Грех.

      Разложив вещи, среди которых была записка от мамы, которую тот решил пока что не читать, он сел за психологические вопросы, что ему недавно дали. Всего 23 вопроса, он спокойно успеет до вечера. Взяв ручку с прикроватной тумбочки он пошел к столу, пока на нём ничего нет, ведь так будет удобнее. 1. Часто ли вы ощущаете вину? "Вину? За что? — грудь неприятно сдавило, вопрос осел тяжёлым грузом где-то между ребер. — Постоянно. Он поймет мой почерк? Надо аккуратнее писать". 2. За что вы себя вините, если это так? "Да за все. Как ответить...За то, что родился? Нет, не совсем. Я могу оставить прочерк? Наверное". 3. Как часто вы наносите себе увечья, если это так? "По несколько раз в день, наверное. Я теряю счёт времени в эти моменты". 4. Что подталкивает вас на эти действия? "Что? Я не знаю".       Пятый, шестой, седьмой вопрос... Он не может на это отвечать. "Откуда мне знать, что я чувствую в этот момент?!" Мысли перепутались, плохие воспоминания давят, он для этого тут? Эти вопросы добивают, а не помогают. Лучшим решением было отвлечься, а отвлекся он на мамину записку. "Мне не разрешили передать тебе пирога, поэтому поправляйся как можно быстрее, я испеку тебе ещё! — мамин почерк несомненно согревал почти физически. — Заботься о себе и хорошо кушай". Такая короткая записка все равно разливалась с невероятной теплотой по телу. В раздумьях он и не заметил, как его сосед по палате подошёл к нему довольно близко. — Почему ты тут? — этот вопрос казался слишком грубым и бесцеремонным, зачем ему это, они даже имён друг друга не знают! Хотя, ему же говорили. — Ты Женя? — Нет, какой Женя, я Влад! Так почему ты тут? — Сколько тебе лет? — надо как можно дольше тянуть время, а там, может, его и спасут. — Я смотрю, вы познакомились уже, — ворвался в разговор его спаситель, по совместительству врач, заходя в палату и устраиваясь поудобнее в кресле, попутно выгоняя Женю на его кровать. — Привет, Федь, — мальчик не изменился в лице, а вот Женя поднапрягся. — Как он сюда попал? Он увиливает от вопроса! — Захочет - расскажет, ты же знаешь что это входит в понятие врачебной тайны. — То есть, как моим родителям все рассказывать, так это не тайна! - мальчик быстро сорвался на крик. — Ты несовершеннолетний, и я не имею права что-то утаивать от твоих родителей. Раз сотый повторяю, наверное. Он уже сказал тебе не отвечать на вопросы в бланке, да? Он всем так говорит. — А зачем, если ты все равно переспрашиваешь и уточняешь по триста раз! — Слишком долго мне придётся распинаться. — Мог бы хоть на секунду оторваться от всех этих бумажек, невежливо не смотреть на человека во время разговора! — Влад из тех, кто легко вспыхивают, это было видно сразу. — Мм? — Федор все же оторвал глаза на пару секунд, чтоб посмотреть перед собой. — Делать мне больше нечего. — Он всегда такой, — Влад выдохнул и успокоился. Или расстроился? Поникший он лег лицом к стенке, и Женя невольно начал успокаивающе гладить соседа, сев на край его кровати. Через минуту-две послышался голос. — Я пришел что-то сказать вам! — стук ладонью об столешницу. — Я уже забыл, видимо. — Я не удивлен, — Влад снова завелся, подскочив на кровати. — Всегда так, абсолютно всегда! Он всегда забывает, но никогда не записывает! — В этот раз я записал, только где?... — пока врач полез в телефон, Влад облокотился на плечо Жени головой, а того будто облили кипятком, по телу прошлась мелкая дрожь. "Боже, да почему так больно?" — искренне не понимал он, ведь делать порезы было не больно, никак. "Почему сейчас же все ноет?" — Не ложись на него, ему больно. — Что? Почему? — "Будь ты проклят, маленький мальчишка" — невольно подумалось, когда тот ещё и обнял руку Жени. Крик боли вырвался сам, хоть и был коротким и не очень громким, но было невероятно стыдно. — Боже, прости пожалуйста! — он тут же отсел подальше, отпустив Женю. — Теперь понял? Там пиздец на самом деле, я такого на практике ещё не встречал. Кстати, у тебя сейчас должна быть перевязка. — Будет жуть как больно, они обрабатывают будто кислотой! — На самом деле используют не кислоты, а щелочи, — лёгкий смешок. — Ну все, идём, я тоже должен там присутствовать, — подбадривающе сказал тот. — Можно мне пойти?! — Влад, успокойся, пожалуйста, тебя все равно одного не оставят, — врач неторопливо поднимался со стула, и, жестом поманив Женю за собой, напомнил Владу о том, что ему лучше остаться в палате. Федор уже забыл, что должен был что-то сказать.

