Зверь

— В Новгороде неужто бунт? — Ещё какой, отправили три сотни стрельцов для усмирения. Говорят, бунтовщики тех опричников, что давеча посылали, прибили. — Чего тогда бунтуют? — Так ведь Разумовского не сберегли. — Он уж под кремлём, в клетке? — Нет, его и в Москве не видели. — Ну дела… Куда ж чёрт этого рыжего вынес… Двери открылись с премерзким скрежетом, в палату вошёл Фёдор Иваныч, рядом прямо ступал его выкормыш — Гром. — Фёдор Петрович, — Прокопенко кивнул князю Романову и сел подле, молодой стрелец остался стоять за его спиной. — Однако быстро у нас слухи в Москве расходятся. — Слухи, что дым: за ним и костра не видно, — Шуйский сощурился, будто в покоях и правда стоял дым коромыслом. — Вот мы с Фёдором Петровичем только что толковали о бунте. Думаем, дойдёт ли до Москвы Новгородская измена? — Не пори горячку, Вася, — старик отмахнулся, закашлялся, продолжил хрипло: — бунтуют не за царя, а за местного боярина. — Было б из-за чего шум поднимать, — Шуйский зло сплюнул на пол. — Одна грязь безродная. Игорь подал голос мирно, звучал он будто и без угрозы: — Иван Васильевич нынче безродных жалует, Малюта приближён ближе вас, да и Годунов теперь первый боярин, не гоже такие речи держать, когда до царя рукой подать. Шуйский ощетинился, светлые брови его сошлись на переносице: — Царь самодержавен, да бояре почище опричников будут. Сам знаешь, щенок. — Хорош пугачами меряться, — Прокопенко повысил голос, что делал крайне редко. — Мы здесь не за этим. Романов согласно кивнул: — Не доглядели мы. Малюта быстро распорядился за Разумовским ехать, до нас весть дошла слишком поздно. — Есть такие люди, каких трогать не следует. Дело не в деньгах, хоть состояние его действительно огромно, но в том, что эти деньги держат. Для Новгородских вотчин — Сергей единственный воевода и князь, его уважают, слушают. — Говорил Фёдор Иванович без удовольствия, но из песни слов не выкинешь. — Новгородский народ вольнолюбив, он ещё помнит время республики, для них такой произвол без суда и следствия, всё равно что пощёчина. — Ничего, поропчат и забудут, — Шуйский откинулся спиной на стену позади него и закинул на стол ноги в красных сапогах с тяжелыми каблуками. — Стрелецкие сотни их к следующей седмице убедят. — С ними опричников снарядили, выжгут весь город и все близ деревни, — Гром чудом держал лицо, злость его переполняла страшная. — С этим уже ничего не поделаешь, но чтоб после такой бойни народ к шведам на поклон не подался, понадобится пряник, да послаще. — Возвращать Новгороду республику никак нельзя, ослабеем в глазах соседей, — Фёдор Романов хмуро сложил руки на широкой груди и тяжко вздохнул. — А что Разумовский, жив ещё? — Кто знает, пропал прошлой ночью, — Фёдор Иваныч развёл руками. — Но коли жив, у нас на него большие планы имеются. — Знаю, что задумал, старик, — Василий растянул рот в широкой улыбке, он наклонился вперёд, облокачивая локти на стол: — и как бы нынче в кремле не жаловали безродных, — Шуйский зло зыркнул на Грома, — а бояре его не признают. Да и Царь Разумовского не привечает, больше того, — боится… Гнить ему на дыбе, если в Москву сунется. — Этого и нужно избежать, — Фёдор Иваныч наклонился ему навстречу: — всеми силами. — Я отправил своих людей на обыск уездов, застав и переправ. — Гром подошёл ближе к столу, от него будто исходила гнетущая подчиняющая сила. Брови чёрные он хмурил грозно: — Дайте наказ своим, коли увидят — доставить в Москву живым, и не к Малюте, не к Басмановым, а к нам в руки. — Будет рыжий бес теперь наградным колечком, — кривляясь, пропел Шуйский, но, тяжело выдыхая, кивнул: — Добро. Романов кивнул следом, Фёдор Иваныч оглядел всех долгим взглядом и, наконец, произнёс: — Разговор, что был в этой комнате, этих стен не покинет. *** К утру холод от земли сделался совсем лютым, Сергей еле разжал окоченелые пальцы и поднёс к белым губам. — Как там тебя по имени? — Сипло протянул Разумовский. Как только он открыл глаза, сразу увидел знакомую широкую спину у углей костра, тот будто и не спал. — Зачем тебе, — опричник поднялся, отряхнул ноги от жухлой листвы. — Псом меня называешь. «Уж больно для пса недружелюбен, — с кривой ухмылкой подумал боярин, с трудом поднимаясь с земли, — скорее волк». — Так ведь и псы клички имеют. Мужчина усмехнулся, накидывая обратно на лошадей седло: — Олегом кличут. Рядом послышались громкие