Зверь

— За Разумовским зря посылали, быть беде, — старый воевода оправил усы и, кряхтя, подтянул пояс. Лето в Москве не баловало, в вечерние сумерки Фёдор Иванович надевал меховую накидку, погреть старые кости. — Завёл песню, сказки рассказывать, — молодой сотенный голова стрельцов махнул рукой. — В Новгород Малюта отправил лучших, они дело сладят. — В боярской думе я, читай, сорок лет уже, — Иванович приложил правую руку к сердцу и отошёл от открытого настежь окна, — я много чего повидал, многое слышал, и я тебе, как перед Богом, скажу: не путайтесь с рыжим бесом. Он, безродный подкидыш, такое состояние имеет! — Боярин грузно опустился на дубовую лавку и наклонился к молодому стрельцу близко, перстом указывая куда-то в расписной потолок: — Стыдно признать, почти ровно, как половина казны. Ежели так дальше пойдёт, Новгородом станет править, как настоящий Князь, как Строгановы на севере. — Он не подкидыш, боярин-батюшка ему грамоту жаловал, как собственному сыну, — молодец усмехнулся, в карих глазах блеснула непокорная искра. — На том и байкам конец. — Конечно, — Фёдор Иванович не стал спорить, но на правах царского дядьки мог себе позволить в рассуждениях больше: — а после двое его родных сыновей чума скосила, а на этом найденыше ни царапины. Проклятый он, нашли его в люльке на опушке, лесной он сын. Мать его русалка, а отец леший. Ты его хоть раз видел? Стрелец честно замотал головой из стороны в сторону, пытаясь сдержать смех. — А я видел, — старый воевода заговорщически понизил голос: — такая красота в нём не от Бога, мужчине негоже такой лик иметь. — Ладно, Фёдор Иваныч, будет вам. — Стрелец поднялся с лавки, поправляя алый кафтан. — Мы с вами уж точно знаем, что царь извести боярина хочет не из боязни перед нечистой силой. У нас в кремле цели приземлённые, мирские, всё о деньгах, да о власти. — Игорь, ты эти речи в наших стенах брось, — старик прищурился. — Не спасёт ни чин, ни родословная. — А я своё дело знаю, исполняю точно и говорю только правду, мне бояться нечего, — Игорь криво усмехнулся. — Конечно, пока царь чтит это в своих людях. — Нрав у тебя тяжелый, прямой, как кол, на какой тебя и посадят, — старик в сердцах стукнул кулаком по столу. — Учись мягкости, под царскую волю стелиться надобно. — Лестные уговоры, да медовые речи оружие жены, — Игорь нехорошо улыбнулся. Фёдор только покачал головой и решил говорить о другом: — Как слуга, которого я тебе давеча выхлопотал? Игорь запнулся, будто в горле карповая кость застряла, сразу отчего-то подумалось о речах своих да об оружии женском, уж кто точно умел под волю стелиться… — Дмитрий смышлён, но не нужно было, я всё сам привык. — Ты теперь голова сотников, ещё немного, и царь назначит воеводой, хоть один слуга тебе полагается. И только ли смышлён? — Фёдор Иваныч добродушно усмехнулся. — Парень что надо: расторопный, верный, да и поговорить с ним есть о чём, грамотен, даже греческий разумеет. — Спасибо, Фёдор Иваныч, верно говоришь, — взгляд Игоря стал непроницаем, он строго нахмурил густые брови. — Ну чего ты хмуришься так, словно грозовая туча, будто и впрямь грянет. — Фёдор Иваныч с улыбкой потрепал его по плечу и махнул в сторону двери. — Ладно, засиделись мы с тобой, друже, пора и на боковую. Как только стрелец добрался до ворот Кремля, свернул через кузнечный переулок и вышел на моховую улицу, небо раскроило пополам молния и грянул гром. Чистый летний дождь обрушился на московские улицы словно единый поток сквозь огромное сито. Игорь устало толкнул засов и ступил грязными сапогами на чисто подметённый пол терема. Дома вкусно пахло жареным мясом и хлебом. Дима читал. *** — Жечь и полонить! Они только это и умеют! Ненавижу, передушил бы всех, как собак, перерезал бы, как скот! Стулья врезались в стены, блюда летели со стола вместе со скатертью. Старая немка Маргарита, бывшая нянька барина, заламывала руки в углу и причитала «Отче наш» с мягким акцентом. Седые пряди выбивались из-под платка, она нервно смахивала их в сторону, перебирая узловатыми пальцами горошины чёток: — Сокол ты мой я’сный, Серёж’енька, да что ж’е это так’ое дела’ется!.. Да как же мы т’еперь… — А мы теперь, матушка, сами за себя, — боярин оперся руками о стол, тяжело дыша. Огненные пряди закрывали его лицо, искажённое гневом, струились по тонким плечам до самых локтей. — Быть безродным и богатым великий грех в Москве, вот они и посылают для очищения души моей своих цепных зверей, — он цедил каждое слово сквозь зубы, едва сдерживая злость. — Яким! Ты выставил дозорных вокруг дома? Кравчий показался в дверном проёме и сперва поклонился: — Первым делом, хозяин. — Хорошо, у них могли остаться сообщники в городе, этот беглец может их привести. — Он тяжело выдохнул, будто разом весь дух вышел, Сергей опустился на скамью и ссутулил плечи. Бледное лицо его походило на прекрасную фарфоровую маску, какие привозят купцы из далёкого Китая: — Ну что, Яким, снова мы в опале, не люб наш дом царю, отстранить хочет. Кравчий только пожал плечами: — То отстраняемся, то прислоняемся... Жизнь у нас такая. Сергей улыбнулся: — Весёлый ты мужик, Яким. — Оттого и долго живу. *** Возвращаться в Москву одному — невозможно. Малюта вздёрнет за дезертирство без дознания. Оставаться в Новгороде — тоже, нет-нет да кто-нибудь из городских, кто был сегодня на площади, опознает. Бежать? Так куда? В Выборг к Шведам? Не лучше. Волков медленно перебирал в голове возможности, просчитывал ходы, продумывал отход, но по всему получалось, что есть у него только один — с вершины лесогорка, сквозь разлапистые ветви ельника боярский белокаменный дом просматривался отлично. Привести боярина живым в Москву, исполнить приказ, оставить себе жизнь и положение. Ночь быстро окутала землю бархатным подолом, подбитым бриллиантовой россыпью звёзд. В узких окошках дома зажглись свечи, покои хозяина наверняка на южной стороне второго этажа. Пройти мимо охраны, забраться по стене вверх и поддеть ножом засов ставень для бывалого воина не трудно. Затем беззвучно спрыгнуть на дощатый пол, придержать одной рукой лампадку у образка, что качнулась от открывшихся ставень, и замереть. Замереть, словно дичи перед охотником. Боярин спал на правом боку спиной к окну. Кожа спины его была белее слоновой кости с россыпью золотых веснушек на плечах. Изгиб тонкой спины походил на стан молодой берёзки, золото волос, разметавшихся по подушке, жгло глаз. Волк бесшумно ступил на два шага к кровати и вытащил нож. Железо холодом обожгло длинную шею, медовые глаза, в обрамление неприлично длинных ресниц, мгновенно распахнулись. — Не кричи, бояре. Худо будет.