***

      Боль. Больно, больно, больно. Ходить, сидеть, лежать, жить в принципе. Как же так, почему он не подумал раньше, что это так больно? Хотя, так ведь и должно быть. Оказалось, несколько порезов ему уже зашивали на руках и сейчас они сидят и ждут, пока подействует местная анестезия, чтоб зашить ещё один порез на спине. Медсестер благополучно выпроводили, ведь Женя наотрез отказался раздеваться перед женщинами. Во время беспросветной мучительной боли отвлекал лишь голос, что тихо и спокойно рассказывал о буднях в больнице, о его планах касательно пациентов, ну и, конечно, то, что он сейчас делает. Женя так же узнал, что большинство порезов воспалены и удивительно уже то, что он может стоять и разговаривать. К удивлению, Федор был неожиданно добр и нежен, стараясь причинять как можно меньше боли и всегда интересуясь, как Женя себя чувствует. Было тихо и спокойно, все тревоги отступили, казалось, это время пройдет не так плохо, не считая физической боли, но в груди снова заиграло чувство вины. Как он мог забыть, что все это не бесплатно? И кто будет платить? — Федь... — М? Нагнись немного вперёд, — кажется, он уже начинает. — Это все очень дорого? — он немного обернулся, чтобы видеть собеседника. — Знаешь, лучше ляг и не двигайся, — он часто игнорировал вопросы, но в этот раз это важно, поэтому Женя переспросил, конечно же, выполнив все просьбы о том, как ему лучше устроиться на кушетке, хотя лежать теперь было той ещё пыткой. — Мы пока ещё не обсуждали оплату с твоей матерью, но мне звонил Отец Павел, сказал, что церковь покроет растраты, и мы можем не беспокоится. Я и не знал, что ты священник. — У меня пока нет особых заслуг в этом деле. — Честно я не очень разбираюсь в устройстве церкви, но я люблю приходить в одну церквушку, там прекрасный хор. — Вы ходите в церковь просто послушать пение? — Это неправильно, да? — Нет, просто странно, но церковь этого не запрещает. Вы мне не ответили, сколько это стоит. — Дорого, солнце, дорого. Честно сказать я и сам не знаю, лично деньги я не получаю. Готово! На ногах тоже есть? — Есть, там наверное даже больше. — О боже, да куда больше-то, — Федя потёр переносицу, облокотившись на тумбочку рядом. — Я могу не прятать анестезию, да? Почему они все свежие? Обычно люди попадают сюда не сразу, как начали. — Ну, этим примерно месяц уже, — Женя указывает на внешнюю поверхность бедра, стягивая штаны. Смотря на реакцию Феди было понятно, что он очень недоволен, было стыдно и мерзко от себя. — Если вам неприятно, мы можем позвать кого-то ещё, наверное... — Нет, брось, все нормально. Я просто удивлен, знаешь, впервые вижу, чтоб все так плохо было, — взяв невысокий стульчик он принялся осматривать порезы, все, как он и делал раньше, но сейчас было слишком неловко, дыхание сбивалось. "Федя чем-то похож на него" - промелькнуло в больной голове. Больно, больно, больно. Нельзя тут плакать, наверное, но слезы текут сами, стекая по щекам и падая как раз на бедра, куда сейчас пристально смотрит он. — Тут бы надо было зашить, но уже поздно. Шрамы большие останутся. Не сдерживайся, можешь поплакать, — добивающе безразличный голос. Федя взял вату и эту ужасно пекущую жидкость. — Простите, — уже захлебываясь в слезах выдавил тот. — Дать салфетки? — безучастно. Это даже неприятнее, чем открытая грубость. — Просто скажи, что тебе мерзко, я все понимаю. — Что? — их глаза встретились. Женя