голоса, нарастающий цокот копыт: по тракту, в верстах пяти от них, двигались конники — на слух человек семь-десять. Говорили громко, не скрываясь, слышался звон дорогих стремян и сабель. Сергей было дёрнулся, как дичь в капкане, но, поймав ледяной взгляд Олега, тут же осел. Всадники проскакали мимо в направлении деревушки, которую они проехали этой ночью. — Это глухие места, откуда здесь стрельцы, да ещё и целая десятина, — Волк посмотрел на пленника крайне внимательно, будто тот точно знал. — Может, у меня есть в Москве друзья, сторонники, — Сергей издевательски тонко улыбнулся, он знал, о чём думал опричник, и почти кокетливо заправил длинную прядь за ухо: — может, приведёшь меня в столицу на поводке, а они тебе за это… — Тонкий палец с перстнем красноречиво скользнул по белому горлу. Если Волк и убоялся, то виду не подал. Он плавно вытащил из-за пазухи короткий нож: — Не играй со мной, птаха. — Стальной конец мазнул по белоснежной щеке, Разумовский даже не дёрнулся, сжав губы в тонкую линию. — Я тебя насквозь вижу. — И чего видишь? — Сергей оскалился, будто дикий зверь. Он привык к ядовитым словам, к нему с малолетства только так и обращались, но Волк улыбнулся и сказал странно: — Силы в тебе много, — шершавый палец скользнул вдоль розовеющей царапины на гладкой щеке. — А по силе и пытка будет. В голову ударила кровь, зашумела, Сергей отшатнулся назад. — Что за взгляд у тебя, боярин, будто не в палатах рос, а со зверьми, — Олег отрешенно присвистнул, странный этот Разумовский, высокородный, красивый жуть, а взгляд затравлен. — Звери, живя с людьми, становятся ручными. Люди, общаясь друг с другом, становятся дикими, — Сергей, шипя, сдвинул веревки на руках с натёртых до крови ран. — Гераклит. Олег одним движением разрезал путы ножом. — Книжки мудрёные читаете, языков не меньше шести ведаете, а всё грызётесь, как звери. Что толку? Разумовский размял кисти и устало выдохнул: — Никакого. Олег вернулся к лошадям, оправил сёдла, закрепил тюки и воду. — Нынче проскачем весь день, затемно остановимся на постоялом дворе, если будет морозно. Тогда ты, барин, прикинешься больным проказой, лицо вымажешь глиной и скроешь платками, коли скажешь чего лишнего на дворе, — он легко запрыгнул в седло и протянул пленнику руку, приглашая сесть рядом: — убью и снесу в Москву твою рыжую голову в мешке. Разумовский кисло скривил лицо, но руку принял. *** Ночью землю сковал тонкий иней, первая травка застыла лазурным хрусталём. Корчмарь вышел до ворот в одной рубахе, обхватив себя руками поперёк туловища: — Да иду, иду! — Пыхтя, приговаривал он, семеня по двору в худых лаптях. — Кого ещё принесло, мы до рассвета новых постояльцев не берём! — Мил человек, с самой Костромы идём, дай две койки, жалко тебе, что ли? В общей комнате натопили жарко, от духа людей воздух был совсем спёртый. По лавкам сидело стрельцов больше десятка, да несколько простых мужиков. — Осталась только пшенка с грибочками и квашеная капуста. Новый постоялец кивнул. То был мужчина высокий, черноволосый, со жгучим взглядом. — Неси, хозяин. — А этот, юродивый твой? Второй, закутанный в серое тряпьё так, что только глаза видно, возмущенно фыркнул, мужчина усмехнулся: — Неси два, хозяин, и квасу. За общим столом с длинной скамьёй давно шёл разговор, немолодой стрелец в расстёгнутом красном кафтане говорил возбуждённо, то и дело размахивая кружкой, полной браги: — Царь скоро преставится, точно вам говорю. Когда из Москвы уезжали, сутки уж двое назад, совсем плох был. В кремль ведунью звали, а та ведунья моей свекрови сестра, так что я надежно знаю — сегодня, завтра, помрет. — Как Фёдор-то править будет? — Мужик справа от стрельца покачал головой: — Даст Бог милостиво… — Кончено, ждите, — второй стрелец помоложе ухмыльнулся в свою кружку. — Годунов даст ему на трон сесть, как же. Всех изведёт, да сам сядет. Пожилой с брагой отвесил ему подзатыльник: — Язык у тебя, Ваня, помело. — Добрые люди, а вы здесь по службе? — Новый постоялец разломил хлеб и дал половину своему спутнику в лохмотьях. Мелькнула белая ручка, будто женская. Молодой стрелец быстро смекнул и улыбнулся: — По службе, друг, по службе, — его улыбка стала ещё шире. — А ты чего там девицу прячешь, мы, чай, не разбойники, не обидим. Чернобровый брякнул ложкой о дно тарелки с кашей, попробовал, пожевал, взял ещё: — Это брат мой, проказой болен, едем