Грех.

      Как и думалось, Женю перевели на самый строгий режим, все же такой метод лечения принесет плоды так же, как было с Владом, наверное. Женя ничего не чувствует, сидит под капельницей, но не отказывается от еды, хоть что-то радует. Окна без ручек, и на них решетки. Углы мебели спилены, хотя тут всего лишь небольшой стол с ящиками у кровати.       Зима пришла чуть раньше, середина ноября радовала ярким солнцем, свет казался ещё более белым из-за снега, что устилал улицы южного города. Часто такого не встретишь, даже было жаль, что Женя отказывается от прогулок, Федор мог бы его вывести, но вместо этого сидит совсем близко, наблюдает, как тот ест. Медленно и неохотно, но Федор не торопит, лекарства не только подавляют голод, из-за них может сильно тошнить.       Не смотря на обещание самому себе, Федору все ещё хотелось обнять и поцеловать Евгения, но никаких отношений у них быть не может, и точка. Чувства не должны мешать лечению, так решил здравый смысл. Игла в вене, но Женя не начинает есть, это может быть опасно, поэтому Федор тревожит пациента, который, кажется, выпал из мира. Женя все понимает, нехотя ест, почти не жует, как всегда. Больно смотреть на него такого: безэмоциональный, безучастный, совсем не такой, как обычно. Но это только на первое время, курс капельниц подходит к концу. Теперь у Федора только один пациент, с которым он проводит все свое время, таков он, строгий режим, никому не легко. В телефоне нет ничего интересного, но что ещё делать, пока Женя доест? Отчаяние становится навязчивым гостем, чувство, что это Федору прописали антидепрессанты, он чувствует себя ровно так же, как под ними. Нет чувств и эмоций. Ничего не дарит их, а старый добрый алкоголь не манит к себе, как и сигареты. Прием как раз после обеда, ваша песня хороша, начинай сначала. Что понятно из всего этого? Финансовые проблемы породили навязчивое чувство вины за существование; смерть отца стала глубокий травмой, хоть и помнит он его смутно; в школе внушили чувство долга, он должен помогать всем во всем, а если не успевает - плохо старается; непонятная неприязнь некоторых к нему сильно била по его эго, хотя большинство, несомненно, признавало его и любило; травматичные события, любовь к мужчине, например, происходят как в тумане, мозг не хочет воспринимать эту информацию, оберегая психику, но в какой-то момент приходит осознание. С чем связан этот момент осознания? В прошлый раз его оскорбили, но в первый? Первый раз все было «как обычно, пока мне в голову не стрельнуло, что это неправильно». Почему стрельнуло? Георгий тогда перешёл границу, логичный ответ, но где была эта граница, если с Федором Женя был намного развязнее. Граница расширилась? Бред, ничего не понятно. И Женя себя не понимает, чтоб дать внятный ответ. «Я испугался, потому что Жора тогда был более напорист, что ли...». Но опять же, что с Федором? Он ведь тоже был напорист, разве нет? В блокнот летит ещё один вопрос, на который ему тоже внятно не ответят. — Я больше не буду, — он съел от силы половину. — Постарайся ещё поесть, это маловато. Можешь доесть чуть позже, через час, например. — Хорошо, — поднос убрали на стол, Женя лег на бок, смотря куда-то Федору в грудь. — Я могу поспать? — У нас прием, забыл? — Не хочу, — слез нет, но он плачет. — Совсем не хочу, — взгляд расфокусированн, конечно он не хочет, это все препараты, они клонят в сон слишком сильно. — Мы все равно поговорим, даже если ты сейчас поспишь. Я разбужу через час, доешь и начнем, — Федор встаёт, идя к окну. Как же хочется сейчас поехать к морю или реке, посидеть на берегу и, разбежавшись, кинуться в воду, плыть, пока будут силы, или бежать, куда глаза глядят, упасть без сил и заорать, так громко, так сильно, как только можно, сорвать связки, повредить горло так, чтобы не говорить ещё пару дней. — Возьми меня за руку, — как обычно, Женя тактильный, что обострилось в последнее время: он плохо засыпает, если никого нет рядом. Конечно он выполнит эту глупую просьбу, почему нет? Почему бы не дать небольшую поблажку?       Причины против имеются, больше нечего сказать в свое оправдание, Федор просто садится рядом, поглаживает кисть своего пациента, пока тот сладко сопит. Хочется лечь рядом, обнять, поцеловать. Этого не будет. Навязчивые звонки о посещениях, может сказать Жене? «Не могу передать, должен лично сказать». Ещё один человек из церкви? Грамотно поставленная речь, совсем как у Отца Павла, но высокомерный тон ощущался даже по телефону, наверняка у него надменно-унижающее лицо.