ещё не видел таких искренних эмоций у него на лице, и не важно, что они знакомы несколько часов. — Ты о чем? Почему мне должно быть мерзко? — но вместо ответа он услышал лишь больший плач. "Потому что я мерзкий" - так и не раздалось из его уст. — Слушай, все в порядке. Я должен о тебе позаботиться сейчас, вот и все, мне ни капли не мерзко или что-то подобное, — он взял его за руки, спрятав их в своих. — Я бы обнял тебя, но сейчас этого лучше не делать, — такая теплая улыбка, наверное, он говорит правду. Хотелось бы верить. — Сейчас ты можешь только поверить мне на слова, поэтому я скажу: мне не мерзко, — слишком глупая улыбка сквозь слезы, как странно.       Прекратить плакать невозможно, но и не улыбаться тоже слишком сложно. В таком странном настроении прошел остаток процедуры, которая в общем длилась чуть больше двух часов. Все же на ногах и в правду было печальнее, приходилось шить чуть ли не как швея на смене, это ещё с учётом того, что некоторые зашивать было просто поздно. Накладывать на все это повязки было не менее сложно, часть пришлось наклеивать на пластырь поверх других, чуть более забивших ран. Делать этого не рекомендуется, но выхода нет, когда все тело истерзанно. — Ну и где вас черт носил, вы там трахались или что?! — Я даже трахаюсь не так долго, — лёгкий смешок двоих. — Я сегодня поработал швеей, будто смену отпахал, это при том, что раны зашивать можно только первые сутки! — Почему он без одежды тогда, а в твоём халате? — Честно, не знаю как он вообще одел одежду на это все, но в ближайшее время он ее носить не будет. — А ну, Жень, покажи, — это будто веселит Влада. — Где именно? Не будет же он тебе стриптиз устраивать, — врач опять сел за противные бумаги. Женя, долго не думая, закатил рукава, подойдя поближе к Владу. Все перевязано. — Где же нет бинтов и пластырей? — Да я почти все перемотал, разве что где-то на рёбрах или животе нет. — О боже, как там можно резать. Больно же до жути, — его передёрнуло. — Ну, покажи! — распахнув халат, под которым были только трусы и большая футболка, он подошёл впритык к кровати. Влад, взяв инициативу на себя, поднял футболку и увидел то, что в принципе ожидал. — Ужас какой... — Ага, почти до кости достал, это ещё не свежие. — Фу, — у Влада аж челюсть свело от таких подробностей, а Женя, казалось, остался безучастным. — Пойду ка я. — Если я ослабил контроль - это не значит, что ты должен ходить и клеится ко всем подряд. — Знаешь, тут скука смертная! Ещё и ты меня не хочешь, — за ним хлопнула дверь. — Правда так ужасно, да? — стеклянные глаза и дрожь в голосе. Он опять будет плакать. — Он сказал так не потому, что это мерзко, просто это выглядит больно. Когда смотришь на такое, уже чувствуешь боль, вот он и сказал так. Наверное, — неловкое молчание. — И ты не сильно с ним нежничай, он вечно лезет ко всем. Я бы не хотел конфликтов среди вас. Он не плохой, просто... такой, — Женя не нашел, что ответить. — У нас в 20:00 ужин, напомнишь, чтоб мы пошли есть? Сегодня отдыхай, завтра начнем работу над твоими проблемами. — Но у меня особо проблем нет, — тяжёлый вздох. — На моей практике ещё никто так рьяно не отрицал своих проблем, — Федя откинулся на спинку стула, устало закрывая глаза. — Ответь до вечера на вопросы, что я тебе дал, пожалуйста, отбой сразу после ужина, а начнем мы рано утром, скорее всего. — Вам бы отдохнуть, выглядите уставшим, — ещё один тяжёлый вздох и игнорирование.       