Пока бьётся сердце

В полицейском участке, как и всегда, царила своя, особая атмосфера, подвластная лишь этому месту. В преддверии наступающей ночи и позднего часа, внутри было на удивление шумно и оживлённо: туда-сюда сновали представители закона в формах, и с уставшим от допросов и задержаний видом пытались на ходу упорядочить полученную информацию в голове; кто-то натурально дежурил у автомата с кофе, поглощая кружку за кружкой, потому что от одной порции уже не вставляло. А некоторые зеваки, от нечего делать, решили разыграть партию в карты, и не просто так, а на дежурства, стараясь за счёт удачи и хорошей масти выбить себе свободный вечер. Эдди поморщился. Да, ему очень не нравилось здесь находиться, но куда больше недовольств у него вызывал тот факт, что он окунается в этот мир обвинений, допросов, протоколов и неоспоримых доказательств далеко не впервые. Полицейский, который вёл Эдварда к своему кабинету, по пути вежливо здоровался с сотрудниками, порой задерживаясь, чтобы разузнать некоторые подробности о другом, более тяжком деле, и о том, как продвигается нелёгкое расследование; потом посоветовал Кевину, который не отлипал от кофейного аппарата, вздремнуть несколько часов, пока его напарник не закончит сверять показания свидетелей. Тот гнусаво промямлил себе под нос, но определённо что-то хорошее, потому что полицейский, довольный собой и своей полезностью, наконец направился к кабинету, иногда поворачивая голову назад, чтобы проверить, идет ли за ним Эдди. На все эти его мнимые потуги быть везде нужным и упорно совать свой нос даже туда, куда это совсем не требуется, Каспбрак лишь закатывал глаза, жалея о том, что сбежать отсюда, увы, не сможет. Некоторые полицейские, едва завидев Каспбрака, усмехаются ему и кивают многозначительно, мысленно крича ему вслед: «Рады видеть тебя снова!». Эдди благоразумно молчал, хотя руки в кулаки сжимал, едва удерживаясь от желания сказать что-нибудь колкое в ответ. Эта напускная доброжелательность с плохо скрываемыми насмешками его порядком достала, особенно когда всё повторялось будто-бы по-кругу, а мозгов у бравых блюстителей закона хватало лишь на то, чтобы огласить знакомый текст, который даже остроумием особо-то и не блещет. За глаза Эдди прозвали «удачливый гонщик», что всех, естественно жутко позабавило: умеет быстро ездить, а от полицейского надзора оторваться не может, что иронично. Конечно же побеги от закона не поощряются, но это не мешало их представителям потешаться над неудачливым парнем, который, наверное, уже терпеть не может этот участок. Едва миновав «коридор позора и зрелищ», Эдди наконец заходит в небольшой, зато тихий кабинет, где работает лишь вентилятор. — Это какой уже раз за месяц? — интересуется с порога полицейский, даже не утруждая себя в том, чтобы обратиться к нарушителю как полагает. Он смотрит цепко и ждёт незамедлительного ответа. — Седьмой. — Отвечает Эдди спокойно, не то ли с насмешкой, не то ли с гордостью в голосе, медленно опускаясь на стул. Полицейский вздыхает и достаёт личное дело Каспбрака. Оно у него всегда под рукой, и судя по количеству нарушений, убирать эти записи далеко не приходится, и те лишь пополняются с особой регулярностью. — Твои родители просили меня позаботиться о вас с сестрой, — раздосадованно бубнит полицейский, методично пролистывая страницы. — А ты что?— Он вскидывает глаза, прожигая Каспбрака недобрым взглядом. — Я уже не ребёнок, дядя Редж, мне не нужна забота, — отчеканивает Эдди, складывая руки на груди в знак протеста. — Что-то незаметно, — губы сжимаются в тонкую линию, а полицейский нехотя, но делает новые заметки касательно поимки на внеочередном гоночном заезде. — Ну давай посмотрим, — Эдди вытягивает руку вперёд, медленно загибая пальцы. — Я зарабатываю деньги, плачу налоги, снимаю квартиру, не мусорю в общественных местах, и никого не убил. Пока что. — Каспбрак позволяет себе ухмыльнуться. — Прекращай паясничать и будь серьёзнее, раз вдруг возомнил себя взрослым, — недовольно бормочет дядя Редж, у которого норовливый характер Эдди уже в печёнках сидит. — А кто я? — взрывается Каспбрак. — Мне уже двадцать три, чёрт возьми! — И всё такой же безответственный сопляк, каким был и раньше! — рявкнул дядя, грохнув кулаком по столу. Воцарилось минутное молчание, после чего Редж испытывает непреодолимое желание осушить стакан с водой, что стоит на столе аккурат рядом с кружкой недопитого и уже остывшего кофе. Ёрзает на стуле, ослабляет галстук, и сделав несколько глубоких вдохов, спокойным голосом продолжает: — Неужели ты не понимаешь, насколько опасно для тебя то, чем ты занимаешься? Хочешь свести себя в могилу раньше срока? — Все там будем, — равнодушно отвечает Эдди. Его совершенно не беспокоила перспектива смерти, ведь только на гонках, как бы банально это не звучало, он действительно чувствовал себя живым и важным. Таких