***

— Мне звонили из церкви, хотят встретиться с тобой, — Женя ненавистно смотрел на еду, но заспанное личико было слишком милым. — Кто? — Звонил Жора и ещё один, Альберт, кажется. — Что они хотят? — Жора сказал, что хочет извиниться, а второй, что это что-то личное. — Не хочу. — Как скажешь, не будем их пускать. — Нет, пусти, — отвращение к еде становилось все более явным. — Уверен? Я бы не пускал Жору точно, а второй кто? — Тот, который без причин меня ненавидел. Он сразу после школы ушел в другую церковь, ума не приложу, что ему надо, — лицо стало живее. — Тогда я и его не пущу, зачем тебе с ним видеться. — Думаю, он скажет мне что-то про преданность богу, и что я всегда был примером, а сейчас я позор. Он будет прав, если мыслить относительно церкви. — Ешь, пожалуйста, — овощи совсем не привлекали, недоеденная каша остыла, а от мяса были рвотные позывы, но приходилось есть. — Ты все ещё так думаешь? — Не то, что бы, просто, для всех моих учителей я действительно разочарование, но... Не более. Мне все равно на них, думаю, как и на него, поэтому, думаю, ничего не случится, если мы поговорим, чтоб он не сказал. — Это действие препарата, я бы хотел разрешить посещения с переходом на более лёгкие или после отказа от этого. — Разве сейчас не лучший момент? — Евгений был так красив в свете заката, он будто специально подчеркивал сияние кожи. Только глаза больше не сияли, улыбка не отдавала теплом, блики в глазах были просто отражением света, да и сама кожа стала суше на взгляд. Боль раздирала, от безразличия ничего не осталось, слезы накатывали сами, но он не может плакать тут. — Не думаю, как раз наоборот, будет лучше поговорить с ними в трезвом сознании. — Покорми меня, — отчайная просьба глазами безразличия. — Я сам не могу заставить себя есть. — Не ешь, я могу назначить тебе трубку, — Федя разлегся на прикроватном столике. — Что за трубка? — Еда прямо в живот, там полторы тысячи калорий, можно почти не есть, но это не очень хорошо для желудка и остальных органов. — Просто покорми. — Ты просишь кормить тебя и держать за руку, когда спишь, это нормально? — Почему нет? В этом нет ничего... — в голову лезли гнусные воспоминания о их совместных прогулках и больше. — Я и не против, — подорвавшись, Федя быстро докормил Евгения, несмотря на то, что тот не успевал нормально жевать. Но Женя не жаловался, потому что сам редко жевал, просто глотая ненавистную еду. Не было прежний нежности во взгляде и движениях, в другой момент это могло бы вызвать слезы.