В общем, вопросов ещё много, на каком он остановился? Ответ был написан только в первом, как странно. 2. За что вы себя вините, если это так? "Понятно, почему не ответил, — нервный смешок. — Надо же что-то написать? За действия. Нет, скорее за мысли, да, больше за них. Это считается ответом?" 5. О чем вы думаете/что чувствуете в момент нанесения увечий? "Боль. О чем думаю? О том, какой я жалкий, мне так и писать? Не буду". 7. Голодали ли вы (намеренно/не намеренно)? "Нет, конечно. Хотя, когда в последний раз ел? Я так и не поел у мамы... Не намеренно тогда". 12. Изменился ли ваш распорядок дня? Насколько, если это так? "Очень изменился так-то... Я и не заметил, как это разрушило мою жизнь". 19. Считаете ли вы какое-то событие "переломным" в вашей жизни? "Определенно" 20. Расскажите поподробнее, если в 19 вопросе вы ответили утвердительно: "Я согрешил. Достаточно подробно? Я правда должен писать это? Мне ведь придется рассказать ему".       Глаза невольно косились на Федора, он был таким уставшим, будто сейчас точно заснёт. Что же он за человек? К нему необъяснимо тянуло, хотя его манера поведения больше напрягала простотой и безразличием. Этим он и привлекал, о нем невозможно составить первое впечатление, ведь буквально все, что он знает о нем: Федор, врач, ему все равно. Хотя многое ли он может сказать о других? Влад тактильный ребенок, вспыльчивый и отходчивый, он ко всем клеится... Да много что можно сказать, даже просто его характер в общих чертах. Что о Федоре? Он безразличный? Но разве это может быть правдой? Не хотелось верить. — Когда допишешь - оставь на столе, я сейчас буду, — как гром среди ясного неба. Размышления прерваны, за них даже становится стыдно. Он опять думает о мужчине. Слишком много он думает о мужчине.

***

— Святой Отец, вы звали? — Да, Жор, присаживайся. Я хотел поговорить насчёт Жени... Ты же знаешь, для всех нас это большой удар, но вы были особенно близки... Если тебе сложно сейчас работать, ты можешь не усердствовать. Все равно сейчас работы почти нет, праздники позади, а колокола могут подождать. — Они меня успокаивают, так что я продолжу. Думаю, мы не должны распускать руки из-за этого происшествия, хоть нам и сложно. — Могу я поручить тебе уборку в его комнате? Там настоящий кошмар, не знаю, как никто раньше не заметил. — Конечно, я все уберу. Единственное, я не думаю, что смогу петь в хоре ближайшее время. — Хорошо, я понял.       Разговоры с Отцом всегда были быстрым и кротким делом, хотелось подольше отсрочить нахождения в комнате любимого, но вот он уже перед дверью. Шаг вперёд, и открывается ужасный вид. Окна закрыты, поэтому света попадает ничтожно мало, кровать расстеленна, вся в темных коричнево-бордовых пятнах. Полки с книгами запылились, некоторые книги просто лежали на полу в горе непонятного мусора: пыль, бумаги, листья деревьев, одежда лежала там же, на полу. Интерес приковали исписанные листы, что были агрессивно скомканы и разбросанны по всей комнате. Рука потянулась к одному из них. Хоть и было видно, что писалось это явно не в настроении, почерк оставался аккуратным и разборчивым. "Грязный, мерзкий, противный, отродье, ненавижу". Подобным пестрили все бумаги, что он решил развернуть, Женя явно не находил достаточно слов для выражения чувств, поэтому часто повторялся, заливая бумаги своими слезами и изредка кровью.