер Мальсибер. — Никаких ритуалов над Морой, пока моя мать её не подлечит!       — Я могу подлатать её, но не изгнать проклятие, — бросила мадам Джемма, плетя над невесткой сложные чары. — Ритуал — её лучший шанс… их обоих.       Мистер Мальсибер заиндевел.       — Ты уверена?..       — Реджи, на своём веку я повидала достаточно, чтобы быть уверенной! — огрызнулась мадам Джемма, и приманенные ею из ларца флаконы с зельями чуть было не столкнулись друг с другом в воздухе. — Если собираетесь что-нибудь делать — не медлите!       — Хорошо, — сказал мистер Мальсибер и повернулся к мистеру Паркинсону.       Тот глубоко вдохнул, выдохнул и серьёзно кивнул.       — Рей, приведи Гекату. Майкл, иди с ним, набери горшок моей земли: не с клумб, а из-под деревьев, — Рей опрометью бросился к камину, и Итачи последовал за ним. Мистер Паркинсон продолжил: — Реджи, как только дети вернутся, закрой поместье.       — Правильно, нам не нужно внимание сам-знаешь-каких структур, — нервно хмыкнул мистер Трэверс. Хината подалась вперёд:       — Как я могу помочь?       — Я думаю, — ответил мистер Паркинсон, скидывая мантию и закатывая рукава сорочки. Его взгляд рассеянно блуждал по ковру.       Какое-то время было тихо — только звенели чары, накладываемые мадам Джеммой на Мору-сенсей. Та дышала хрипло, прерывисто, слабо и не приходила в сознание. Хината смотрела на неё, а в памяти настойчиво всплывало лицо Ино на похоронах Асумы-сенсея…       — Хлоя, — окликнул её мистер Паркинсон и этим вырвал из наваждения. — Ты уже участвовала в ритуале, верно?       — Да, сэр.       — Что это был за ритуал? — Хината напряглась, и мистер Паркинсон, видя это, уточнил вопрос: — Опиши в общих чертах: мне нужно знать его направленность.       — Это был обряд связи и единения, — осторожно сказала Хината. Мистера Паркинсона это полностью удовлетворило.       — Замечательно! В таком случае ты нам пригодишься, — он покровительственно опустил руки ей на плечи, заставляя сфокусироваться на своих дальнейших словах. — От тебя потребуется сконцентрироваться на защите, на желании уберечь Мору от проклятия. Напитай свою магию этим желанием…       Пламя в камине вспыхнуло изумрудным, и из него появились Рей, Геката и миссис Паркинсон. Рей тут же бросился к матери.       — Как она?..       — Ох, Мора, милая! — воскликнула миссис Паркинсон, хватаясь за сердце. — Что случилось?! И зачем вам Геката в такой час?       — Тони всё объяснит, — быстро сказал ей мистер Паркинсон призывно замахал рукой: — Геката, иди сюда... Да не бойся же! — вздрогнув всем телом, Геката приблизилась, бледная, испуганная, и встала рядом с Хинатой. Мистер Паркинсон стёр пятно сажи с лица дочки. — Девочка моя, послушай. Мору прокляли, она и ребёнок умрут, если мы не вмешаемся. Хлоя поможет нам, она направит силы на защиту. Ты понимаешь, что требуется от тебя?       — Да, папа, — прошептала Геката, дрожа. Мистер Паркинсон поцеловал её в лоб.       — Стань зеркалом нашего возмездия, — тихо сказал он и повернулся к камину: вернувшийся Итачи молча протянул объёмный глиняный горшок, доверху наполненный землёй. Мистер Паркинсон принял его и распорядился: — Теперь все выйдите.       — И я тоже? — уточнил мистер Мальсибер.       — Ты и Рей особенно. Джемма, прошу вас, будьте неподалёку на случай… на всякий случай, — миссис Паркинсон охнула, и мистер Паркинсон ей улыбнулся. — Табби, любовь моя, не волнуйся, всё будет хорошо… Реджи, подожди! — внезапно окликнул он друга, уже открывшего дверь. — Потребуй от меня спасти их!       От веса этих слов по спине Хинаты пробежали мурашки. Мистер Мальсибер вернулся к другу; заглянул ему в глаза и отчеканил:       — Эдвард, ты клялся оберегать мою семью, как свою. Спаси моих жену и ребёнка!       — Я клялся, — подтвердил мистер Паркинсон, и магия заискрила между мужчинами.       