Зверь

Глаза его не зеркало души, а глухая стена: ни капли страха, ни крохи злобы. Смотрел он прямо и даже с сочувствующей улыбкой, будто и не дремал вовсе. — Убери нож, милый человек. Нельзя со мной в Москву, я тебя изведу. Боярин говорил просто, открыто. Но Волк нож не отнял. — Скажу московским — ты своих перебил, чтобы от деляка денег Разумовских больше кусок урвать, а если вздумаешь про арбалеты вспомнить, сам знаешь — твоё слово против моего. Я хоть безродный, но боярин, а ты кто? — Улыбка его превратилась в оскал, но даже он не портил тонких черт. — Пёс опричный? — Пёс, — мужчина согласился хрипло и тихо, нож надавил на жилку у кадыка под белоснежной кожей чуть сильнее, по острию скатилась алая жемчужина. — Потому, барин, не дразни чужого пса, а то кинется. — Кинется? — Светлые брови взметнулись вверх, юный боярин поддался навстречу, прямо под нож: — Сам не пойду, придётся меня вязать, как выйдешь через окно с телом на плече? А коли выйдешь, связанный пленник на поводке в городе привлечёт внимание, и даже если в твоём кармане грамотка на меня имеется — со связанными ногами до Москвы ковылять мне дней десять, не меньше, откуда деньги возьмёшь на еду, питье и ночлег? Ведь меня живым в Москву запросили, иначе ты б тут не любезничал. — Верно говоришь, живым и грамотка есть, в остальном промах, — широкая ладонь грубо сорвала рубаху и штаны со спинки стула у кровати и бросила боярину в ноги: — Пойдём через главные ворота, если кто из домашних ближе двух шагов подойдёт, — зарежу тебя, как кормовую свинью. — Пара сапог нашлась за тумбой, их опричник бросил к одежде поверх покрывала. — За воротами ждут две лошади, ещё семь минувшим вечером я обменял на хлеб, вяленое мясо и деньги. Эти лошади принадлежали моим людям, которые, вашими стараниями, теперь рыб на дне Ильменя кормят. — Он кивнул на резной шкап в углу покоев: — Надевай тёплый кафтан и не думай взбрыкнуть. Нижняя губа Сергея подрагивала от напряжения, дышал он теперь нервно и коротко, истаяла прежняя уверенность: — Лучников моих не боишься? — Так ведь ночь на дворе, — широкие скулы Волка впервые дрогнули от улыбки, — во дворе один факел горит, толку от них теперь. *** Пронзительные крики, молитвы, стоны долетали до самого верхнего купола храма. Будто пряничный домик, возвышались крашенные главки Василия Блаженного над серой грязью деревянной паперти. На дощатом помосте, согнутые пополам, кричали мужики и бабы, позади свистел прыткий хлыст. Солнце ярко золотило светлые вихры паренька, словно сусальным золотом, тот шёл быстро сквозь ревущую толпу, смотрел вокруг опасливо голубыми глазами, старался не оглядываться, прижимая к груди кожаную суму. — Эй, малой! — Возле самой паперти мужчина в красном кафтане Стрельца громко свистнул ему в спину. — Ты чьих будешь? Парень тут же остановился, отвесив поклон: — Грома, батюшка, за ним хожу. — Верно тебя приметил, передай Игорю: из Новгорода вести пришли, воевода к себе после вечерней просит. — Конечно, батюшка, — парень снова отвесил поклон и хотел уйти, но сердце его от жалости сжалось, всегда Димка не мог терпеть чужую боль. — А этих за что лубцуют, не знаешь? — За измену да долги, — мужчина огладил бороду и в шутку стегнул плетью землю, народ вокруг них в страхе разошёлся. Он оскалился: — вон ту дыбу видишь, новую? Дима кивнул коротко, во рту у него страшно пересохло. — Специально поставили для боярина Разумовского, как приедет, отведает нашего гостеприимства… — Постыдись, окаянный! — Из толпы на него с кулаками погрозила женщина в рябом платке, лицо у неё было круглое и изможденное слезами: — Не опричники чай, а всё туда же! Псы шелудивые! — Рот закрой, баба! Снова свистнул хлыст, Дима прижал суму близко к сердцу и побежал домой изо всех сил. Добежал, скинул лапти, бросил суму в горнице, рухнул на лавку и закрыл лицо руками. Из соседней комнаты донёсся приглушённый недовольный голос хозяина: — Димка, ты? За тобой там бесы гонятся?.. Дима не ответил, такой голос у него сейчас был, хуже младенца. Рыдания душили горло и сковывали стальным обручем грудь. В соседней комнате снова послышалось ворчание, затем стук