в Москву к знахарю, авось поправит ему лицо, а то окосел страшно. Брат издал странный звук, то ли хрип, то ли возмущённый стон, но, словив под столом удар в колено, затих. — Да видел я ручку белую, уж такой ручки у крестьянки не будет, — на молодого стрельца с интересом обернулись ещё трое подле. — А глаза-то погляди какие, с норовом девка у тебя? — Он рассмеялся и заговорил скоро, вполголоса: — знаем мы, как нынче сестриц и дочерей от опричников на трактах в пути прячут, так мы-то государевы слуги, нас бояться нечего. Говорил парень одно, а глаза масляные обещали другое. Старик снова отвесил ему крепкий подзатыльник, голос его, несмотря на хмель, стал звучным и властным: — А ну цыц! С такими повадками боярина в жизни не сыщем, а коль вернёмся в Москву с пустыми руками, Гром с нас три шкуры сдерёт! — У Грома на службе будете? — Мужчина замер и перевёл на старого тяжелый взгляд чёрных глаз. — У его милости, — вздохнул старик и перекрестился. — И что же, — Постоялец будто оттаял и снова начал хлебать пшёнку с грибками. — Ищете для него кого? — О том говорить не велено, — подал голос стрелец, что сидел поодаль. — Кушай, мил человек, да помалкивай. К полуночи новый постоялец со спутником, закутанным в оборванные тряпицы, двинулся по скрипучей лестнице на второй этаж в маленькую каморку за пять копеек. Когда они были уже на середине лестницы, им в спину разорался немало набравшийся молодой стрелец, говорил он на мерзкий манер, растягивая гласные: — Эй, красавица! Да не прячь стыдливо личико, я ж вижу, что сама хочешь — лучше приходи ночью на задний двор, уж я тебя не обижу, уж я тебя побалую!.. *** — А этот как ходит? — Дима сосредоточенно вертел в руках фигурку. — И что это за зверь чудной?.. Игорь широко улыбнулся. Печка отдавала последний жар, за окном давно стемнели густые сумерки, взъерошенный Димка сидел подле него и было так покойно, так мирно. — Это слон, водится он в самых жарких странах на юге, а ходит по диагонали: — длинным пальцем Игорь провёл по доске линию вдоль по чёрным клеткам. — Им хорошо отрезать пути отхода, — сразу смекнул белокурый. — Тогда ферзь сможет нанести удар. — А ты будешь страшным противником, — усмехнулся Гром, расставляя фигуры. Дима смутился, даже будто расстроился, пожевал нижнюю губу и вздохнул: — Не хочу быть противником, хочу союзником. Игорю всё в жизни досталось не просто, сколько пота и крови он пролил, чтобы занять своё положение, чтобы заслужить доверие, вернуть славу и деньги своей древней, но обнищавшей за последние поколения, фамилии. А Димка достался просто. Постучал полгода назад в дверь терема, мол, так и так, Фёдор Иваныч приставил, буду служить. И получил Игорь не службу, а дружбу. Настоящую, какую и не знал, что бывает. — Хочешь сыграем на желание? — Игорь озорно подмигнул. Дима покачал головой: — Азартные игры грех, сам знаешь. — Всем ты хорош, Дима, — Гром устало вздохнул, — да больно набожный. — Разве это худо? — Дима сразу надулся, скрестив руки на груди. В дверь с грохотом постучали, оба вздрогнули. Димка шустро спрыгнул с печи босыми ногами на холодный пол, поднёс барину сапоги и кинулся открывать. — Дурные вести, — сотник остановился в дверях не разуваясь, на лице его лежала темная печать. *** Запах тяжелый, стальной, будто и на ощупь вязкий. Сергей вдохнул полной грудью и проснулся ещё до того, как чужая ладонь коснулась его плеча. — Собирайся, едем. — Уже? Сейчас часов пять утра… — Боярин сощурился и в полумраке каморки заприметил, что руки Волка все красные, и на щеках и лбу его бордовые брызги, и нож свой он любовно обтирал какой-то тряпицей. Разумовский подошёл к нему мягко, будто кот, бесшумно ступая по скрипучим половицам: — Всех? — Одиннадцать и воевода. Рыжий улыбнулся. Олег смотрел на него без понимания, откуда эта улыбка? Почему не испуган, отчего нет ужаса в медовых глазах? Почему не зол? — Я не привычен, чтоб меня, как раба, по дорогам в мешке возили, — Сергей подошёл ещё ближе: — а ты, чтоб за твои чёрные дела тебя благодарили, а я скажу: — он наклонился ещё ближе, и теперь можно было свободно рассмотреть губы алые и ресницы длинные, алмаз и в грязи блестит. — Спасибо. — Улыбнулся он впервые без издевки и сжал сильное плечо опричника до синяков: — И за что мы друг другу достались? Волк усмехнулся и стёр кровь со лба тыльной стороной ладони: — За грехи наши, боярин, и преступления.