Скользнув взглядом по Море-сенсей, мистер Мальсибер помог матери подняться, свободной рукой ухватил Рея за плечо и вывел. Поцеловав мужа и дочь, миссис Паркинсон вышла вместе с мистером Трэверсом. Итачи задержался: поймал взгляд Хинаты, и на миг краснота сверкнула в его глазах.       «Будь осторожна».       «Обещаю», — мысленно ответила Хината, и Итачи покинул комнату, затворив за собой дверь.       Стрёкот пламени в камине вдруг сделался оглушительным.       Присев на подлокотник кресла, мистер Паркинсон расшнуровал туфли, снял их и носки и аккуратно отставил в сторону. Хината удивилась, но тут и Геката стала снимать обувь — Хината поспешила поступить так же.       Зачерпнув землю из горшка, мистер Паркинсон стал обходить Мору-сенсей, сыпля землю за собой и чертя вокруг женщины круг. При этом он что-то шептал на наречии, незнакомом Хинате. Когда круг был замкнут, мистер Паркинсон приказал девушкам:       — Приблизьтесь.       Достав из ниоткуда бронзовый нож, он сделал чёткий надрез на своей ладони. Выступившей кровью он начертил на лбу Хинаты прямо над переносицей спираль, а на лбу Гекаты — полумесяц; те же символы возникли кровавыми дорожками у него на ладонях. После он указал девушкам, где встать у границы круга на горстях земли. Заняв свою позицию, мистер Паркинсон сказал:       — Что бы ни происходило и что бы вы ни чувствовали — не бойтесь, сосредоточьтесь каждая на своей задаче и только на ней. Я позабочусь об остальном. Готовы?       — Да, сэр, — ответила Хината.       — Да, — прошептала Геката на выдохе.       Мистер Паркинсон воздел руки ладонями вверх, и замкнутый круг тепло засиял переливами золота. Хината почувствовала, как нагрелась земля под ногами: не обжигающе, а словно на ней много часов отдыхали лучи летнего солнца, — и потянулась к этому теплу всем своим существом.       И вдруг она ощутила круг; ощутила Гекату, погружающуюся в спокойствие озёрной глади, под посеребрённым луной зеркалом которой бушует пламя; ощутила мистера Паркинсона — его силу, его намерения, его порывы помочь и отомстить, смешавшиеся в идеальном балансе, подкреплённые старой клятвой; ощутила она и Тьму внутри Моры-сенсей, загнанную усилиями мадам Джеммы в клетку. Она скреблась, настойчиво рвалась наружу.       И тогда Хината зашептала — не заклинание, но мантру, устремляя свою разумом огранённую энергию к наставнице и её ребёнку, которые должны выжить, которых Хината должна защитить, жаждет защитить больше всего на свете. Паркинсоны тоже что-то говорили, шептали певучим речитативом на давно забытом наречии, и воздух вибрировал на низких частотах.       Постепенно Тьма начала вытекать из Моры-сенсей, изгнанная золотыми искрами. Всё её тело засияло, и Мора-сенсей наконец сделала полный, жадный вдох. Одновременно с этим искры завертели сгусток Тьмы и вместе с ним исчезли.       Круг погас. Силы отхлынули так резко, что у Хинаты подогнулись ноги. Впрочем, она смогла устоять — в отличие от Гекаты, упавшей на колени, трясясь и обнимая себя за плечи. Бездумно вытерев окровавленные ладони о брюки, мистер Паркинсон опустился рядом с дочерью и прижал её к себе, погладил по голове.       — Всё хорошо, малышка. Ты отлично справилась…       С новым резким вздохом Мора-сенсей пришла в себя, завозилась в попытках подняться. Хината поспешила удержать её.       — Прошу вас, лежите. Вам нужно отдохнуть.       — Ребёнок цел? — просипела Мора-сенсей, нервно ощупывая живот. Хината ласково сжала её ледяные ладони в своих, ещё хранивших тепло ритуала.       — Цел.       Шумно выдохнув, Мора-сенсей откинулась на подушку и прикрыла глаза.       Взяв со стола графин с водой и салфетку, Хината принялась обтирать лицо и шею наставницы, очищая от крови. Та уже начала запекаться и отставала неохотно. Борясь с нею, Хината поняла, что плачет, только когда её скулы коснулись холодные пальцы.       — Не реви, — проворчала Мора-сенсей, неловко вытирая её слёзы. Всхлипнув, Хината зажмурилась и замотала головой, из последних сил стараясь сдержать эмоции. Но в горле стоял ком, а нахлынувшее облегчение обнажило слабую, безнадёжно ранимую часть её души.       Хвала ками, обошлось!..       Переместив руку ей на затылок, Мора-сенсей настойчиво потянула, укладывая голову Хинаты на свою грудь.       — Дурочка… Я не стою твоих слёз.       Хината не стала спорить, лишь теснее прижалась к наставнице, вслушиваясь в быстрый ритм её сердца.       — Ах, драккл, — вдруг зашипела Мора-сенсей, дотягиваясь куда-то свободной рукой. — Хлоя, детка, позови мне Джемму.       Хината встрепенулась.       — У вас что-то болит?       — У меня отошли воды, — Мора-сенсей поморщилась, и было это выражением одновременно смущения и тревоги. — Слишком рано…       — Сейчас! — Хината подскочила и опрометью бросилась за порог.       Как оказалось, остальные никуда не ушли — столпились в коридоре под самой дверью, нервные, встревоженные. Стоило двери открыться, Рей бросился вперёд.       — Как мама?       — Ритуал прошёл успешно, — отрапортовала Хината чётко и громко, чтобы все услышали. Общий вздох облегчения прокатился по коридору. — Но сейчас миссис Мальсибер… — Хината смутилась и тактично закончила: — ей нужно внимание целителей, — при этом посмотрела она на мадам Джемму.       Та поняла без слов и, тяжело поднявшись с наколдованного стула, коршуном вцепилась в локоть сына.       — Идём, Реджи, поможешь перенести Мору в спальню. Табита, милочка, ты мне пригодишься, так что никуда не сбегай…       — С мамой всё хорошо? А с моим братом? — нервно уточнил Рей.       — Оба будут в порядке, — пообещала Хината и обняла друга.       Рей обессиленно уронил голову ей на плечо. Стоявший неподалёку Итачи смерил их глубоким, задумчивым взглядом, а затем огляделся. Убедившись, что никто не обращает внимания на них, он подошёл и, сжав плечо Рея, шепнул товарищу на ухо так, чтобы слышала и Хината:       — Мы должны выяснить, кто это сделал.

***

      Когда ритуал завершился, Тёмный Лорд мимолётно прикрыл глаза, но никак иначе не продемонстрировал, сколько сил у него отняло колдовство. Заворожённый, Эван наблюдал за ним, за тем, как затухает серебряный круг.       Звуки вернулись в мир вместе с голосом старшего Лестрейнджа.       — Отрадно наблюдать, как колдует по-настоящему талантливый маг! — сказал он, и остальные шумно поддержали.       — Всё прошло слишком гладко, — проворчал незнакомый Эвану волшебник, прикурив новую сигарету. Белла резко повернулась к нему:       — Ты смеешь сомневаться в мощи милорда?!..       — Август не сказал ничего дурного, Беллатриса, — вмешался Тёмный Лорд, его тихий голос без труда перекрыл великолепно поставленный контральто Беллы.       — Проклятия Гринграссов мощны и непредсказуемы, — поддержал Лестрейндж-старший. — Только исключительному магу под силу побороть такое в одиночку.       — Полагаю, сегодня мне удалось подтвердить, что мои магические дарования несколько выше средних, — заметил Тёмный Лорд вроде бы иронично, но Эван готов был поклясться, что под налётом иронии кипело раздражение.       — «Несколько выше средних», — передразнил Лестрейндж-старший, глухой к оттенкам его тона. — Будет тебе скромничать! Во всей стране с этим ритуалом бы справились…       Внезапный крик заставил его заткнуться. Все повернулись к Белле: это она издала визг, будто её режут, и прижала руки к груди и животу.       — Надеюсь, она не станет рожать прямо сейчас? — пошутил Эйвери-старший, и стоявший рядом с ним Яксли-старший скривился, а Макнейр хохотнул.       Когда Белла рухнула на землю, их ухмылки как ветром сдуло.       Первым к ней бросился Рудольфус.       — Белла?! — Эван с удивлением услышал панику в его неизменно сухом тоне. Кузина не ответила и заскулила, свернувшись клубком на земле. Рудольфус попытался уложить её удобнее, но она забилась в его руках.       — В сторону! — рявкнул Август, выбрасывая сигарету и выхватывая волшебную палочку. Пожиратели Смерти отпрянули, давая ему подойти к Лестрейнджам. Опустившись рядом, Тёмный Лорд сплёл собственную диагностику.       Что-то дрогнуло на его красивом лице и тут же пропало.       — Ах, Белла… — вздохнул Тёмный Лорд с отеческим укором. — Я ведь говорил, что беременным вредно находиться близко к настолько сильной магии. Ну почему ты не послушалась?..       — Что нам делать? — спросил у него Рудольфус. Мелким кивком дав понять ему, что ответит позже, Тёмный Лорд обратился к остальным Пожирателям:       — Оставьте нас, — и все подчинились. Не ушли только Август, Рудольфус и старший Лестрейндж — и Эван, отступивший в темноту под деревьями. О нём, казалось, все забыли, и он затаился, наблюдая.       Спустя минуту напряжённой тишины Август прорычал:       — Ёбаные Гринграссы.       — Так это проклятие? — нахмурился Лестрейндж-старший. — Но как? Ритуал ведь сработал…       — И сработал правильно, — перебил его Тёмный Лорд, выполняя сложные пассы палочкой. — Видимо, Мора Мальсибер хорошо защитила себя от проклятий.       — И чары рикошетом ушли по линии крови в ближайшую родственницу, способную выступить заменой, — проговорил Август и похлопал себя по карману, словно хотел достать ещё одну сигарету; опомнился, поверх Беллы серьёзно посмотрел на милорда. — Мы не успеем подготовить новый ритуал, чтобы перенаправить.       — Остаётся изолировать, — негромко заключил Тёмный Лорд.       Лестрейнджи вскинулись одновременно.       — Изолировать… в одном из них?       — Другого выхода нет, — сказал Тёмный Лорд.       Несколько секунд висела пауза.       — Ребёнок нужен нам куда больше, чем женщина, — заявил старший Лестрейндж, подступая ближе. — Так что используй её. А с Арктурусом и Поллуксом я объяснюсь…       Но Тёмный Лорд даже не посмотрел на старого школьного товарища. Его багряный взгляд не отрывался от Рудольфуса.       — Тебе решать.       — Том! — возмутился Лестрейндж-старший, но вновь был проигнорирован.       Рудольфус мертвенно побледнел; трясущейся рукой вытер губы.       — Прошу, милорд… спасите Беллу.       — Молчи, мальчишка! — одёрнул его отец, свирепея. — Не смей ставить жизнь своей суки выше жизни моего наследника!       Рудольфус выхватил палочку, но Тёмный Лорд решительно удержал его руку и сам обернулся к Лестрейнджу-старшему.       — Келвин, почему бы тебе не замолчать? — прошипел Тёмный Лорд, и исходившая от него опасность приковала мага к месту. — Беллатриса важна для нашего дела. Она молода и сможет родить Рудольфусу ещё много детей, — отвернувшись от старшего Лестрейнджа, он посмотрел на младшего совсем другим взглядом. — Уверен?       — Да, милорд, — надломленно выдавил Рудольфус и отпрянул. Август протянул ему руку и помог встать; после оба отошли чуть в сторону, давая Тёмному Лорду простор для колдовства.       Набрав полную грудь воздуха, Тёмный Лорд вскинул палочку — и Эван, отлично видевший со своего места его лицо, разглядел любопытство и холодный азарт, сиявшие сквозь маску участия.       Тело вспыхнуло от жара восторга, и Эван прикусил губу. Значит, Тёмному Лорду всё-таки нет дела до Беллы — лишь до возможностей, которые она перед ним открывала. Значит, Эван правильно понял натуру своего лорда.       Надрывный вопль распростёртой на земле кузины оставил его равнодушным. Даже когда по рекам крови из неё выбралось уродливое нечто и тут же издохло, Эван лишь скривился в отвращении. Он давно знал, что этот ребёнок принесёт Белле боль — и хорошо, что Тёмный Лорд избавился от него сейчас, а то им всем пришлось бы мучиться с этим недочеловеком ещё много лет.       Сам Эван в ту ночь раз и навсегда решил, что, как и Тёмный Лорд, никогда не опустится до такой мерзости, как заведение детей.