сапогов, скрипнула дверь. — Димка, ты чего?.. — Не могу больше, может подамся обратно домой, в деревню, — Дима шмыгнул носом и ссутулил плечи. — Ничего доброго в Москве нет. Мужчина оправил рубаху на широкой груди и тяжело вздохнул, подобные речи в их доме были уже не впервой. — И как же, оставишь меня здесь, а сам в деревню сыр есть да цветочки нюхать? Дима стал чернее прежнего. Знает, с собой звать хозяина пустое. Ему ещё в Ливонии воевать, а коли уедет — дезертирство и смерть. — У нас один путь, надо грехи отмаливать. Свои и все, что вокруг, — в тонких пальцах показались любимые чётки. — Уйдём в монастырь, если совсем худо будет? Уйдём вместе? Игорь тепло усмехнулся: — Тебя, ангел, непременно возьмут, — он потрепал слугу по белоснежным кудрям. Такие голубые глаза верно только у ангелов и бывают. Да и молится Дима исправно, акафист читает ежедневно и службу никогда не пропускал. — А меня игумен с порога погонит, грехи не пустят. — Так я за тебя попрошу, — Дима чудесно улыбнулся и приластился к руке. — Человек ты хороший, я это верно знаю. — Ты знаешь и довольно, — Гром присел на лавку, придвинул к себе платок с краюхой хлеба. — Надо нам кухарку завести, на тебе слишком много хлопот, вот и маешься. Да и не мужское это дело — горшки ворочать. В глазах юноши зажглись озорные искры: — После моих рыбных пирогов да борща, сможешь чужую стряпню есть? — Верно, — стрелец усмехнулся, разламывая хлеб пополам, одну часть протянул слуге: — есть вести из кремля? *** — Да будь ты проклят, пёс поганый, и весь род твой! Да чтоб тебя чума скосила, медведи загрызли, чтоб ты в огне издох заживо, да чтоб… Чтоб… — Брыкался боярин знатно, но привязан был поперёк седла крепко. Коня с ним опричник вёл рядом с собой за уздцы. — Чтоб пусто тебе везде было! — Не язык у тебя, барин, а ядовитая игла, — Волк говорил размеренно тихо, всегда немного хрипло, будто вообще говорить не привык. — И с карой ты уж определись, столько раз умереть не смогу. — Только развяжи, и я тебе покажу, как сможешь! — Разумовский заметно выдохся, обмяк, огненные волосы закрыли его лицо, он свешивался с одного бока лошади, словно пленённая наложница. Такого обращения к себе боярин никогда не знал. — Хоть посади в седле по-человече! — Когда станешь говорить, как человек, а не по-собачьи гавкать, тогда и посажу. Разумовский и правда зарычал от бессильной злости, сплюнул и захрипел: — Остановись, пить хочу. — Я не твой слуга, чтоб воду подносить по первому зову. Сергей повернул голову, из-под золотых прядей блеснули злые глаза: — Но и не друг, чтоб я тебя просил дважды. Привалившись к дереву, Сергей жадно пил, перехватив бурдюк связанными руками. Опричник стаскивал с лошадей седло и размышлял: имеет ли его пленник взаправду потустороннюю силу. — Останемся здесь на ночлег. Мужчина развёл костёр, уложил вещи и дал лошадям воды. Сергей смотрел на него всё также, привалившись к дереву, не сдвинувшись ни на дюйм, усталость начинала брать своё. — Ты знаешь, что меня ждёт в Москве? Волк не ответил. — А тебя? Он посмотрел на боярина тяжёлым взглядом. Широкоплечая фигура его напоминала скалу, нависшую над огненным шаром костра. Лицо его было, наверно, красивым, с ровным носом и скулами, будто вытесанными греческими мастерами из мрамора, да только заросшим чёрной, как смоль, бородой. — Оба не знаем, — Сергей кивнул и устало запрокинул голову, ударившись затылком о сухую кору: — за что тебя судить должно, мне ясно, а за что судить меня будут, знаешь? Волк пожал плечами: — За измену. Много земель себе позволяешь. Разумовский усмехнулся горько: — Я скупаю земли, принадлежавшие тем, кто ныне враг государю. Скупаю, чтоб на их крестьян опричников не спускали, чтоб такие, как ты, не насиловали и не жгли, — боярин говорил без злости, усталость набрасывала на него свои медвежьи объятья. Он медленно проваливался в глубину тихого сна: — С тех земель и держим Новгородскую дружину против Шведов на границе, если я умру, чья рука их кормить станет?.. — А Новгородский князь на что? — Волк почернел хуже тучи. Сергей рассмеялся почти во сне, но приоткрыл глаза: — Да на что угодно, только не на войну.