ярких и запоминающихся эмоций он не испытывал ещё никогда прежде, и всегда, всегда знал, что его призвание, цель его жизни — стать гонщиком и запечатлеть своё имя в автоспорте, как одного из величайших чемпионов столетия. Дядя от безысходности запускает пятерню в жидкую шевелюру, не понимая, что ему следует сказать, чтобы хоть как-то суметь повлиять на этого сорванца. — И что бы только сказал твой отец, когда узнал, чем ты занимаешься. — Больше не скажет, — тихо бубнит Эдди, но Редж всё равно слышит всё, и каждое словечко вздымает в нём настоящую бурю, из-за чего он вновь повышает голос: — Не сметь! Не сметь говорить так про Виктора! — орёт Редж. — Если твоего отца нет с тобой рядом, это ещё не значит, что он не может никак остановить тебя. Это сделаю я, от его имени. — Ты мне не указ. — Я есть закон! Я — указ для всех. Эдди закатывает глаза. — Давай ты будешь бросаться пафосными фразочками перед своими прихвостнями в форме, а ко мне больше не лезь! — Каспбрак решительно встаёт со своего места, намереваясь наконец уйти отсюда. — Я запрещаю! Слышишь!? Я запрещаю тебе участвовать в этом беспределе, — срывается Редж, подрываясь со стула. И снова Эдди ощущает острое чувство дежавю, отчего вдруг вздрагивает, а после и замирает, припоминая те многочисленные моменты, когда его родители, во главе с сестрой, раз за разом выдавали ему новые запреты. И на каждый находили свои убедительные, как они думали, аргументы, мол, опасно это, вредно, рискованно. Он хорошо помнил тот день, когда всё вдруг пошло наперекосяк: там были белые стены, гнетущая атмосфера, безутешный голос и мерзейший запах мяты, который впитался буквально под кожу настолько, что Эдди потом несколько раз ходил в душ, ему казалось, что он не смыл всего до конца. Эдди помнит и запреты, помнит и контроль, и явственное ощущение верёвки, скручивающейся тугим узлом вокруг шеи. Настолько невыносимое время это было. В его съёмной квартире нет ни белых стен, ни обоев. Там он делает всё, лишь бы его уголок, пусть и временный, стал чуть более уютным и комфортным. А мятная зубная паста и такого же вкуса чай никогда больше не появлялись в его жизни. И даже жвачку Эдди жуёт фруктовую, с омерзением смотря в сторону «освежающей мяты» в магазинах. В его съёмной квартире есть всё то, чего он не имел до. В его жизни есть всё то, чего он был лишён прежде. Но там… В месте, под мнимым названием «дом», Эдди чувствовал себя запертым в клетке, без возможности выбраться. И вот судьба дала ему шанс — отвадила от него родителей, после спровадила и сестру, и наконец Эдди смог вздохнуть спокойно, позволив себе ощутить все прелести полноценной жизни с привкусом бурлящего адреналина в крови. И Эдди больше не позволит это у него отобрать. — И что же ты мне сделаешь? — развернувшись вполоборота, интересуется Эдди, а на лице его проскальзывает лёгкая озлобленность вкупе с готовностью вступить в словесный бой. — Тебе лучше не знать. — Слышится скрип зубов. — У меня достаточно полномочий, чтобы принять наистрожайшие меры. — Это угроза? — Эдди почти смеётся, настолько нелепым кажется ему сейчас дядя Реджи. — Воспринимай как знаешь. Я тебя предупредил. — Я пережил отца и мать, пережил сестру, а значит и ты мне не помеха, — голос становится почти угрожающим, но дядя и бровью не ведёт. — В глубине души ты всё же понимаешь, что мы заботимся о тебе. Делаем всё только ради твоего же блага, — распинается Реджи. — И чем ты платишь? Плевком. — Только не нужно строить из себя святошу, — скучающе произносит Эдди, кажись, слыша фразу «ради твоего же блага» раз эдак в тысячный. — За твоей спиной столько дерьма, сколько я за все свои неполные двадцать три года не совершал. Так что будь добр, не лезь в мою жизнь. Это я так, по-родственному прошу. — Каспбрак подмигивает, дерзко ухмыляясь. И когда наконец дядя Реджи созревает для нравоучительного ответа, открыв спешно рот, Эдди резко меняется в лице и не желая даже слушать начало этой пылкой и без сомнений раздражающей речи, наконец уходит, захлопывая за собой дверь с такой силой, что под натиском содрогаются стены, а сильный сквозняк сносит со стола все лежащие на нём бумаги. Эдди шагает размашисто и уверенно. Штрафы, задержания, суды… Он готов вынести всё, что приготовил для него «любимый» дядя, лишь бы сохранить всё то, что имеет сейчас. Да, пусть и не всё идёт гладко и не так, как представлялось в безграничных фантазиях, зато у Эдди есть цель, и он её обязательно добьётся. А всякие самоуверенные полицаи пускай идут в задницу — там дяде Реджи самое место! Подтверждением тому, что он на верном пути, служит смс, отправленное Каспбраку с неизвестного номера: «Завтра реванш. Время и место получишь позже». Эдди блокирует телефон и довольно хмыкнув, покидает здание полиции под заинтересованные взгляды и сбивчивые перешёптывания местных работников. Завтра он обязательно одержит победу.