***

— Мне страшно снимать его с препаратов, — единственный близкий человек рядом. — Опять и снова, чем я тебе помогу? — Даша как всегда. — Знаешь, необязательно давать дельные советы, можно просто поддержать. — Лучшая поддержка - помочь человеку, а я тебе не могу помочь, — Федя закурил, уверяя себя, что независим. — Просто выслушай меня и пожалей, а не пытайся найти логику в моих словах, только усложняет мне все! Я к тебе не для самокопания хожу. — Мы у тебя дома, дебил, — сидеть на полу возле дивана стало привычкой. — Надо купить коврик, пол твердый. — Жопу отъешь, и твердо не будет, — удар по лицу, но как всегда не больно. Такие душевные посиделки нравились обоим, хотя с виду и не скажешь. — Брось курить, во-первых. Во-вторых, скинь Женю на другого врача и навещай его как парень, глупо делать вид, что чувств нет. Похуй, как там Женя отреагирует, это для его же блага. Это надо было сделать с самого начала. — Я думал об этом, но ему будет обидно, наверное, я не знаю! Было бы правильнее не начинать это все вообще. — Нет, ты не прав. Ты влюблен, и он влюблен, почему не начать-то? Ты усложняешь все, а не я, — сигарету забрали и потушили, сделав одну тягу. — Чё за говно ты куришь. — Отстань от моих сигарет. — Запишу себе никогда не брать их, — для нее проблема решена, но Феде придется ещё долго думать над всем этим. Какой врач, как сообщить Евгению и сообщать ли ему лично, дождаться ли конца курса лекарств, как объяснить главврачу? — Кстати, где мой алкоголь? — В очень надёжном месте, не сомневайся. Выдам тебе бутылочку на ваше свидание с Женей, — точно, он ей не рассказывал. — Он очень быстро пьянеет, мы так первый раз и... Не то, что бы потрахались. — Он напился, а отсосал ему ты? Похоже на хуйню. — Я поддался моменту, но он сам сначала накинулся. —Мог бы сразу рассказать, а то сообщения "я ему отсосал" ну так себе в подробности окунается. — Сама не спрашивала, — хотелось что-то есть, но холодильник пуст, оба собирались в магазин. — Мне не слишком интересны подробности. У меня двадцатка. — Я и не рассчитывал на тебя, — она и так многим помогает, помочь с деньгами - самое малое, что он может для нее сделать. — Я все равно верну. — Будем опять друг другу по сотке перекидывать? — счастливых воспоминаний много, будто знакомы вечность, хотя они знают друг друга около трёх лет, не более.       Первая встреча была ужасная, если вспомнить, конец интерната и его первый пациент. Обшарпанная госклиника, старый диван, в котором пыли больше, чем сам диван весит, девушка напротив. — Это был прекрасный день, думаю, лучше уже не будет, вот я и решила убиться, но нет так нет, просто подожду другого прекрасного дня. — Обычно люди убивают себя, когда им очень плохо, — она была странной, отстраненной. — Странно это, последний день должен быть хорошим, он ведь последний, — не похоже, что она врёт, скорее говорит что-то очевидное для нее. — Хотя и разницы никакой, можно умереть в любой день, ничего ведь не изменится. — А как же родители? — Может они меня любят, но я их не очень. Тем более, что мне до них после смерти? Я то умру, и мне будет никак. Я не буду смотреть с небес на их страдания, и так далее, и тому подобное. — Это не первая попытка суицида, не так ли? — Не первая и не последняя, думаю? Хотя, зачем я спрашиваю. Это первый раз, когда я попала в больницу из-за этого, мне немного некомфортно, в прошлый раз это просто списали на отравление. — В прошлый раз это были не препараты? — Нет, это были наркотики, но меня даже на учёт не поставили. — Так ты наркоманка? — Нет, я хотела умереть, а не разлогаться заживо. Все ещё считаю утопиться самым надёжным способом, но я не могу вдохнуть воду, а выносливости всегда хватает чтоб заебаться и пойти домой. Думаю, не так уж я и хочу умереть. — Ты пролежала в коме больше двух дней. — Но не умерла! Хотя должна была, я превысила смертельную дозировку. В интернете одна ложь. — Была ли особая причина? — Говорю же, очень хороший день, самый лучший в моей жизни, ну и смысл жить дальше?       Странная, всегда была странной, никогда не понять ее мысли и действия, но в этом прелесть, она была летним морозом, январской жарой, ливнем в пустыне. Федя нуждался в таком человеке, хоть Даша в нем и не нуждалась, против она не была. Все равно мир скучен, зачем отказываться от развлечений.